Atonement [Искупление]

Пол дрогнул снова. Не сильно — едва заметно, как будто дом просто вздохнул. Но Тэхён почувствовал это каждой клеткой своего тела. Он стоял в центре гостиной, и его пальцы дрожали, хотя он пытался унять эту дрожь. Сила внутри него пульсировала, как второе сердцебиение, как живое существо, которое требовало выхода.

Режинальд стоял у двери, и его лицо было бледным. Он видел, как сын меняется на глазах — как его глаза становятся пустыми, как его плечи опускаются под тяжестью, которую он не мог разделить ни с кем.

— Тэхён, — сказал он, и голос его был твёрдым, но в нём звучала мольба. — Ты не должен делать это. Мы найдём другой способ.

— Нет, — ответил Тэхён, и его голос был тихим, но твёрдым, как сталь. — Другого способа нет. Я чувствую, как она растёт. Она хочет разрушить всё. И пока я вижу, пока я смотрю на мир, она может менять его. Единственный способ остановить это — убрать меня из этого мира.

Режинальд сделал шаг вперёд, и в его глазах была боль, которую он не мог скрыть.

— Я не позволю тебе запереть себя, как зверя. Ты мой сын. Я не потерял тебя в доме Дюваля, чтобы потерять здесь.

— Ты не потеряешь меня, — тихо сказал Тэхён, и в его голосе была такая усталость, что Режинальд почувствовал, как его сердце сжимается. — Я буду здесь. Я буду жив. Но я не буду видеть. И если я не буду видеть, я не смогу менять.

В этот момент пол снова дрогнул. Сильнее, чем в прошлый раз. Стены заскрипели, и где-то в глубине дома раздался глухой гул, как будто земля под поместьем начала просыпаться.

Маргарет стояла у окна, и её лицо было бледным. Она видела, как сад начинает увядать, как листья на деревьях чернеют и опадают, как земля становится сухой и потрескавшейся.

— Месье, — сказала она, обращаясь к Режинальду, и её голос был ровным, хотя внутри неё всё дрожало. — Он прав. Если мы не остановим это сейчас, поместье не выдержит.

Режинальд посмотрел на неё, потом на сына. Он видел, как Тэхён стоит, сжав кулаки, как его тело напряжено, как он борется с тем, что не может контролировать. И он понял: другого выхода нет.

— Хорошо, — сказал он, и голос его сорвался. — Хорошо. Я помогу тебе.

***

Часовня стояла в глубине сада, старая и полуразрушенная. Её стены были толстыми, сложенными из серого камня, который не пропускал ни звука, ни света. Только одно маленькое окошко под самым потолком позволяло лучу солнца проникать внутрь, рисуя на каменном полу узкую золотую полосу.

Тэхён вошёл внутрь, и его шаги гулко разнеслись по пустому помещению. Он огляделся — здесь было холодно, сыро, пахло камнем и временем. Он знал, что это место станет его тюрьмой. И он принял это.

Режинальд и Маргарет стояли у входа, глядя на него. В руках у них были доски и молотки, чтобы заколотить двери и окна.

— Ты уверен? — спросил Режинальд, и его голос дрогнул.

— Да, — ответил Тэхён, не оборачиваясь. — Закрывайте.

Маргарет подошла к нему и взяла его за руку. Её пальцы были тёплыми, и Тэхён почувствовал, как внутри него что-то сжимается от боли.

— Мы будем приходить каждый день, — сказала она. — Мы будем приносить тебе еду и воду. Ты не будешь один.

— Я знаю, — ответил он, сжимая её руку в ответ. — Спасибо.

Она отпустила его и отошла к двери. Режинальд поднял молоток, и его рука замерла на мгновение.

— Я люблю тебя, сын, — сказал он, и в его голосе была такая боль, что Тэхён почувствовал, как слёзы подступают к горлу.

— Я тоже люблю тебя, отец, — ответил он. — Прости, что заставляю тебя делать это.

Режинальд опустил молоток. Первый гвоздь вошёл в дерево с глухим стуком, и Тэхён почувствовал, как мир за его спиной начинает исчезать. Второй гвоздь. Третий. С каждым ударом света становилось меньше, пока не остался только один луч — тонкий, золотистый, падающий на каменный пол.

Тэхён опустился на колени в центре этого луча и закрыл глаза.

— Теперь я не вижу, — прошептал он. — Теперь я не могу менять.

