Ведьма, павшая любовью.

Чикаго. Фургон. Вечер.

Фургон остановился на окраине города. Внутри было темно, воздух — холодным и сырым, пропитанным запахом пыли и старых тайн. Серена стояла у входа, наблюдая, как Клаус подходит к гробу в центре комнаты. Он был простым, деревянным, без украшений, но на его крышке виднелись древние символы, которые едва можно было разглядеть в полумраке.

— Ребекка, — сказал он, и его голос был тихим, почти невесомым. — Я знаю, что ты не простишь меня. Но я должен это сделать.

Он вытащил клинок из сердца сестры. Глухой стон вырвался из гроба, и Ребекка резко села. Её глаза распахнулись — сначала испуганные, а затем мгновенно наполнившиеся яростью. Она не произнесла ни слова, просто схватила нож с ближайшего ящика и бросилась на брата.

— Ты запер меня! — закричала она, замахиваясь. — На девяносто лет! Как ты посмел!

Клаус перехватил её руку, и нож выпал, звякнув о бетонный пол. Ребекка попыталась ударить его кулаком, но он перехватил и её руку, прижимая к себе.

— Я должен был это сделать, — сказал он, и в его голосе не было оправдания, только усталость.

— Должен? — она попыталась вырваться, но он держал крепко. — Ты сделал это, чтобы контролировать меня! Чтобы я не мешала твоим планам!

— Я сделал это, чтобы защитить тебя! — сказал он, и его голос стал твёрже. — Ты была в опасности!

— Ты всегда так говоришь! — она вырвалась и отступила, тяжело дыша. — Ты всегда решаешь за меня! Ты не имел права!

— Ребекка, — сказал Клаус, и его голос смягчился. — Я сожалею. Но я нуждаюсь в тебе сейчас. Я не стал бы будить тебя, если бы не было крайней необходимости.

— Ты нуждаешься во мне? — она усмехнулась, и её усмешка была горькой и колкой. — Ты никогда не нуждался во мне. Ты просто хотел контролировать меня, как и всё остальное. Как свою драгоценную семью.

— Мои армии гибридов умирают, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучала растерянность. — Я создаю их, но они не выживают. Я не знаю, что делать. Мне нужен твой кулон. Мать дала его тебе. Ты носила его здесь, в Чикаго. Где он?

Ребекка замерла, прикоснувшись к своей шее. Её лицо побледнело, когда она поняла, что кулона нет.

— Я... я не знаю. Я потеряла его, — прошептала она, и в её голосе впервые появилась неуверенность. Она обернулась к Стефану, который стоял у стены, наблюдая за ними с пустым взглядом. — Где он? Где мой кулон?!

Стефан молчал, и Ребекка схватила его за руку, встряхивая.

— Отвечай! Где кулон?! — но Клаус оттолкнул его в сторону и повернулся к сестре.

— Мы найдём его, — сказал он, и его голос снова стал твёрдым. — Успокойся. Я помогу тебе вернуть его. Но сначала мне нужно, чтобы ты помогла нам.

Ребекка посмотрела на него, и в её глазах мелькнула боль — старая, глубокая, которую она не могла скрыть.

— Ты не изменился, Никлаус, — сказала она тихо. — Ты всегда был таким. Всегда думал, что твои цели важнее чужих жизней.

Клаус ничего не ответил. Он просто стоял и смотрел на неё, и в его глазах мелькнула тень чего-то, что могло быть сожалением.

Ребекка перевела взгляд на Серену, стоящую у входа. Её глаза скользнули по ней с головы до ног, изучая, оценивая.

— А ты кто такая? — спросила она, и в её голосе звучало холодное любопытство.

— Серена, — ответила та, встречая её взгляд. — Я связана клятвой с твоим братом. Я его пленница, если тебе так понятнее.

Ребекка усмехнулась, но в усмешке не было веселья.

— Ещё одна его игрушка? Сколько их у тебя было, Никлаус? Ты ведёшь счёт своим жертвам?

