Царство

Кабинет Нострадамуса находился в башне — в самой дальней, самой тихой части замка, куда редко поднимался кто-то, кроме королевы и слуг, носивших свечи и еду. Спиральная лестница, каменные стены, узкие окна, через которые виден был только кусок неба и верхушки деревьев. Здесь пахло травами, воском и чем-то ещё — тяжёлым, сладковатым, от чего у непривычных людей кружилась голова. Изабелла говорила, что это запах его видений. Нострадамус на это только усмехался — впервые за долгое время.

Они знали друг друга давно — с тех пор, как Изабелла начала работать с разведкой и поняла, что провидец королевы знает больше, чем говорит. Их отношения были странными: не дружба, не вражда, не союз — а что-то среднее, опасное для обоих. Изабелла знала, что он влюблён в неё, и не делала вида, что не замечает. Нострадамус знал, что она этим пользуется, и не делал вида, что может сопротивляться. Это была игра, в которой оба знали правила, но только один знал счёт.

Было позднее утро, когда Изабелла поднялась по винтовой лестнице. Она шла медленно, и шаги её были почти бесшумны — привычка, от которой она не могла избавиться даже во дворце. Но сегодня она была не в камзоле и не в сапогах со шпорами. На ней было платье — нежно-голубое, из мягкой ткани, которое она надевала только тогда, когда находилась во дворце и ей никуда не нужно было ехать. Простое по придворным меркам — без золотой вышивки, без жемчуга, без кружев, — но сидевшее так, что трудно было отвести взгляд. Тонкая талия, открытые ключицы, слегка приспущенные плечи. Цвет шёл ей: оттенял тёмные волосы, делал кожу ещё светлее, а глаза — ещё глубже. Изабелла знала это. Она надела его не случайно.

Дверь кабинета была приоткрыта. Она толкнула её пальцем — мягко, без стука — и вошла.

Нострадамус сидел за столом, заваленным пергаментами, астрологическими картами и склянками с травяными настоями. Он что-то записывал, склонившись над листом, и не сразу поднял голову. Но когда поднял — перо замерло в воздухе.

Он смотрел на неё. Сначала на лицо, потом — ниже, на открытые плечи, на линию шеи, на ткань, которая лежала так, будто случайно, но он знал, что ничего случайного у Изабеллы не бывает. Он отвёл взгляд первым. Всегда отводил первым. Она знала это и каждый раз позволяла ему думать, что он справился с собой.

— Принцесса, — он встал, и голос его был ровным, почти спокойным. Почти. — Чем обязан?

— Мишель, — Изабелла произнесла его имя с той мягкостью, которую использовала только с ним, и от которой у него перехватывало дыхание. Она не ответила на вопрос — вместо этого прошла вглубь кабинета, остановилась у стола и провела пальцем по краю астрологической карты, медленно, от одного угла к другому. — Ты опять сидишь в своей башне, как затворник. Не хватало только, чтобы ты завёл сову и начал разговаривать с ней.

— Я разговариваю с теми, кто приходит, — ответил он, стараясь смотреть ей в глаза, а не на плечи. — Что привело вас ко мне?

Она повернулась к нему, чуть наклонив голову, и посмотрела снизу вверх — хотя рост позволял ей смотреть прямо, она знала, что этот угол делает её взгляд мягче, а его сопротивление — слабее.

— А обязательно что-то должно было привести? — она улыбнулась — одними губами, чуть, едва заметно. — Может, я просто хотела тебя увидеть.

Нострадамус сглотнул. Он знал, что она лжёт — она никогда не приходила «просто так». Но на мгновение — на одно предательское мгновение — он захотел, чтобы это было правдой.

— Вы никогда не приходите «просто так», принцесса.

— Ты прав, — она не стала спорить, и от этого стало только хуже, потому что честность была ещё опаснее лести. — Я пришла поговорить. Но сначала...

