Царство

Было далеко за полночь, когда Изабелла услышала тихий стук в дверь. Не три удара, как стучал гонец, не один, как Себастьян, — два, коротких, с паузой. Франциск.

Она сидела за красным дубовым столом и разбирала записи разведчиков. Балконные двери были приоткрыты, и с улицы тянул ночной холод, но Изабелла не замечала его: она была слишком поглощена картой северной границы, испещрённой пометками. Рядом — чистый лист, на котором она составляла список людей для отряда. Сорок два имени, вычеркнуто семь, осталось тридцать пять. Нужно ещё тридцать — и она не знала, где их взять.

— Войди, — сказала она, не оборачиваясь.

Дверь тихо скрипнула. Франциск вошёл, закрыл её за собой и прислонился спиной к стене. Изабелла обернулась и впервые за вечер посмотрела на него внимательно. Он выглядел уставшим — не так, как устают от работы, а так, как устают от мыслей. Тёмные круги под глазами, расстёгнутый ворот, волосы, которые он машинально теребил, когда нервничал.

— Не спится? — спросила Изабелла.

— Не спится, — согласился Франциск. Он оттолкнулся от стены, прошёл к камину и сел в кресло — в то самое, бордовое, которое сам же ей и подарил. — Совет затянулся. После того, как ты ушла, Монморанси ещё полтора часа убеждал отца, что твой план — безумие.

— И?

— Отец послал его к чёрту. Вежливо, — Франциск слабо усмехнулся. — Но Монморанси не успокоился. Он теперь шепчет всем, что принцесса ведёт Францию в пропасть.

— Пусть шепчет. Когда испанцев разобьют, он найдёт другую причину для шёпота.

Франциск помолчал, глядя на угли. Потом сказал тихо:

— Белла, я пришёл не из-за испанцев.

Она вздрогнула. Не от неожиданности — от этого имени. Белла. Так её называли только двое: Франциск и Себастьян. И каждый раз, когда она слышала его, что-то внутри чуть расслаблялось, будто стальная пружина, которую она держала натянутой весь день, на мгновение ослабевала. Она ненавидела и любила это одновременно.

Она отложила перо и повернулась к нему. В тёмной комнате, освещённой только тёплым светом камина и одной свечой на красном дубовом столе, его лицо казалось старше, чем обычно.

— Я сегодня видел Марию, — сказал он. — Не в тронном зале, а после. Она подошла ко мне в коридоре и поблагодарила. За то, что я поддержал тебя на совете. За то, что ты защитила её на дороге.

— И?

— Она мне нравится, — Франциск произнёс это так, будто признавался в чём-то постыдном. — Она... не такая, как я думал. Я помнил её девочкой, с которой мы играли в детстве. А теперь она... Она умная, Белла. И добрая. И ей страшно. Она знает, что мать её ненавидит, но не понимает почему.

Изабелла молчала. Она смотрела на брата и чувствовала, как внутри что-то сжимается — не сила, не ярость, а холодное, тяжёлое предчувствие.

— Франциск, — сказала она наконец. — Ты пришёл спросить, что тебе делать.

— Да, — он поднял на неё глаза. — Ты всегда знаешь, что делать. Ты видишь то, чего я не вижу. Скажи мне — стоит ли мне... стоит ли мне жениться на ней?

Тишина повисла между ними. Изабелла смотрела на Франциска и впервые за долгое время не знала, что ответить.

Она хотела сказать «да». Потому что Франциск — её брат, и он заслуживает быть счастливым. Потому что Мария — не враг, не заговорщица, а девочка, оказавшаяся в чужом дворе. Потому что справедливость говорила: если два человека хотят быть вместе и никому от этого не плохо — пусть будут.

Но она также хотела сказать «нет». Потому что где-то в глубине дворца Екатерина уже плела план, и в центре этого плана стояла Мария Стюарт. Потому что Нострадамус видел что-то, что заставило королеву изменить лицо. Потому что Изабелла знала: её мать не остановится ни перед чем, чтобы защитить Франциска — даже если защита означает уничтожить ту, кого он любит.

И третье — то, чего она не могла сказать Франциску, потому что сама не понимала. Что-то внутри неё, та сила, которая просыпалась всё чаще, подсказывало: за свадьбой с Марией стоит нечто большее, чем придворная интрига. Что-то, что связано с ней самой, с её кровью. Но это было не знание — лишь ощущение, холодное и тёмное, как дно колодца.

— Изабелла? — Франциск смотрел на неё с тревогой. — Ты молчишь. Ты никогда не молчишь, когда я спрашиваю.

— Я думаю, — тихо ответила она.

— Думай быстрее. Я не могу заснуть, пока ты не ответишь.

Она встала, подошла к камину и остановилась рядом с креслом, глядя на угли. Тепло касалось её лица, но внутри было холодно.

— Франциск, — начала она медленно, выбирая каждое слово, — я не могу сказать тебе «да» или «нет». Потому что я не знаю.

Он повернулся к ней, и в его глазах было столько разочарования, что ей захотелось отвести взгляд. Но она не стала.

— Ты всегда знаешь, — повторил он, и в его голосе не было упрёка — только горечь.

— Не всегда, — ответила Изабелла. — Я знаю, как разбить испанцев. Я знаю, где расставить засады и кого послать в разведку. Но это — другое. Ты спрашиваешь меня о сердце, а я.… я не уверена, что разбираюсь в нём лучше тебя.