— Я не игрушка, — сказала Серена, и её голос стал твёрже.

Ребекка усмехнулась, окидывая её взглядом, в котором читалось всё то же холодное презрение.

— Это одно и то же, дорогая, — сказала она. — Сначала ты думаешь, что ты особенная, что он видит в тебе нечто большее. А потом ты понимаешь, что ты просто очередная забавная вещь, которую он держит рядом, потому что ему скучно. Добро пожаловать в клуб обманутых.

— Я здесь не ради него, — сказала Серена, и в её голосе зазвенела сталь. — Я здесь, чтобы помочь Стефану.

Ребекка посмотрела на неё с лёгким интересом, но в её взгляде не было тепла.

— Стефану? — переспросила она, переводя взгляд на вампира, который стоял молча. — Ты хочешь помочь ему? Поверь мне, если до него добрался Клаус, то ему уже ничем не помочь. Он сделал это с ним. Он сломает его, и ты ничего не сможешь с этим сделать.

Серена хотела возразить, хотела сказать, что Ребекка ошибается, что Стефан сильнее, что она не позволит ему сдаться. Но Ребекка уже отвернулась от неё.

— Я помогу вам, — сказала она, обращаясь к Клаусу. — Но только потому, что ты пообещаешь мне кое-что.

Клаус поднял бровь.

— Что именно?

Ребекка шагнула к нему, её глаза горели холодным огнём.

— Ты поклянёшься, что больше никогда не усыпишь меня. Что бы ни случилось, ты не закроешь меня в этом дурацком гробу снова. Обещаешь?

Клаус помолчал, глядя на неё. Затем медленно кивнул.

— Обещаю, — сказал он. — Слово чести.

Ребекка смотрела на него долгую секунду, затем усмехнулась

— Твоё слово чести, Никлаус? Смешно. Но я приму его.

Она повернулась к фургону, и её голос стал резким

— Тогда поехали. Если я должна помочь тебе, я хочу знать всё. С чего начнём?

Чикаго. Отель. Ночь.

Серена стояла у окна, глядя на ночной город, который простирался перед ней огнями и тенями. Чикаго пульсировал в темноте, как живой организм, и она чувствовала себя маленькой и потерянной среди этих небоскрёбов. Её мысли были заняты Еленой, Стефаном, Клаусом и Ребеккой. Всё было сложным и запутанным, как паутина, из которой она не знала, как выбраться.

В дверь постучали. Серена подошла и открыла — на пороге стояла Ребекка. Она была в простой блузке и джинсах, без макияжа, и выглядела почти беззащитной. Но конечно она была далеко не беззащитна.

— Ты не спишь? — спросила Ребекка, заглядывая в комнату.

— Я не сплю, — ответила Серена, отступая, чтобы впустить её. — Кофе? Виски? Я, кажется, нашла в мини-баре и то, и другое.

— Спасибо, но я не за этим, — Ребекка вошла, оглядываясь по сторонам, и села на край кровати. Её руки были спокойно сложены на коленях, но Серена видела, что в ней всё напряжено.

Они замолчали на мгновение. В комнате было тихо — только шум города доносился сквозь закрытое окно.

— Ты правда думаешь, что сможешь ему помочь? — спросила Ребекка, и в её голосе не было насмешки — только любопытство и что-то похожее на усталость. — Стефану.

— Я надеюсь, — сказала Серена, садясь рядом с ней на кровать. — Я не знаю, получится ли у меня. Но я не могу просто стоять в стороне и смотреть.

Ребекка усмехнулась, но в этой усмешке не было злости.

— Надежда — опасная вещь, Серена. Я тоже когда-то надеялась. Верила, что могу изменить Клауса. Что могу достучаться до него. Но он всегда остаётся самим собой.

Серена повернулась к ней, чувствуя, как её слова проникают в самое сердце.

— Что случилось между тобой и Клаусом? — спросила она. — Я знаю, что он запер тебя, но... как это вышло? Вы же семья. Вы должны быть друг у друга.

