В ожидании чуда|РейхЯИ

Поставить капельницу оказалось тем еще испытанием. Нацист, привыкший командовать, с внезапным трепетом и волнением держал в пальцах тонкую иглу. Он то и дело бросал встревоженные взгляды на бумажную инструкцию, расстеленную на тумбочке, сверяя дозировку физраствора и скорость капель. Его сердце взволнованно колотилось, и он дико боялся сделать ЯИ больно, промахнуться мимо вены или спровоцировать новый приступ крика. Когда игла наконец мягко вошла под кожу на её запястье, а прозрачная жидкость мерно закапала по трубке, Рейх облегченно выдохнул, незаметно смахнув тыльной стороной ладони холодный пот со лба. Убедившись, что лекарство поступает правильно, он вернулся к осмотру тела союзницы, который так неудачно прервался в прошлый раз. Действуя теперь предельно осторожно и обязательно проговаривая каждое движение вслух, он помог ей приподняться. Травмы Японской Империи после нападения и долгого пребывания в больничных стенах выглядели удручающе. На бледной коже ребер и лопаток цвели крупные гематомы и синяки, к счастью, они уже перешли в стадию желтовато-зеленого заживления. На левом бедре красовалась глубокая ссадина, покрытая сухой корочкой. Мужчина аккуратно, стараясь не давить на воспаленные места, сменил марлевые повязки там, где это было необходимо для защиты от трения одежды. Старые бинты, которые только стягивали и раздражали кожу, он безжалостно срезал и выкинул в мусор.

С капельницей японке предстояло лежать неподвижно целый час. В довершение ариец протянул ей две таблетки: сильное обезболивающее и специальный препарат для улучшения мозгового кровообращения и снятия тревожности. ЯИ послушно проглотила их, запив остатками воды.
Действие медикаментов наступило быстро. Изматывающая боль в затылке наконец-то утихла, а растревоженные раны перестали ныть. Накатившая с новой силой сонливость мягко укутала сознание, и, прикрыв глаза и чувствуя себя в абсолютной безопасности под присмотром немца, азиатка тихо вздремнула. Проснулась она от щекочущего ощущения на коже, когда Рейх аккуратно вынимал иглу, прижимая к вене спиртовой тампон.

— Ну вот и всё. Теперь нужно поесть. Я пойду приготовлю что-нибудь, — благодаря сну и лекарствам она ощутила обманчивую энергию и начала изучать пространство вокруг.

— Я... хочу... — хрипло, но настойчиво заговорила девушка, пытаясь облечь свои намерения в слова, как ее и просили. — О-смотреть... комнату. Смотреть. Глазами, — особо примечательного в спальне ничего не было: строгие обои, кровать, пара стульев, но её внимание намертво приковал массивный шкаф. Сквозь полусон она помнила, как союзник недавно открывал его, шурша какими-то вещами. Он же понимающе кивнул.

— Хорошо, осматривайтесь. Только аккуратно. Я скоро вернусь, — он развернулся и ушел на кухню, по пути лихорадочно вспоминая наставления шведа: в первые дни пациентке нужно давать только жидкую или протертую пищу, так как функция глотания могла быть временно нарушена. Времени бежать в магазин не было, поэтому он решил готовить из того, что нашлось. Рейх зажег плиту и принялся варить легкий бульон. Империя лежала на постели, завороженно вглядываясь в каждую мелкую трещинку на потолке, изучая узоры на обоях и медленно водя тонкими пальцами по мягкому покрывалу.

— Щупаю... ткань. М-мягко, — шептала она самой себе, связывая осязание с речью. Наконец её взгляд снова уперся в шкаф. Из-за действия сильных препаратов и общего повреждения нервных путей сигналы от тела доходили до головы в сильно искаженном виде. ЯИ просто не просчитывала элементарные физические риски, не могла даже подумать, что ей необходима опора, чтобы встать. А мысль, что даже при одном неосторожном движении возможно очень неприятное падение, вообще наотрез отказывалась появляться. Ей казалось, что она абсолютно здорова и полна сил, голова ведь больше не болела, а до шкафа буквально два шага. Японка решительно села, свесила ноги с кровати и поднялась, но в ту же колени предательски подкосились, в глазах резко полыхнуло, и она вдруг почувствовала себя невероятно высокой. Сложилось впечатление, что она выросла до размеров великана и сейчас с треском проломит головой потолок. Потеряв координацию, азиатка завалилась всем весом вперед. Пытаясь удержаться, выставила руки и с громким хлопком врезалась ладонями в деревянные дверцы, чудом избежав падения на пол.