***

В это же время в Париже, в королевском дворце, Мадам Беннет устраивала застолье. Большой зал был украшен золотом и хрусталём, свечи горели ровным, тёплым светом, и гости, одетые в лучшие наряды, чинно сидели за длинным столом, уставленным изысканными блюдами.

Чонгук сидел рядом с матерью, и его лицо было спокойным, как у человека, который научился не показывать своих чувств. Он был одет в строгий чёрный костюм, и его волосы были аккуратно уложены. Он выглядел как идеальный наследник — холодный, собранный, безупречный.

Но внутри него была пустота.

Он не помнил, почему чувствовал эту пустоту. Он не помнил лица, которое мерещилось ему в снах. Он не помнил голоса, который звал его по имени. Он не помнил ничего из того, что произошло в поместье Ким. И это было хорошо. Это было правильно. Так сказала мать.

— Чонгук, — сказала Мадам Беннет, указывая на молодую девушку, сидящую напротив. — Это мадемуазель Элизабет де Монфор. Её семья — одна из самых влиятельных в королевстве. Мне бы хотелось, чтобы вы познакомились поближе.

Чонгук поднял взгляд и посмотрел на девушку. Она была красива — светлые волосы, голубые глаза, улыбка, которая была вежливой, но не тёплой. Она смотрела на него с любопытством, но в её взгляде не было того огня, который он искал, сам не зная где.

— Рад познакомиться, мадемуазель, — сказал он, и его голос был ровным, как у человека, который говорит то, что от него ждут.

— Взаимно, Ваше Высочество, — ответила она, и в её голосе не было ни трепета, ни волнения — только холодная вежливость, которая была так знакома ему по королевскому двору.

Мадам Беннет улыбнулась, и в этой улыбке было удовлетворение. Она видела, как её сын вежлив, как он безупречен, как он делает именно то, что от него требуется. Она не видела пустоты в его глазах. Или не хотела видеть.

За столом шёл разговор о политике, о будущем королевства, о выгодных союзах. Чонгук слушал, кивал, отвечал на вопросы, но его мысли были где-то далеко. Он не знал, где именно, но он чувствовал, что это место — не здесь.

Когда ужин подошёл к концу, Мадам Беннет подозвала сына к себе.

— Чонгук, — сказала она, и её голос был мягким, но настойчивым. — Семья де Монфор готова обсудить помолвку. Это важный шаг для нашего королевства. Я хочу, чтобы ты серьёзно отнёсся к этому предложению.

Чонгук посмотрел на неё. В его глазах не было ни сопротивления, ни согласия — только пустота.

— Я понимаю, мама, — сказал он. — Если это важно для королевства, я согласен.

Мадам Беннет улыбнулась, и в её глазах мелькнуло облегчение.

— Я знала, что ты примешь правильное решение, — сказала она. — Ты — мой сын. Ты знаешь, что такое долг.

Чонгук кивнул, но внутри него что-то сжалось. Он не знал, что это было — он не помнил ничего, что могло бы вызвать боль. Но боль была здесь, в его груди, и она не уходила.

***

Тэхён сидел в темноте. Луч солнца исчез, и теперь в часовне было только темнота и холод. Он чувствовал, как сила внутри него пульсирует, но она не росла. Она замерла, как будто не знала, что делать, когда не видит мира.

Он закрыл глаза и попытался дышать ровно, как учила его Маргарет.

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Он чувствовал, как стены часовни защищают его, как толстый камень не пропускает ни света, ни звука, ни его силы.

Он не знал, сколько ему придётся здесь оставаться. Неделя? Месяц? Год? Но он знал, что это единственный способ спасти поместье. Единственный способ защитить тех, кого он любил.

— Я сделаю это. Я выдержу. Ради тебя. Ради всех вас.

***

Чонгук стоял у окна в своей комнате, глядя на ночной Париж. Город был красив — огни мерцали, звёзды сияли, и ветер доносил запах реки и цветов. Но он не чувствовал этого. Он не чувствовал ничего, кроме пустоты, которая заполняла его изнутри.

Он провёл рукой по груди, туда, где раньше чувствовал пульсацию. Теперь она исчезла. Всё, что осталось, — это холод.

— Почему мне так больно? — прошептал он в пустоту.

Он отвернулся от окна и лёг на кровать. Завтра он объявит о помолвке. Завтра он сделает то, что от него ждут. Но сегодня, в этот момент, он позволил себе закрыть глаза и вспомнить что-то, чего не помнил. Что-то тёплое, что-то родное, что-то, что было у него, но что он потерял.

И в этом сне он снова услышал тот голос. Тот самый, который звал его по имени.

«Чонгук...»