Колево: Инструкция по самоуничтожению

Лето в этом году решило быть пасмурным из принципа. Тучи шли плотным караваном, слипаясь друг с другом в подобие бескрайнего воздушного океана — с высоты птичьего полёта, наверное, красиво. Снизу же, из додзё, это выглядело так, будто небо забыло помыться.

На черепичной крыше, как обычно, дежурил птичий патруль — три вороны с тем особым прищуром, который бывает только у существ, повидавших слишком много и решивших больше ничему не удивляться. Внизу, в главном зале, у них была на редкость благодатная почва для наблюдений.

— ...ПРИМЕРНО ЧТО-ТО ТАКОЕ ОН И СКАЗАЛ МНЕ. А потом пропал, — Супитурник поправил галстук своего безукоризненного костюма-тройки тем движением, каким серьёзные люди поправляют галстук перед серьёзным разговором. — Признаюсь, Фер, я до сих пор в шоке от его мыслей. Даже не до конца их понимаю.

Секунду это звучало почти как исповедь.

— Погоди, сейчас продолжу...

Рука в чёрной синтетической перчатке спокойно, деловито, без единой капли смущения потянулась за спину. Пальцы поймали ткань штанов и одним решительным рывком освободили то, что требовало немедленного освобождения. Жопа зажевала трусы — с этим фактом мироздания не поспоришь, его можно только пережить, и Супитурник пережидал его прямо здесь, посреди додзё, с той же невозмутимостью, с какой другие люди отгоняют комара.

Ферес наблюдал за этим ритуалом с лицом человека, у которого на глазах рушится последняя вера в высшие силы. Он сидел, скрестив ноги, и вёл маслом чоджи по лезвию своей безгардовой катаны — движение выверенное, почти нежное, будто он полировал не оружие, а нечто куда более святое. Золотые пряди падали ему на лицо; он сдувал их коротким выдохом, не отрываясь от клинка.

— Наставник, вы выглядите как чёртов идиот, — произнёс он наконец, без всякого пафоса, буднично, будто констатировал погоду. — Когда вы наконец станете серьёзным? Я учусь у вас, потому что однажды увидел то, чего мои глаза раньше не улавливали. То, чего я никогда прежде не видел. А сейчас я вижу, как этот же самый феномен стоит и — буквально, и фигурально — чешет жопу. В чём тут шутка, наставник? Я правда хочу знать.

Он вложил катану в ножны так же аккуратно, как достал, опустил её на пол додзё — с почтением, с каким кладут не оружие, а часть себя, — и поднялся.

— С меня хватит. Спарринг. Сейчас.

— О-о-о, узнаю эту ярость! — просиял Супитурник, будто и не расслышал ничего из сказанного, кроме тона. — Ты прямо как Хотринс. Такой же целеустремлённый. Такой же...

Он не договорил.

Слово застряло где-то на полпути, и руки безвольно опустились по бокам — будто он потянулся за чем-то на полке и обнаружил, что полка пуста. На долю секунды его лицо, обычно такое живое, такое готовое улыбаться или орать одновременно, замерло совсем неподвижно. Так замирают люди, которых окликнули по имени человека, которого больше нет рядом.

Хотринс пропал несколько месяцев назад. Не уехал, не поссорился, не пропал без вести в том смысле, в каком это бывает — просто исчез, будто кто-то аккуратно стёр его ластиком из мира, оставив вмятину в форме человека. Полиция развела руками. Друзья — тоже. Ни следа, ни звонка, ни прощального сообщения. Только дыра, которую Супитурник таскал с собой изо дня в день, как таскают камень в ботинке — вроде и не мешает идти, но каждый шаг об этом напоминает.

— Пора кончать с этим, наставник, — так же монотонно, без явного нажима, повторил Ферес, вставая в низкую боевую стойку напротив мастера, который потерялся где-то в собственной голове и явно не собирался оттуда возвращаться по расписанию.

В эту секунду в дверь додзё постучали.

Не грубо, не робко — ровно, размеренно, будто кто-то отбивал метроном специально для того, чтобы не показаться ни слишком навязчивым, ни слишком нерешительным.

— Простите! Господин Супитурник здесь живёт?

Голос был женский, молодой, слегка запыхавшийся — как у человека, который весь день бегает по адресам с сумкой на плече.

«Курьер», — сложилось в голове Супитурника раньше, чем он успел подумать это осознанно. Мысль пришла сама, аккуратная и готовая, будто её выдала не голова, а рефлекс.

Расфокусированный взгляд Бога сражений тут же собрался в точку. Он развернулся к дверям и сделал шаг — забыв, напрочь забыв, что секунду назад его вызвали на бой человек с обнажённым клинком в руке.

Это была ошибка. И тело почувствовало её раньше разума — тяжестью на загривке, тем самым звериным чувством, которое подсказывает: сейчас случится что-то, чего лучше было не игнорировать.

Ферес не терпел, когда его игнорируют.

За долю секунды он оказался позади наставника — без разгона, без предупреждения, просто был там, где секунду назад была пустота, — и коротким, злым, идеально выверенным ударом ноги отправил Супитурника точно в раздвижные двери додзё.