Она обошла стол, остановилась рядом с ним — так близко, что он чувствовал тепло её кожи, — и протянула руку к склянке с травяным настоем. Пальцы коснулись стекла, а потом — случайно или нет — коснулись его пальцев. Он не отдёрнул руку. Не мог. Она взяла склянку, поднесла к носу, вдохнула.

— Зверобой и мята. Ты знаешь, что это мой любимый?

— Знаю, — ответил он, и голос его был чуть хрипловат.

— Конечно знаешь, — она поставила склянку на место, но руку не убрала — оставила лежать рядом с его, на расстоянии дыхания. — Ты знаешь обо мне больше, чем следует, Мишель.

— Это моя профессия.

— Нет, — она повернулась к нему, и её тёмные глаза стали серьёзными, но губы всё ещё хранили тень улыбки. — Это не профессия. Ты следишь за мной. Не как провидец — как мужчина.

Тишина. Нострадамус не ответил. Не потому, что нечего было сказать, а потому что правда была у него на языке, и, если бы он её произнёс, всё бы рухнуло.

— Не бойся, — тихо сказала Изабелла и впервые коснулась его руки — не случайно, а намеренно, кончиками пальцев, легко, как бабочка садится на лист. — Мне это... не неприятно.

У него перестало биться сердце. На одну секунду — всего на одну — оно замерло, а потом рванулось вдогонку, колотясь о рёбра. Он смотрел на её пальцы на своей руке и думал: это ловушка. Он знал это. Она знала, что он знает. И обоим было всё равно.

— Мишель, мне нужно поговорить с тобой. Наедине.

— Мы наедине.

— Я хочу убедиться, что то, что я скажу, останется, между нами. Не пойдёт к королеве. Не пойдёт к королю. Ни к кому.

Он молчал. Он понимал, что она просит его предать доверие Екатерины. Он также понимал, что не сможет отказать.

— Садитесь, — он указал на кресло у окна, и голос его был не таким ровным, как ему хотелось.

Изабелла села, медленно, изящно. Платье при этом слегка скользнуло по колену, обнажив тонкую щиколотку. Она не поправила ткань. Нострадамус заметил, отвёл взгляд, сел напротив и сцепил пальцы, чтобы занять руки.

— Ты выглядишь напряжённым, — сказала она наконец. — Расслабься. Я не кусаюсь.

— Не всегда, — он не удержался, и она рассмеялась — тихо, коротко, от этого смеха у него заныло в груди.

— Вот видишь. Ты даже шутишь со мной. Со всеми остальными ты говоришь загадками и метафорами. А со мной — шутишь. Почему, как думаешь?

— Потому что вы не принимаете загадок.

— Нет, — она покачала головой и снова улыбнулась. — Потому что ты хочешь, чтобы я приходила снова. А загадки меня утомляют.

Он открыл рот, чтобы ответить, но она подняла руку — жест, который останавливал любых советников, любых герцогов.

— Не отвечай. Я знаю. И ты знаешь, что я знаю. Так что давай не будем тратить время на притворство. У меня к тебе дело.

Она подалась вперёд, и платье чуть натянулось на груди, и вырез стал чуть глубже. Она не поправила. Нострадамус смотрел — не мог не смотреть — и ненавидел себя за это.

— Я хочу знать про видение, — сказала она, и голос её стал серьёзным. — То, которое касается Франциска и Марии.

Нострадамус вздрогнул. Маска почти слетела — он удержал её, но она это видела.

— Кто вам сказал?

— Никто. Мне это не нужно. Я вижу, как королева смотрит на Марию. Я вижу, как она смотрит на Франциска. Я вижу, как ты избегаешь моего взгляда, когда кто-то упоминает свадьбу. Ты никогда не избегаешь моего взгляда, Мишель. Ты его ищешь. А тут — прячешь. Значит, ты видел что-то, что тебя напугало.

