Колево: Инструкция по самоуничтожению

Тишину, в которой ещё не улеглось дыхание Фереса, нарушило появление некой сущности в дверном проёме.

Оттуда, где полчаса назад тело Супитурника пробило раздвижные створки насквозь, потянуло холодом. Не сквозняком с улицы — чем-то иным, суррогатно-ледяным, будто сама атмосфера вокруг проёма решила понизить себе градус на пару делений просто из вежливости к чужому горю.

Оба — и Ферес, и Супитурник — синхронно повернули головы на звук лёгких, почти невесомых шагов.

— У вас всё нормально? Почему дверь выбита? — раздался голос. Тихий, спокойный, убаюкивающий — из тех голосов, что действуют на нервную систему успокаивающе даже когда задают тревожные вопросы.

— Ланви... — выдохнул Ферес и машинально вскинул руку в низком, грубоватом приветственном жесте — жесте, которым обмениваются не столько друзья, сколько люди, слишком уставшие, чтобы придумывать что-то более вежливое.

Он забыл, что в этой самой руке всё ещё держит письмо.

Конверт — тот самый, который он минуту назад с криком порвал и бросил на пол, — выскользнул из разжавшихся пальцев и упал вниз. К своему же порванному близнецу.

Тишина, повисшая после этого падения, была совсем другого сорта, чем прежде. Это была тишина осознания.

Под ногами Фереса теперь лежало два письма. Одно — располовиненное, с ровным, будто вырезанным лазером стыком. Другое — целое, невредимое, идеально пропечатанное зелёным воском с инициалом «М». И оба они были абсолютно, до последнего волокна бумаги, идентичны.

Картина складывалась в одно ёмкое слово: приплыли.

В дверном проёме, тем временем, стоял невысокий юноша в толстовке глубокого ультрамаринового цвета — снежинки на ткани при определённом угле обзора вдруг обретали объём, будто действительно готовы были упасть и растаять на плече. Пепельно-белые волосы средней длины были небрежно собраны в низкий хвост на затылке; чёрные штаны с синим градиентом у щиколоток выглядели в этой напряжённой обстановке до абсурда умиротворяюще — будто одним своим присутствием этот человек замораживал конфликты за их ненадобностью.

Ланви чуть приспустил на переносице очки с тёмно-синими линзами в овальной чёрной оправе — жест скорее любопытства, чем недоверия — и продолжил, окинув взглядом разгромленный проём и двух напряжённых мужчин перед собой:

— Может, в бильярд сходим? Или, судя по вашей атмосфере, тут скорее нужно траурный вечер организовывать.

— Некогда нам в игры играть, — пробасил Супитурник, поднимаясь из-за котацу и на автомате поправляя пиджак. — Я должен узнать, что случилось с Хотяном.

Он развернулся и направился в сторону ванной комнаты, не удостоив ни ученика друга, ни самого друга даже беглым взглядом — будто в комнате, кроме него и его собственных мыслей, никого больше не было.

Ланви проводил его взглядом, полным тихого беспокойства, а затем перевёл внимание на Фереса — точнее, на два конверта у его ног.

— От кого письма? — спросил он, скрестив руки за спиной и склонив голову набок с тем самым детским, почти музейным любопытством, с каким разглядывают экспонат за стеклом.

Ферес, всё ещё немного дезориентированный последними десятью минутами своей жизни, опустил взгляд на бумагу у своих ног, будто видел её впервые.

Маленький белый конвертик. Печать зелёного воска. Буква «М».

— Погоди, а это что за письмо? — пробормотал он себе под нос и, не особо задумываясь, буквально всучил один из конвертов в руки подошедшему Ланви — тихий, полусдавленный то ли всхлип, то ли вздох от неожиданности стал единственной наградой за такую бесцеремонность.

Сам он, впрочем, уже наклонился за вторым — разорванным.

Две половины. Стык между ними был безупречно ровным — таким ровным, что напрашивалось сравнение не с обычным разрывом, а с разрезом, будто бумагу рассекли не пальцами, а тонкой струёй воды под чудовищным давлением. Хотя как тут не возразить: бумага бы промокла, стык оплыл и размяк. Верно. Но что, если бы на месте бумаги оказались мы? Не конкретно люди — сама концепция чего-либо, обладающего разумом и целостностью. Расщепи такое ровно посередине — и как будет выглядеть этот срез?

Мысль ускользнула, не дав себя додумать. Ферес приоткрыл конверт с той стороны, где проходил разрыв, и заглянул внутрь.

Пусто. Ни строчки, ни клочка — только пустая обёртка той же фактуры, с той же печатью, только расколотой на осколки зелёного воска, устилавшие пол. Отправитель значился тем же: Осёмская улица, 104. Никакого «Хотринса» в подписи не было и в помине.

«Какой идиот вообще придумал название для этой улицы», — раздражённо подумал Ферес, потирая виски. Голова начинала гудеть — то ли от концентрации, то ли от общего количества чертовщины, случившейся за одно утро.

— Слушай, Ферес. Что вообще происходит с Супиком? У него что-то случилось? — Ланви смотрел на него снизу вверх с той особенной, почти карикатурно трогательной обеспокоенностью, что делала его в этот момент похожим на встревоженного персонажа дорогой мелодрамы.

— С супом ничего не случилось. Он на кухне до сих пор стоит, — совершенно искренне не понимая, о чём вообще речь, ответил Ферес, вытаращив глаза с выражением человека, которому только что задали загадку на языке, которого он не знает.

Ланви смотрел на него ещё секунду — долгую, внимательную, полную того особого сочувствия, с каким смотрят на щенка, впервые увидевшего собственное отражение в зеркале, — а затем молча кинул конверт обратно в руки Фереса.

— Пойду доем суп. Не зря же я его весь день варил.

Это были последние слова, сказанные им в этой сцене. Он просто развернулся и вышел, оставив Фереса стоять посреди зала с двумя письмами в руках — одним разорванным, другим целым, но уже слегка помятым, будто оно успело за это время пережить собственную маленькую драму где-то на периферии реальности.

За окном по-прежнему пели птицы — вернее, судя по интонациям, скорее переговаривались о том, какие все вокруг наркоманы и проститутки. Журчал фонтан. Стены додзё стояли ровно, будто и не корчились полчаса назад в багровых судорогах. Но что-то явно произошло. Произошло ли это в стенах додзё или где-то глубже — в тех местах, куда обычно не заглядывают даже сами герои, — это станет ясно немного позже.