Нацистская Германия на секунду замер, нахмурившись, когда сквозь звон упавшей на пол металлической поварешки уловил глухой хлопок из спальни. Показалось, что в соседней комнате что-то стукнуло, но уверенности не было. Несколько мгновений он постоял у плиты, пытаясь сконцентрироваться на кипящем бульоне, но с каждой секундой нарастало волнение. Сердце заныло от странной тревоги, и ариец, закусив губу, выключил огонь. Предчувствие буквально выталкивало из кухни. Японка тяжело дышала, уткнувшись лбом в прохладное дерево. Рука снова резко дернулась против воли, зацепившись пальцами за ручку и настежь распахнув дверцу. Дыхание замедлилось, зрачки судорожно забегали по содержимому, не в силах сразу зацепиться за что-то конкретное. Внутри висела самая разная одежда, начиная от домашних халатов и заканчивая строгими классическими костюмами. Империя принялась хаотично гладить жесткую шерсть, сминать в кулаках дорогую ткань и акцентировать всё внимание на торчащих ниточках и блестящих пуговицах.

— Трогаю.. м-материал. Шерсть. К-колется, — тихо проговаривала она вслух, стараясь фиксировать каждое движение, чтобы память не ускользала. Внезапно время спуталось, потеряло направление, и ЯИ уже не понимала, где заканчивается одно прикосновение и начинается другое. Вешалки перед глазами поплыли, размываясь в длинные полосы, уступая место новым проступающим очертаниям: солнце лилось из высоких окон, выхватывая массивный письменный стол и стопки бумаг. Вокруг много людей, их лица размыты, но девушка уверена, что знает их. Чувствовала их присутствие, оценивающие взгляды, хотя не могла разобрать ни черт, ни выражений. Кусочки нахлынувших воспоминаний начали немного утихать, возвращая какой-никакой контроль над разумом и телом. Зрение сфокусировалось, и теперь Империя снова видела только деревянные стенки. Она моргнула, перевела дыхание, чувствуя, как сердце постепенно успокаивается.

«.. Все хорошо.. Это прошлое.. Оно ушло..», — завороженная и обескураженная, она продолжила перебирать вешалки, пока пальцы не остановились на рубашке в полоску, висевшей в дальнем углу. Она висела чуть сбоку, будто спрятанная. На груди отчетливо виднелось большое старое, темное пятно, заставившее японку невольно замедлить дыхание. Внутри вновь что-то взволнованно затрепетало, когда в очередной раз из самой глубины сознания ударила яркая, ослепительная вспышка: ЯИ снова оказалась там. Та же комната, но теперь солнце ушло, спряталось за тяжелыми тучами. Впереди стоял он. Тот же мужчина, который совсем недавно так бережно касался ее ран, чьи руки были такими теплыми и осторожными. Но теперь в нем не осталось ни мягкости, ни терпения - только глубокая, с трудом сдерживаемая ярость. Его лицо исказилось в гримасе, которую азиатка не могла прочитать до конца. Гнев? Брезгливость? Отвращение? Он кричал на кого-то. Она не слышала слов, только низкий, вибрирующий гул. Он показывал на это пятно, которое выглядело намного более заметным, чем сейчас.

Вспышка погасла так же внезапно, как и возникла.

Девушка испуганно поджала губы и резко, словно обжегшись, откинула рубашку в сторону. Это неприятное воспоминание задержалось в сознании дольше, чем прошлые. На секунду стало страшно, но, взглянув на светлую комнату, в которой находилась сейчас, она упрямо мотнула головой, отгоняя нахлынувший морок.

— Неправда, — твердо прошептала она, сжимая кулаки. — Он... хороший. С-сейчас... хороший, — приоткрытая дверь с грохотом распахнулась, и в комнату буквально влетел запыхавшийся немец. К моменту его появления пугающее видение окончательно растаяло в тумане. Японская Империя снова не могла детально вспомнить, что именно только что видела, но на душе было удивительно спокойно. Она полностью переняла те теплые чувства, которые испытывала к нему в моменты их нахождения рядом. Рейх резко остановился в двух шагах от неё, держась за вздымающуюся грудную клетку, а японка так и осталась стоять на месте, облокотившись о дверцу и преданно смотря на него снизу вверх.

— Что вы делаете?! — воскликнул он испуганно и строго одновременно, лихорадочно осматривая её фигуру на предмет новых ушибов. — Я же просил вас лежать! Вам категорически нельзя вставать без присмотра, вы могли разбиться! — азиатка мягко улыбнулась ему, ничуть не испугавшись громкого голоса.

— Одежда... — тихо и медленно ответила она, указывая пальцем вглубь шкафа. — Помогает... вспомнить. Б-большой дом... Там были... люди. Я.. п-помню, — злость мгновенно испарилась, уступая место изумлению и робкой радости. Значит, терапия работала, и это тряпье действительно пробуждало ассоциативные связи.