Она замолчала, давая ему время. Потом наклонилась к нему ещё ближе — так, что он чувствовал её дыхание на своей щеке — и произнесла, почти шёпотом:

— Я же знаю, что ты мне не откажешь. Ты никогда мне не отказывал.

Это была не просьба. Это был факт — спокойный, точный, безжалостный. Она говорила это так, как говорила разведчикам «доложите к утру» — с абсолютной уверенностью, что приказ будет выполнен. Но здесь, в полумраке башни, в голубом платье, с обнажёнными плечами и тёмными глазами — это звучало иначе. Это звучало как близость. Как доверие. Как то, чего он хотел больше всего.

— Принцесса, вы просите меня предать королеву, — он произнёс это, зная, что звучит жалко.

— Я не прошу предавать, — ответила она мягко. — Я прошу доверять. Мне. А не ей.

Она положила ладонь на его руку — не кончиками пальцев, как раньше, а всей ладонью, тёплой, уверенной. Он почувствовал жар её кожи сквозь ткань рукава и понял, что пропал.

— Мишель, — она произнесла его имя снова, и каждое «Мишель» из её губ было как прикосновение, от которого он забывал дышать. — Ты знаешь, что я не причиню вреда Франциску. Ты знаешь, что я не причиню вреда Марии. Я хочу защитить их обоих. Но я не могу защитить, если не знаю от чего.

Она выдержала паузу и добавила, глядя ему прямо в глаза:

— Я прошу тебя. Не как принцесса. Не как глава разведки. Как та, которая доверяет тебе.

Нострадамус смотрел на неё. Она сидела в нежно-голубом платье, с тёмными волосами, убранными назад, с обнажёнными плечами и ключицами, и свет из узкого окна падал на неё так, будто это она излучала его, а не солнце. Он видел в ней то, что не видел никто: не принцессу, не командира, не шпионку, а женщину, которая несёт на плечах вес, раздавивший бы любого мужчину при дворе.

Он хотел сказать «нет». Он должен был сказать «нет». Но она произнесла «Мишель» тем голосом, и её ладонь лежала на его руке, и она сидела так близко, что он чувствовал тепло её кожи.

— Я видел смерть, — сказал он тихо.

Изабелла не шевельнулась. Только глаза стали чуть уже.

— Чью?

— Франциска.

Тишина повисла между ними, плотная и тяжёлая, как туман.

— Как? — спросила Изабелла, и голос её не дрогнул, но Нострадамус заметил, как её другая рука, лежавшая на колене, сжалась в кулак.

— Я не видел деталей. Я видел... тьму. Залы, которых я не знаю. Лица, которых не узнаю. И Франциска — на полу, в крови. А рядом — Мария. Она плачет. Но не она его убила. Я это чувствовал. Она не убивала. Но она была причиной.

— Из-за свадьбы?

— Из-за того, что свадьба изменит всё. Равновесие сил. Политику. Союзы. Кто-то, кто сейчас сдерживается, перестанет. Кто-то, кто сейчас молчит, заговорит. Я не видел лицо убийцы. Но я видел, что без этой свадьбы Франциск живёт.

Изабелла молчала. Она смотрела на Нострадамуса, и он не мог прочесть её взгляд. Обычно он видел в её глазах расчёт, холод, иногда усталость. Сейчас — нечто новое. Что-то, что было похоже на боль.

Она медленно убрала руку с его пальцев. Не резко — мягко, скользнув ладонью по ткани, будто не хотела отпускать, но должна была.

— Это всё? — спросила она.

— Да, — он сделал паузу. — В этом видении вас не было, принцесса. Ни тени, ни силуэта. Ни намёка.

Изабелла замерла. На долю секунды — но он успел заметить. Её маска дрогнула, и в этом мгновении он увидел то, что она прятала: не просто тревогу, а укол обиды. Будто её отсутствие в видении значило для неё больше, чем она готова была признать.