В полёте, за те доли секунды, что у него оставались до столкновения, Супитурник успел осознать главное: по другую сторону двери стоит гражданский человек. Дальнейшее произошло почти на автопилоте — тело, натренированное годами, сгруппировалось само: руки и ноги растопырились в стороны, превращая летящего мужчину во что-то среднее между пушечным ядром и человеком, отчаянно нуждающимся в объятиях. Он пробил собой дверной проём, поймал курьера в захват, смягчающий удар, и кувырком унёс их обоих в кусты у входа, аккуратно предназначенные додзё именно для таких случаев — хотя вряд ли садовник, высаживавший их, представлял себе именно эту сцену.

— ИЗВРАЩЕНЕЦ! ОТПУСТИТЕ МЕНЯ!

— Не теряйте концентрацию, наставник, — холодно бросил Ферес, выходя из обломков двери с таким видом, будто ничего экстраординарного не произошло.

А затем он увидел то, что творится в кустах, и даже его каменное лицо дало трещину.

Супитурник — великий Бог сражений, живая легенда вольных боевых искусств, наставник додзё — навис над незнакомой девушкой, вжав её в примятую траву. Руки курьера были задраны вверх в жесте капитуляции, на лице читалась смесь искреннего недоумения и того самого кровавого заката, что бывает только в дешёвых дорамах. В расширенных от шока зрачках на миг мелькнуло что-то очень похожее на синий экран смерти.

— Наставник... Я такого от вас не ожидал, — только и выдавил Ферес, вся серьёзность которого испарилась без следа.

— Pathetic, — констатировал он полминуты спустя, доставая воображаемую сигарету и с философским видом закуривая её, привалившись плечом к искорёженному дверному косяку.

Сам Супитурник, впрочем, был потрясён не меньше — но не девушкой и не позой, в которой он оказался.

В пяти сантиметрах над её головой, наполовину зарывшись в примятую траву, лежало письмо. Мелкий, аккуратный шрифт на уголке конверта был виден даже отсюда. Супитурник прочитал имя отправителя — и застыл так же намертво, как секунду назад застывал Ферес.

Хотринс. Тот самый пропавший друг.

— Простите! Я всё компенсирую вам! — выпалил он, глядя на девушку разве что мельком, и принялся неуклюже слезать с неё — торопливо, невпопад, зацепив коленом одну из её форм, весьма достойных отдельного упоминания в другой, менее катастрофической ситуации.

Девушка ойкнула и осталась лежать в траве с лицом, на котором крупными буквами читался единственный вопрос: что вообще сейчас произошло с её жизнью.

Супитурник поднялся, схватил письмо обеими руками и впился в него взглядом, как будто оно могло раствориться, стоит моргнуть.

— Хотян... это ты? — тихо, почти по-детски пискнул он — голосом, совсем не подходящим к его массивной фигуре в идеально скроенном чёрном костюме.

Он вгляделся снова, чтобы удостовериться, что не обманулся, не выдал желаемое за действительное.

— Отправитель... Осёмская улица, 104?! — Он моргнул. Прочитал ещё раз. — ЭТО ЖЕ АДРЕС МОЕЙ МАТЕРИ!

Этот вопль улетел далеко за пределы додзё, ударился об окрестные крыши и, кажется, даже спугнул пару облаков. Птицы на черепице синхронно повернули головы и одновременно покрутили крыльями у виска — жест, красноречивее любых слов сообщавший: «сразу видно, злоупотреблял чем-то тяжёлым».

С головы мастера отозвался холодный, безупречно ровный женский голос — серебристо-белая диадема с лаконичным звёздным узором, известная как Валькирия, явно не улавливала причину паники своего носителя, но исправно предлагала единственное решение, которое умела предлагать в подобных случаях:

— Господин Супитурник, ваши показатели кортизола зашкаливают. Рекомендован отдых сроком в два рабочих дня. Составить график?

— Валькирия, отмена. Отдых мне не нужен. Я...

Он оборвался на полуслове, снова и снова возвращаясь взглядом к конверту, будто надеясь, что при пятом прочтении там появится что-то ещё. «Но здесь же был Хотринс», — беззвучно повторял он себе, и от этой фразы каждый раз становилось не легче, а хуже.

— Я АБСОЛЮТНО В ПОРЯДКЕ! — заорал он снова, на этот раз явно не убедив в этом даже самого себя.

Птицы решили, что с них хватит. Одна из них, деловито переглянувшись с сородичами — будто приняв невидимое коллективное задание, — спикировала точно на плечо Супитурника и оставила на безупречном чёрном пиджаке предельно доходчивое, биологически честное напоминание о том, кто здесь на самом деле хозяин положения. Остальные разразились одобрительным хлопаньем крыльев — с таким видом, будто у них и правда было коллективное чувство юмора, а не просто удачное попадание.

Ферес сплюнул воображаемый бычок и посмотрел на облака, продолжавшие свой ленивый заплыв по небу, будто ничего интереснее сегодня уже не предвидится.

— Наставник, — сухо сказал он. — Если уж родная мать прислала вам письмо, значит, даже она не верит в вашу адекватность. Мы деремся или вы собираетесь завести с этой барышней семью прямо тут, в кустах?

Супитурник ничего не ответил. Он лишь крепче прижал конверт к груди — так, как прижимают к груди последнюю оставшуюся вещь, — чувствуя, как Валькирия у него в голове упрямо, снова и снова, выводит на сетчатку очередную порцию рекомендаций об отдыхе, будто отдых был вообще хоть сколько-нибудь релевантным словом в этой ситуации.

Мир на мгновение замер.

Но это была не тишина перед боем.

Это была тишина перед понятием Тишины.