— Помните? — уже гораздо тише переспросил он, делая шаг ближе. — Что ж... хорошо, — Рейх не стал загонять союзницу обратно в постель, напротив, позволил смотреть дальше. Чтобы облегчить ей задачу, сам потянулся к верхним полкам, доставая оттуда еще несколько старых вещей. Он бережно раскладывал их перед ней, показывая, где что лежит, и терпеливо ждал. Но уйти обратно на кухню позволил себе только тогда, когда лично удостоверился, что она прочно стоит на ногах, её больше не шатает, а в случае внезапного головокружения под рукой есть надежная опора в виде тяжелой прикроватной тумбочки. Когда нацист снова ушел следить за бульоном, ЯИ еще долго переводила взгляд на ту самую рубашку. Впечатление от пережитого видения всё еще вибрировало в груди. Она уже не помнила, почему именно эта вещь заставила сердце сжаться от мимолетного страха, но её непреодолимо, как магнитом, тянуло именно к ней. Рубашка была тщательно застирана, было видно, что от пятна очень старательно пытались избавиться. Это говорило лишь о том, что она была одной из самых любимых в гардеробе. Очевидно, именно поэтому девушка так остро среагировала на неё, так как в прошлом ариец ходил в ней постоянно, и ткань до сих пор хранила тонкий шлейф его одеколона. Она аккуратно сняла ее с вешалки, со слабым вздохом поднесла к лицу и уткнулась носом в воротник, прикрывая глаза.

— Пахнет... им, — по телу разлилась волна абсолютного блаженства. Мозг совершил спасительную ошибку, напрочь стер грань между неодушевленной вещью и живым человеком. Для азиатки ткань в руках буквально стала самим немцем, и ей казалось, что он прямо сейчас крепко обнимает её, защищая. Она попыталась сложить ее, но непослушные, дергающиеся пальцы снова подвели, лишь нелепо перекручивая рукава. Поняв, что ничего не выходит, девушка просто скомкала ее в плотный узел и засунула под свою подушку, чтобы этот островок безопасности всегда был рядом и под рукой. Остальные вещи больше не вызывали у неё никаких эмоций, и интерес мгновенно угас. Дверь в спальню Нацистская Германия уходя закрывать не стал, она осталась распахнутой, открывая вид на коридор. ЯИ заметила там, в соседней комнате-кабинете, большой деревянный стол, на котором ровными стопочками лежали какие-то бумаги. Недолго думая, ведомая детским любопытством, она двинулась в ту сторону. Но едва сделала первый шаг, как искаженное восприятие высоты снова сыграло злую шутку.

Опора внезапно исчезла, ноги просто подкосились, и она с испуганным вскриком полетела вниз. Рефлексов едва хватило, чтобы ухватиться за край матраса и неуклюже плюхнуться обратно на постель. Японка осталась сидеть на самом краю и надолго зависла, уставившись в одну точку остекленевшим взглядом. Сознание словно выбило из розетки, в голове не было никаких слов, только ровный шум в ушах и легкая тошнота от того, что она так резко дернулась. Голова не могла работать нормально, в ней вспыхивали редкие, короткие и очень примитивные картинки-эмоции, которые всплывали из ниоткуда и тут же тонули обратно. В памяти отозвался голос Рейха, он ведь только что говорил с ней громко, строго и очень эмоционально. Сами слова ЯИ уже не помнила, они стерлись, но внутри осталось давящее чувство. Так маленький ребенок, еще не зная языка, безошибочно улавливает недовольство взрослого по одной только интонации. Следом вспомнилось само падение, и как-то само собой склеилось простое правило: когда она пытается идти сама, ей становится больно и страшно.

Но сильнее всего напугал внезапный страх одиночества. Вяло шевельнулся образ, как немец уходит. Империя не могла подумать, что он разозлится, если она не будет слушаться. Она просто испугалась, что если этот человек покинет ее, то она останется совсем одна. Без него сразу станет холодно и снова вернется та боль в затылке, от которой хотелось кричать. Она заторможенно подтянула колени к груди и глубже зарылась лицом в подушку, под которой так вовремя зашуршала спрятанная рубашка. Знакомый и родной запах одеколона окутал её, и паника начала понемногу отступать, сменяясь привычной апатией. Строить сложные выводы она еще не умела, но уже четко знала, что за Рейха нужно держаться и его нужно слушать, иначе будет больно.

⊹ ࣪ ˖𐙚 ── ✦ ── ✦ ── ✦ ── ✦ ── ✦ ── 𐙚˖ ࣪⊹