Царство

Кошмары начались полгода назад — тихо, почти незаметно. Сначала это были обрывки: тёмный силуэт, шёпот, ощущение падения. Изабелла просыпалась в холодном поту, но не кричала. Она списывала это на усталость, на напряжение разведки, на слишком много вина на балконе. Но с каждым разом сон становился яснее, детальнее, ближе — будто кто-то постепенно наводил фокус в подзорную трубу, и размытое пятно превращалось в картину, от которой кровь стыла в жилах.

Она стоит на берегу родника — глубокой, каменной впадины, прорезанной в земле, будто рана в теле всего мира. Вода в роднике чёрная, неподвижная, и от неё тянет холодом, который чувствуется не кожей, а костями. На берегу, в нескольких шагах от воды, растёт дуб — огромный, древний, с корнями толщиной в обхват взрослого мужчины. Его ствол изрезан глубокими трещинами, ветви раскинулись так широко, что закрывают небо, и в этой тени — абсолютный, первобытный мрак. Изабелла знает, что никогда не видела этого дерева. Она никогда не была в тёмном лесу, где оно растёт, потому что ходить туда — смерти подобно. Но во сне она узнаёт его мгновенно, будто не глазами, а чем-то более глубоким, какой-то частью себя, которая старше памяти.

Под дубом стоит девушка. Изабелла видит её со спины — и сердце сжимается, потому что фигура, волосы, осанка — всё похоже на неё саму. Будто она смотрит в зеркало, только зеркало стоит по ту сторону сна. Девушка не оборачивается. Изабелла не видит её лица. Она пытается окликнуть, но голос не слушается — будто горло залито водой.

И тогда девушка начинает говорить.

Слова незнакомые — ни французского, ни латыни, ни итальянского, ничего, что Изабелла когда-либо слышала. Звучание странное: глубокие, гортанные звуки переплетаются с мягкими, певучими слогами, и создаётся ощущение, будто камень поёт. Речь льётся ровно, ритмично, и от каждого слова по воздуху расходится рябь — как от брошенного в воду камня. Изабелла не понимает ни одного слова, но чувствует: это не разговор. Это заклинание. Или проклятие. Или и то, и другое — будто грань между ними стёрта.

Это фиванский язык. Язык ведьм. Язык, старше любого королевства, передаваемый из уст в уста, от поколения к поколению, в тени лесов, куда не доходил ни один король. Изабелла не знает этого, но её тело знает: каждое слово отзывается в ней, как будто она уже слышала его когда-то — давно, в другой жизни, до рождения. Слова проникают не через уши, а через кожу, через кости, через кровь, и она чувствует их смысл без перевода: призыв. Девушка под дубом призывает стихии. Огонь, воду, землю и воздух — всех сразу, вместе, в одном голосе, на языке, который создан для того, чтобы мир слушал.

И лес отвечает.

Ветер поднимается внезапно, не порывами, а сплошной стеной. Деревья вокруг родника начинают раскачиваться, но не так, как от обычной бури — они будто отшатываются, будто пытаются убежать. Трещат ветки, стонут стволы, листва срывается и летит вверх, в небо, будто лес пытается сбросить с себя что-то. Звериные крики доносятся со всех сторон — не вой, не рык, а именно крик, как у существ, которые никогда не кричали раньше и теперь не знают, как остановиться. Воздух становится густым, тяжёлым, и в нём пульсирует что-то живое — будто сам ветер дышит, и его дыхание — это фиванские слова, которые девушка произносит.

Вода в роднике сходит с ума. Чёрная, неподвижная поверхность вдруг вспучивается, будто что-то снизу толкает её вверх. Волны бьют о берег, пена летит во все стороны, и в этой пене Изабелла видит — или ей кажется, что видит — лица. Искажённые, безглазые, рот раскрыт в крике, который она не слышит, но ощущает всем телом. Земля под ногами гудит, и Изабелла чувствует, как под ней что-то движется — не корни, не черви, а что-то огромное, тёплое, живое, что просыпается от звуков фиванского языка и тянется к поверхности.

