Колево: Инструкция по самоуничтожению

Тридцать минут спустя после инцидента с девушкой-курьером додзё выглядело так, будто ничего и не случилось. Разве что дверной проём зиял пустотой вместо створок, да у Супитурника на плече подсыхало неопровержимое доказательство того, что птицы всё-таки способны на месть.

За котацу с подогревом сидели две фигуры. Бог сражений и Раскат грома. Оба напряжены — но по совершенно разным причинам, и оба это прекрасно понимали, что делало тишину между ними только гуще.

Уже минут пять единственным звуком в комнате оставалось тихое бульканье фонтана на территории додзё — звук, который в любой другой день успокаивал бы. Сегодня он просто отсчитывал секунды.

— Он был мне другом, — неожиданно произнёс Супитурник. Пальцы в чёрной перчатке медленно ощупывали край конверта, будто письмо было не бумагой, а чем-то хрупким и живым, способным рассыпаться от неосторожного касания.

— Мы были лучшими.

Пауза.

— Мы были вместе.

Пауза, длиннее прежней.

— Мы были едины.

— Нас нельзя было сломать.

Фразы падали одна за другой, ровные и короткие, как строки эпитафии. Человек, произносивший их, ещё час назад с гордостью носил титул Бога сражений — сейчас же от бога в нём не осталось ничего, кроме позы. Внутри сидел потрёпанный, до костей вымотанный собственной памятью человек.

— Достаточно, — сказал Ферес.

Он подвинул к наставнику бутылку воды, стоявшую на столе — не потому что вода могла хоть чем-то помочь, а потому что руки требовали занять себя хоть чем-то, лишь бы не сидеть без дела перед этим зрелищем.

«Забудь о нём. Он не стоит твоих усилий. Тебе он не нужен — ты полноценен и без него».

Слова уже выстроились у Фереса на языке, готовые вырваться наружу — резкие, честные, ровно такие, какими он привык резать чужие сомнения. В любой другой день, с любым другим человеком, он произнёс бы их без колебаний: тот, кто горюет о прошлом вместо того, чтобы идти вперёд, в его личной системе координат был попросту слаб.

Но он промолчал. Даже его надменное нутро не решилось сказать это вслух — не этому человеку. Не тому, кто когда-то подобрал заплаканного, обозлённого на весь мир мальчишку и превратил его в того, кем он был сейчас.

Тишина вернулась. Неловкая, тяжёлая, набухшая невысказанным.

— Ты не поймёшь, — прошептал Супитурник, не поднимая глаз от письма, которое продолжал вертеть в ладонях снова и снова, будто надеясь вытрясти из бумаги ответ.

И в этот момент додзё начало меняться.

Сперва — звук. Снаружи, со всех сторон одновременно, будто источник находился не в конкретной точке, а в самом воздухе, родился металлический гул. Лязг, зацикленный и разогнанный до почти нечленораздельного визга — «Клагг… Клагг… Клагг…», ускоренное в миллионы раз эхо чего-то, что билось где-то за пределами слышимого мира.

Ферес взглянул на наставника — и увидел не его.

— Кем ты стал... — пробасил он, убирая с лица упавшие золотые пряди резким, злым жестом.

Небо за стенами додзё стремительно теряло привычный летний оттенок, наливаясь багровым, переходящим на грани в белёсую пустоту. Тонкие деревянные стены, обычно пропускающие свет мягким рассеянным пятном, начали сочиться густой багрово-чёрной жижей — она проступала сквозь текстуру дерева, как проступает кровь сквозь бинт, не капая, а именно сочась, неумолимо и медленно. С потолка потянулись вниз то ли обрывки чего-то абстрактного, то ли — и это было куда хуже — человеческие конечности, лишённые всякой логики происхождения.

— С МЕНЯ ЭТОГО ХВАТИТ! — взревел Ферес.

Он не думал. Резким выпадом руки он вырвал письмо из ладоней наставника, одним движением махнул через котацу и оказался в центре зала — там, где багровая жижа со стен уже дотягивалась щупальцами до пола.

Настил под его ногами покрылся трещинами, разбегающимися от центра, как трещины на льду под ударившим по нему кулаком.

Супитурник дёрнулся следом — не телом, а всем существом, — но не сдвинулся с места. Его взгляд был взглядом человека, у которого на глазах держат заложника: рука вытянута в сторону письма, но каждый мускул кричит, что вмешаться сейчас — значит всё потерять. В его глазах не осталось ничего, кроме голого, беззащитного отчаяния — и где-то под ним, тише, стыднее — ощущение того, что он теряет последнее достоинство прямо на глазах у собственного ученика.

— ДОСТАТОЧНО! — выкрикнул Ферес и порвал письмо пополам.

Он бросил обе половины на пол.

За стенами додзё раздался единственный, короткий раскат грома.

И всё оборвалось разом.

Пол никогда не покрывался трещинами. С потолка никогда не свисали конечности и абстрактные силуэты. Небо никогда не было багровым — сейчас за окном висело всё то же выцветшее летнее марево, будто оно и не думало меняться. Остался лишь один звук — короткий, ровный, одиночный лязг металла о металл, — а затем стих и он.

Додзё снова было додзё. Обычным. Скучным. Целым.

Супитурник смотрел на своего ученика и спрашивал себя: это правда мой ученик? Мысль мелькнула и тут же погасла — он отбросил её, силой возвращая себя в настоящий момент.

Он вдруг понял, что глаз болезненно затёк. Последние тридцать секунд он не моргнул ни разу. Диадема на голове молчала — Валькирия, видимо, тоже не находила, что сказать. Ферес стоял неподвижно посреди зала. Супитурник сидел и смотрел на него.

Он решил моргнуть.

Одно короткое движение века. Базовая функция тела, о которой человек вспоминает лишь тогда, когда забывает её выполнять. Вниз. Вверх.

И в этой крошечной паузе темноты — целая вечность на подумать.

Когда взгляд Супитурника снова сфокусировался на Фересе, первое, что он увидел, — письмо. Целое, невредимое, зажатое в руках ученика.

Он моргнул ещё раз, будто проверяя зрение, и опустил взгляд ниже, к ногам Фереса.

Там, на полу додзё, лежало письмо. Разорванное на две ровные половины.

То самое письмо. Которое Ферес только что порвал и бросил вниз.

Супитурник перевёл взгляд обратно — на руки ученика.

Письмо было целым.