Ребекка усмехнулась, но в её глазах мелькнула боль.

— Он запер меня, — сказала она тихо. — Он запер меня, потому что боялся, что я его брошу. Я хотела уйти, хотела начать новую жизнь. Любовь. Свобода. А он не мог этого допустить. Он всегда боится, что его бросят. Он ненавидит одиночество, но делает всё, чтобы остаться одному. Еще и Майкл появился в то время.

— Ты ненавидишь его? — спросила Серена, и голос её был мягким.

Ребекка пожала плечами, глядя в окно.

— Я не знаю. Иногда я ненавижу его. До дрожи. До бешенства. Но иногда... я понимаю его. Он сломан, Серена. Так же сильно, как я. Просто он не умеет показывать это.

— А ты? — спросила Серена. — Ты тоже сломана?

Ребекка посмотрела на неё, и в её взгляде мелькнула искорка признательности.

— Да, — сказала она просто. — Я сломана. Но я пытаюсь это скрывать.

Они сидели в тишине, и Серена чувствовала странную связь с этой девушкой. Она не знала её, но видела в ней отражение своих собственных шрамов.

— Я помогу ему, — сказала Ребекка, и её голос стал твёрже. — Не ради него. Ради себя. Потому что я хочу быть свободной. Это — мой шанс разорвать эту связь раз и навсегда. Я хочу перестать быть его тенью.

Серена хотела что-то сказать, но Ребекка уже поднялась и направилась к двери. На пороге она обернулась, и в её взгляде было что-то, чего Серена не могла прочитать.

— Будь осторожна с ним, — сказала Ребекка, и её голос стал тише. — Он не такой, каким кажется. Он умеет любить. Но он умеет и разрушать. Не потеряй себя в его свете.

Она вышла, закрывая за собой дверь.

Серена осталась одна. Она подошла к окну, глядя на ночной город, который мерцал в темноте. Её мысли кружились вокруг слов Ребекки: о том, кто она стала с Клаусом, о том, что чувствует к нему. В какой момент она начала чтото чувствовать к этому монстру? Она покачала головой зажмуривая глаза.

«Это не чувства, это просто привыкание к человеку.»

Она смотрела в темноту, на чужой город, на огни, которые так же далеки и близки одновременно. И чувствовала, как внутри неё начинает зарождаться ответ — тихий, почти беззвучный. Ответ, который она боялась принять, потому что он мог изменить всё.

Чикаго. Бар Глории.

Серена сидела за столиком в углу, наблюдая за тем, как Клаус и Глория заканчивают разговор. Она слышала только обрывки фраз, но этого было достаточно, чтобы понять: он не остановится. Он будет искать кулон, он будет будить прошлое, он будет делать всё, чтобы получить то, что хочет.

Когда Глория вышла в подсобку, Серена подошла к Клаусу и села напротив.

— Зачем тебе армия? — спросила она.

Клаус поднял на неё взгляд. В его глазах мелькнула лёгкая усмешка.

— Ты серьёзно хочешь это знать?

— Да, — ответила она, не отводя взгляда.

Он откинулся на спинку стула и вздохнул.

— Ты знаешь, кто мой отец?

— Микаэль, — сказала она.

— Он охотится на меня, — сказал Клаус. — Он охотится на всех нас. Он хочет уничтожить свою семью. Своих детей, потому что мы — его ошибка.

Серена почувствовала, как внутри неё закипает странное чувство. Она никогда не слышала, чтобы он говорил о своём отце с такой болью.

— Он не остановится, — продолжал Клаус. — Он никогда не остановится. Чтобы защитить себя, мне нужна армия. Чтобы защитить тех, кто мне будет верен, мне нужна сила. Ты понимаешь это?

— Я понимаю, — сказала она. — Но это не значит, что ты должен разрушать жизни других людей, чтобы получить то, что хочешь.

— Ты думаешь, я хочу разрушать их? — спросил он, и его голос стал твёрже. — Ты думаешь, я получаю удовольствие от этого? Я делаю это, потому что у меня нет выбора.