Девушка под дубом не оборачивается. Она продолжает говорить, и с каждым словом стихии бушуют всё сильнее, и лес стонет, и вода ревёт, и земля дрожит, и воздух визжит, и Изабелла чувствует: всё это — не просто сон. Это что-то настоящее. Что-то, что происходит где-то, пока она спит. И она — часть этого, хоть и не понимает как. Фиванские слова проходят сквозь неё, как свет сквозь стекло, и оставляют за собой след — горячий, пульсирующий, как второй пульс, который бьётся не в груди, а где-то глубже, в самом центре её существа.

А потом девушка замолкает. И в тишине, которая наступает, — тишина абсолютная, мёртвая, будто весь мир задержал дыхание, — Изабелла слышит один звук. Имя. Давина.

Не «Изабелла». Не «Белла». Не «Иза». Давина — имя, которое она никогда не слышала, но которое узнаёт мгновенно, каждой клеткой, каждой каплей крови. Имя, которое принадлежит ей так же, как сердце, как дыхание, как сила, что дремлет внутри. Оно звучит не извне — оно звучит изнутри, будто сама земля произносит его, будто дуб шепчет его корнями, будто вода отражает его в своей чёрной глубине. Давина.

И Изабелла просыпается с криком.

Крик рвётся из горла — длинный, надрывный, нечеловеческий. Изабелла садится в кровати, хватая ртом воздух, и в первое мгновение не понимает, где она. Камин догорел. Комната тёмная. Только бледный лунный свет пробивается сквозь балконные двери. Тени от полога кровати лежат на полу, как тёмные руки. Ей кажется, что она всё ещё там — у родника, под дубом, и фиванские слова ещё звучат в её ушах, и имя ещё пульсирует в груди.

Дверь распахивается — Джейн. Она не стучит, не окликает — просто влетает в комнату, как будто не спала и ждала. Изабелла не видит её лица в темноте, но чувствует: Джейн уже здесь, уже рядом, уже знает.

— Тише, тише, — голос Джейн ровный, тёплый, будто она говорит с испуганным зверьком. — Это сон. Только сон. Ты в своей комнате. Я здесь.

Изабелла не отвечает. Она не может. Её тело трясётся, зубы стучат, а руки сами тянутся к Джейн — не к горлу, не к плечу, а просто к ней, как к единственной точке опоры в мире, который только что развалился на части. Она прижимается к Джейн, утыкается лицом ей в плечо и дрожит, дышит рвано, судорожно, и не может остановиться. Имя «Давина» ещё звучит в ней, но уже расплывается, тает, будто туман на солнце, и она пытается его удержать, но не может — просыпаясь, она теряет его, как всегда.

Джейн обнимает её. Не как служанка обнимает госпожу — как старшая сестра обнимает младшую, крепко, уверенно, без слов. Она гладит Изабеллу по волосам, по спине, и чувствует, как та дрожит, как колотится её сердце, и в этот момент Джейн знает: это не просто кошмар. Это ещё один шаг. Пробуждение идёт быстрее, чем они думали.

— Он снова? — тихо спрашивает Джейн.

Изабелла кивает, не поднимая лица.

— Девушка под дубом?

Ещё кивок.

— Она снова говорила?

— Да, — шепчет Изабелла, и голос её срывается. — На том же языке. Эти звуки... они не выходят из головы, Джейн. Будто кто-то кладёт мне слова прямо в кровь. А лес... лес кричал. Вода в роднике сходила с ума. Земля дрожала. И потом... потом она сказала моё имя.

Джейн замирает. Её пальцы, гладившие волосы Изабеллы, на мгновение останавливаются — но тут же продолжают, мягко, ровно, чтобы госпожа не заметила.

— Какое имя? — спрашивает Джейн, и этот вопрос стоит ей всего.

— Не знаю, — Изабелла всхлипывает. — Я слышу его... оно здесь, — она прижимает ладонь к груди, — но как только я просыпаюсь, оно уходит. Я не могу его запомнить. Но я знаю, что оно моё. Оно звучит так, будто... будто я родилась с ним.

Давина, — думает Джейн, и сердце её сжимается. Она знает это имя. Она носит его в памяти, как Бернт доверил ей, — тяжело, горячо, как уголёк. И сейчас, слушая, как Изабелла описывает имя, которое звучит в её груди и тает при пробуждении, Джейн понимает: ещё несколько снов — и Изабелла запомнит его. А когда запомнит, когда произнесёт вслух сознательно, сила откроется. И если к тому моменту Бернт не будет рядом — всё может закончиться катастрофой.