Франциск опустил голову.

— Мать говорит, что свадьба принесёт мне гибель, — произнёс он тихо, и Изабелла поняла: он знал. — Нострадамус что-то видел. Она не рассказывает подробностей, но я вижу по её лицу: она боится. По-настоящему.

— Мать боится многого, — ответила Изабелла, и в её голосе прозвучала горечь, которую она не успела спрятать. — Она боится теней, боится собственного отражения, боится того, чего не может контролировать. Но это не значит, что каждый её страх — реален.

— А если этот — реален?

Изабелла замолчала. Она стояла рядом с братом, у камина, и чувствовала, как внутри неё борются два голоса. Один говорил: «Защити его. Скажи "нет". Пусть ненавидит тебя — но он будет жив.» Второй говорил: «Это его жизнь. Ты не имеешь права решать за него. Если ты скажешь "нет", ты станешь такой же, как мать.»

Она выбрала третье.

— Франциск, — сказала она, и её голос был ровным, но за этой ровностью стояло усилие, которое стоило ей больше, чем любой бой. — Я не скажу тебе «да» и не скажу «нет». Потому что это не мой выбор. Это твой. Но я скажу тебе одно: что бы ты ни решил — я буду рядом. Если ты женишься на Марии, я защищу её так же, как защищала на дороге. Если решишь подождать — я поддержу и это. Но решать должен ты. Не мать. Не Нострадамус. Не я.

Франциск долго смотрел на неё. Потом кивнул — медленно, тяжело, будто этот кивок стоил ему не меньше, чем ей её ответ.

— Спасибо, Белла, — сказал он тихо.

— Не за что. Иди спать. Завтра будет трудный день.

Он направился к двери, но остановился на пороге:

— Белла.

— Что?

— Если что-то случится со мне... присматривай за Марией. Не потому, что она королева, а потому что она... она не заслужила того, что её здесь ждёт.

Изабелла посмотрела на него и почувствовала, как внутри что-то дрогнуло — не сила, а нечто более глубокое. Брат просил её защитить девушку, которая может стать причиной его гибели. И он просил не как дофин, а как человек.

— Я присмотрю, — тихо ответила она.

Франциск кивнул и вышел. Дверь тихо закрылась за ним.

Изабелла осталась стоять у камина. Угли догорали. В комнате стало темнее, и тени от большой кровати с её тяжёлым пологом легли на полу длинными полосами. Где-то за стеной, за пологом, за каменной кладкой, была потайная дверь — но Изабелла не думала о ней. Она смотрела на угли и думала о том, что впервые в жизни не смогла дать брату однозначный ответ.

Она вернулась к красному дубовому столу, села, взяла перо — и застыла. На чистом листе, где она составляла список отряда, лежал ещё один пергамент. Не тот, с нежными строками, — другой. Новый.

Она развернула его. Почерк тот же — ровный, быстрый, аккуратный.

«Иза, вы приняли решение, которое стоило вам больше, чем любой бой. Я видел это — не слова, а тень, что легла на ваше лицо, когда брат ушёл. Вы держите чужой мир на своих плечах и не позволяете никому помочь. Но даже самому крепкому дереву нужны корни. Я хотел бы стать ими, если бы вы позволили. Но вы не позволите, и я знаю это. И всё равно — я буду рядом».

Изабелла замерла. Не от слов — от имени. Иза. Никто так её не называл. Никто. Франциск и Себастьян звали её «Белла», придворные — «ваше высочество» или «принцесса», Екатерина — «Изабелла», и в её устах это имя звучало как обвинение. Но «Иза» — это было новое, незнакомое, и оттого почти интимное. Будто автор записки знал не ту Изабеллу, которую видели все, а ту, которую она прятала.

Она перечитала записку дважды. Потом, вместо того чтобы спрятать её у сердца, как первую, положила обе рядом — на край стола, под пресс-папье, будто две половинки чего-то, что пока не складывается в целое.

И впервые подумала не «кто это пишет», а «как он знает». Как он знает, о чём она говорила с Франциском? Как он знает, что она приняла тяжёлое решение? Ведь дверь была закрыта, и в комнате не было никого, кроме неё и брата.

Она обвела комнату взглядом. Тишина. Пустота. Камин догорал. Балконные двери были приоткрыты, и с улицы тянул ночной холод. Маленькая кровать Джейн в углу была аккуратно застелена — Джейн ушла к себе, и Изабелла не звала её обратно. Большая кровать с тяжёлым пологом стояла у противоположной стены, неподвижная и тёмная. Никого.

Но на мгновение — всего на мгновение — ей показалось, что ветер у самого окна шепнул что-то. Не слова — просто ощущение. Будто кто-то стоит за стеной, за потайной дверью, скрытой за пологом кровати, и слышит каждое её слово, но не подслушивает — а оберегает.

Она покачала головой. Подошла к балконным дверям, закрыла их, задвинула засов. Потом задула свечу на красном дубовом столе и легла. Но сон не шёл. Она лежала в темноте и думала о трёх вещах: о брате, который просил защитить девушку, которая может его погубить; о матери, которая плетёт план, которого Изабелла пока не видит; и о незнакомце, который называет её «Иза» — так, как никто не смел, — и приходит через дверь, о которой она пока даже не подозревает.