— Не было? — переспросила она, и в голосе впервые мелькнуло что-то уязвимое — тут же подавленное, но он успел услышать. — Совсем?

— Совсем, — подтвердил он. — Я видел тьму, Франциска, Марию, чужие залы. Видел кровь, страх, движение сил. Но вас там не было.

Она кивнула — коротко, будто принимая удар. И тут же снова стала той Изабеллой, которую знал весь двор: спокойной, холодной, неуступчивой.

— Значит, я смогу что-то изменить, — произнесла она ровно. — Если меня там нет, значит, я могу вмешаться. Я могу стать тем, кто остановит это.

Нострадамус хотел возразить — сказать, что видения не так просты, что отсутствие — не свобода. Но он не стал. Потому что знал: она не услышит. Она уже приняла решение.

— Будьте осторожны, — сказал он вместо этого. — Отсутствие в видении не означает безопасность. Иногда это значит, что опасность приходит позже. Или с другой стороны.

— Или это значит, — она встала, — что у меня есть шанс. Шанс, которого нет у Франциска. Шанс всё исправить.

— Принцесса, — он тоже встал и шагнул к ней. — Будьте осторожны. То, что я видел — не приговор. Видение можно изменить. Но не в одиночку.

— Ты предлагаешь помощь?

— Я предлагаю знание. Мои видения — ваше оружие. Если вы позволите мне быть рядом.

Изабелла посмотрела на него. Он стоял так близко, что она видела, как пульс бьётся на его шее — быстро, неровно.

Она не отступила. Вместо этого сделала шаг к нему — сокращая расстояние до ничего — и подняла руку. Пальцы коснулись его ворота — медленно, легко, будто поправляя. Но ничего поправлять не нужно было.

— Ты такой серьёзный, — прошептала она, глядя ему в глаза снизу вверх. — Всегда. Даже сейчас, когда я стою так близко, что могу сосчитать ресницы на твоих глазах. Ты думаешь о видениях, о королеве, о судьбе. А ты подумай обо мне.

Его дыхание сбилось.

— Я всегда думаю о вас, — вырвалось у него.

— Знаю, — ответила она, и её пальцы скользнули от ворота к его шее, едва касаясь кожи. — И именно поэтому ты мне не откажешь. Ни сейчас, ни потом. Никогда.

Она убрала руку. Он едва не застонал от потери — но сдержался.

— Ты хороший человек, Мишель, — сказала она. — Но не думай, что я не знаю, зачем ты мне помогаешь.

— И зачем же?

— Потому что хочешь, чтобы я приходила снова.

— И вы будете? — он не хотел спрашивать. Слова вырвались сами.

Изабелла улыбнулась. Не той острой, хищной улыбкой, а другой — тёплой, почти настоящей.

— Может быть, — ответила она. — Если будешь хорошо себя вести.

Она направилась к двери, и голубое платье колыхнулось, обрисовав линию бёдер. Она не обернулась — она никогда не оборачивалась. Но на пороге остановилась и, не поворачиваясь, бросила через плечо:

— Если королева спросит, зачем я приходила, — скажи, что я интересовалась испанцами. Ты ведь не скажешь ей правду?

— Нет, — ответил он. — Скажу про испанцев.

— Я знаю, — сказала она, и в этих двух словах было всё: уверенность, власть и тихая, почти незаметная благодарность. — Спасибо, Мишель.

Дверь закрылась за ней. Тихо. Без стука. Будто её и не было.

Нострадамус стоял посреди кабинета. Руки дрожали. На шее, там, где касались её пальцы, горело — не больно, а жарко, будто она оставила след. Он сел за стол, взял перо и попытался записать видение. Но рука не слушалась. Он думал о её пальцах на своей шее, о её дыхании на щеке, о её голосе, который говорил «я же знаю, что ты мне не откажешь» — и знал, что она права. Он не откажет. Никогда.