— Это просто сон, — повторяет Джейн, и каждое слово — ложь, от которой она хочет кричать. — Ты устала. Ты слишком много на себя берёшь. Ложись.

— Не хочу, — шепчет Изабелла, и в этом «не хочу» столько детства, что Джейн сжимает её крепче. — Если я засну, я вернусь туда.

— Не вернёшься. Я буду рядом. Если начнёшь кричать, я разбужу тебя.

Изабелла медленно отстраняется. Лицо мокрое от слёз — она даже не заметила, что плакала. Она вытирает щёки рукавом, глубоко дышит, пытается взять себя в руки. Потом ложится, натягивает одеяло до подбородка и поворачивается на бок, лицом к маленькой кровати в углу.

— Останься, — просит она.

— Я никуда не ухожу, — отвечает Джейн.

Она ложится на свою узкую кровать, укрывается тонким одеялом и смотрит в потолок. Через несколько минут дыхание Изабеллы становится ровным — сон, наконец, отпускает. Джейн лежит без движения, прислушиваясь к каждому вдоху, и думает: имя становится ближе. Сны учащаются. Стихии уже отзываются. Если Господин не придёт скоро, она не сможет сдерживать это в одиночку. И тогда Изабелла — Давина — проснётся без учителя, без защиты, без понимания, и сила, которую она носит в себе, вырвется наружу и сожжёт всё — и врагов, и близких, и саму себя.

Те, кто знают.

Трое в замке знали, что значат эти сны. И ни один не собирался говорить Изабелле.

Екатерина Медичи узнала о кошмарах от слуги, спавшего в соседней комнате. Она не пошла к дочери. Она пошла к Нострадамусу.

— Она кричит во сне, — сказала Екатерина, закрывая за собой дверь в покои провидца. — Каждую ночь. Кричит так, что стража вздрагивает.

Нострадамус сидел за столом, заваленным астрологическими картами и записями видений. Он поднял на королеву тёмные, глубокие глаза.

— Что именно она видит? — спросил он.

— Она никому не говорит. Кроме своей служанки. А та, очевидно, не болтлива.

— Я могу попытаться увидеть, — Нострадамус произнёс это медленно, и Екатерина заметила: его пальцы, лежавшие на столе, чуть дрогнули.

— Видите, — приказала Екатерина. — И потом расскажете мне. Каждую деталь.

Она ушла, не оглядываясь. Нострадамус остался сидеть за столом, глядя в пустоту. Он и без её приказа знал. Он видел это сам — не во сне, а в видении: девушка под дубом. Родник. Фиванские слова. И имя — Давина — которое он услышал в видении и с тех пор не мог забыть, как не забывают первый удар молнии, увиденный слишком близко.

Нострадамус закрыл глаза и подумал об Изабелле — о её тёмных глазах, о прямой спине, о голосе, который был тише всех и звучал громче всех. Он думал о ней чаще, чем следовало. Он думал о ней так, как провидец не должен думать о той, чью судьбу видит. И это было его собственной тайной, которую он нёс молча, как камень в кармане, — тяжёлой, гладкой, тёмной.

Джейн была третьей. Она знала больше всех — потому что знала имя. Давина. Бернт сказал ей его в ту ночь, когда вручал амулет и отправил ко двору. «Если она начнёт слышать его во сне, — сказал он, — значит, время пришло. Пришли мне весть. И готовься.»

Джейн готовилась. Каждую ночь, когда Изабелла кричала, Джейн понимала: ещё один шаг. Каждое описание сна, каждая дрожащая деталь — всё это складывалось в картину, которую Джейн видела ясно, будто стояла рядом с Изабеллой у того самого рудника. Она знала, что девушка под дубом — это Изабелла, какой она станет. Что фиванские слова — это призыв, который откроет силу. Что имя «Давина» — это ключ, который пока скрыт, но с каждым сном проступает всё ярче, как изображение на монете, которую медленно чистят от грязи.

И она знала: если бы Изабелла узнала всё сейчас — одна, без учителя, без отца, без подготовки — она бы не справилась. Поэтому Джейн молчала. Обнимала. Гладила по волосам. Шептала: «Это просто сон». И каждое «просто сон» было ложью, которая должна была спасти Изабеллу от правды, которая могла её убить.