Царство

После бала Изабелла не пошла к себе. Она направилась к башне — туда, где жил Нострадамус. В тёмном коридоре её шаги звучали тихо, но уверенно. Она знала, зачем идёт. И он знал, что она придёт.

Дверь была приоткрыта, из щели лился тёплый свет свечи. Она постучала — коротко, без церемоний.

— Входи, — голос Нострадамуса звучал устало, но спокойно.

Она вошла. Комната была заставлена склянками, пергаментами, книгами. В воздухе витал запах ладана и чернил. Нострадамус сидел за столом, склонившись над картой звёздного неба.

— Опять не спишь? — спросила Изабелла, закрывая за собой дверь.

Он поднял голову. В его взгляде мелькнуло удивление — и что-то ещё.

— Когда ты рядом, сон уходит, — признался он тихо. — Будто мир становится слишком ярким, чтобы закрывать глаза.

— Какая поэзия, — Изабелла чуть наклонила голову, и в её голосе мелькнула та самая язвительность. — Я бы сказала, что ты поэт, но ты провидец. Значит, это видение? Или просто плохой сон?

Нострадамус чуть усмехнулся.

— Ты безжалостна.

— Это не безжалостность, — парировала Изабелла. — Это честность. А честность в этом дворце — редкость. Куда более редкая, чем видения.

Она прошла вглубь кабинета, остановилась у стола. Провела пальцем по краю астрологической карты — медленно, как тогда, в прошлый визит. Он смотрел на её руку, и она знала, что он смотрит.

— Мишель, — произнесла она, и голос её стал мягче. — Скажи мне прямо. Без метафор, без предсказаний, без туманных фраз. Скажи, что ты чувствуешь ко мне.

Нострадамус замер. Перо дрогнуло и оставило на пергаменте чёрную кляксу. Он медленно положил его, отодвинул бумаги.

— Я не умею говорить прямо, — признался он. — Я всю жизнь учился говорить загадками.

— Сегодня разучись, — Изабелла чуть наклонилась к нему через стол. — Или я сама придумаю за тебя. Например: «Ты мне нравишься, но я боюсь, что это плохо кончится». Или: «Я люблю тебя, но не имею права». Выбери любой вариант — я приму.

— Ты даже не оставляешь мне выбора, — он покачал головой.

— Выбор — это роскошь для тех, кто может позволить себе сомневаться, — ответила Изабелла. — А ты и так сомневаешься слишком давно. Хватит.

Нострадамус встал. Обошёл стол, остановился напротив неё — так близко, что она чувствовала тепло его дыхания. Его глаза — тёмные, глубокие — смотрели на неё, и в этом взгляде не было ни тумана, ни загадок. Только голод. И нежность. И страх.

— Хорошо, — произнёс он. — Прямо. Я не могу не думать о тебе. Каждый раз, когда ты входишь, комната становится меньше, а мир — больше. Я вижу твоё лицо во снах — не в видениях, а в обычных снах, которые не значат ничего, кроме того, что я.. — он запнулся. — Что я не могу без тебя.

— Вот видишь, — тихо сказала Изабелла, и впервые за весь разговор в её голосе не было ни сарказма, ни язвительности. Только тишина. — Это было не так сложно, правда?

— Было, — ответил он. — Самое трудное, что я когда-либо говорил.

— Труднее, чем предсказывать судьбы королей?

— Намного. Королям всё равно, что я им говорю. А тебе — нет.

Она посмотрела на него — снизу вверх, тем самым взглядом. Он стоял так близко, что видел каждую ресницу, каждый отблеск свечи в её тёмных глазах. И в этих глазах сейчас было не расчёта, не игры, не хитрости — а что-то, что он видел впервые. Что-то, похожее на разрешение.

Изабелла подняла руку. Пальцы коснулись его щеки — медленно, легко, будто проверяя, настоящий ли он. Он замер, не дыша. Она почувствовала, как его кожа горит под её прикосновением.

— Не бойся, — прошептала она.

И встала на цыпочки. Поцелуй был коротким. Нежным. Её губы коснулись его — едва-едва, как бабочка касается лепестка. Мягко, без напора, без жара — только тепло. Только «я здесь». Только «я знаю».

Нострадамус замер на мгновение — будто мир остановился. А потом ответил — так же мягко, так же коротко. Его рука поднялась и коснулась её волос — не гладила, а просто касалась, будто проверяя: настоящие ли. Она была настоящая. Он был настоящим. И на одну секунду — всего на одну — в его жизни не было видений, предсказаний, королев и долгов. Только она.

Потом она отстранилась. Не резко — медленно, будто не хотела отпускать, но знала, что должна. Её пальцы скользнули по его щеке, к шее, и остановились на вороте — там, где сердце билось так быстро, что она чувствовала пульс сквозь ткань.

— Ну вот, — сказала она тихо, и в её голосе снова мелькнула усмешка — но не язвительная, а тёплая, почти нежная. — Теперь ты сказал правду. И я тоже.

— Это было… — он не мог подобрать слова.

— Коротко, — подсказала она. — И сладко. Как хороший сон, который забываешь к утру.

— Я не забуду, — ответил он.

— Я знаю, — она улыбнулась — той самой почти-настоящей улыбкой. — Именно поэтому я и пришла.

Она отступила на шаг. Расстояние между ними снова стало комнатой, столом, свечами, пергаментами. Но что-то изменилось — будто воздух стал плотнее, будто между ними теперь была нить, которой раньше не было.

— Мишель, — сказала она у двери, и голос её снова стал ровным, деловым. — Про видение, про Франциска — ты по-прежнему на моей стороне?

— Ты же знаешь, — ответил он.

— Я хочу услышать.

— Да. Я на твоей стороне.

— Даже если это против королевы?

— Даже если.

Она кивнула. И добавила, чуть повернувшись на пороге:

— Спасибо за честность, Мишель. И за поцелуй. Он был… приемлемым.

— Приемлемым? — он не удержался от улыбки.

— Не восторженно, не разочарованно — приемлемо, — она бросила это через плечо с той самой язвительностью. — В следующий раз постарайся лучше.

Дверь закрылась за ней. Тихо. Без стука. Будто её и не было.

Нострадамус стоял посреди кабинета. Пальцы, которые только что касались её волос, ещё помнили тепло. Губы ещё помнили мягкость. Он закрыл глаза и подумал: она сказала «в следующий раз». Значит, она придёт снова. Не за видением, не за советом — за ним.

Он сел за стол. Взял перо. Положил. Снова взял. Попытался записать видение — но вместо видений писал её имя. Потом зачеркнул. Встал. Подошёл к окну.

За окном было темно. Где-то там, в туннеле, Марсель стоял за стеной и слушал, как Изабелла вернулась, как прошла по комнате, как села в кресло у камина. Где-то там Бернт сидел в своём доме и смотрел на перстень с волком. Где-то там Екатерина составляла новый список женихов.

А Нострадамус стоял у окна и впервые в жизни думал не о будущем, а о настоящем. О её губах. О её голосе. О слове «приемлемо», которое звучало лучше, чем любое признание.