— У тебя всегда есть выбор, — сказала она.

— Не тогда, когда от этого зависит моя жизнь, — ответил он. — Не тогда, когда от этого зависит жизнь моей семьи.

Серена хотела что-то сказать, но Клаус поднялся.

— Идём, — сказал он. — Я хочу показать Стефану ещё одно место.

— Какое?

— Ты увидишь.

Старый театр. Час спустя.

Театр был старым и заброшенным, словно время застыло в нём ещё в двадцатые годы. Пыль покрывала бархатные кресла, сцена была пуста, а воздух пах временем, забытыми воспоминаниями и чем-то тёмным, что не выветривалось даже спустя десятилетия. Лунный свет проникал сквозь разбитое окно наверху, освещая сцену, и Серена чувствовала себя призраком, случайно забредшим в чужой сон.

Клаус стоял в центре зала, его голос эхом разносился по пустому помещению. Он был спокоен, но в его спокойствии чувствовалась опасность.

— Ты помнишь это место? — спросил он, не оборачиваясь.

Стефан огляделся, и в его глазах мелькнула тень узнавания. Он стоял неподвижно, но Серена видела, как его плечи напряглись, как его руки сжались в кулаки.

— Мы... мы были здесь, — сказал он, и голос его был хриплым. — В 1920-х.

— Мы высматривали жертв здесь, — сказал Клаус, и в его голосе появилась лёгкая ностальгия. — Ты помнишь ту танцовщицу? Блондинку с зелёными глазами? Ты был без ума от неё. А потом ты разорвал её горло на этой самой сцене.

Серена подошла ближе, чувствуя, как внутри неё нарастает тревога. Она видела, как лицо Стефана становится бледным, как его руки начинают дрожать, как в его глазах появляется что-то, что она не могла распознать.

— Я не хочу вспоминать это, — сказал Стефан, и его голос дрожал. — Это не я.

— Но ты должен, — сказал Клаус, поворачиваясь к нему. Его глаза горели холодным огнём. — Это часть тебя. Ты должен принять это. Каждый раз, когда ты закрываешь глаза, ты должен помнить, кем ты был. И кем ты станешь снова.

— Нет, — сказал Стефан, и его голос стал твёрже, но в нём слышалась мольба. — Это не я. Я не хочу быть этим.

— Это ты, — настаивал Клаус, и его голос стал мягче, почти убеждающим. — Ты должен принять это. Только тогда ты сможешь стать сильнее. Только тогда ты сможешь использовать свою тьму как оружие.

Серена шагнула вперёд, внутри неё закипал гнев.

— Клаус, остановись!

Он повернулся к ней, и его лицо было спокойным, но в глазах — лёд.

— Ты не понимаешь, Серена, — сказал он, и его голос был ровным. — Ты не знаешь, каково это — быть тем, кого никто не принимает таким, какой ты есть. Когда ты скрываешь свою сущность, потому что боишься, что тебя отвергнут.

Серена встретила его взгляд, и внутри неё что-то дрогнуло. Она знала это чувство. Она знала его слишком хорошо.

— Я знаю, — сказала она, и голос её стал тише, но не слабее. — Я тоже была одна. Я тоже была той, кого боялись, кого отвергали. Я знаю, что такое скрывать свою силу, потому что мир не готов принять её.

— Тогда ты должна понять, что я пытаюсь сделать, — сказал он, приближаясь к ней. — Я пытаюсь дать ему свободу. Свободу быть собой.

— Свободу быть монстром? — переспросила она, и в её голосе зазвенела сталь. — Ты пытаешься сломать его. Ты пытаешься вернуть его к тьме, потому что тебе так удобнее. Тебе нужен не он, тебе нужен его тёмный двойник. Тот, кто будет слушаться, не задавая вопросов.

— Ты не знаешь, о чём говоришь, — сказал он, и его голос стал холодным.

— Я знаю, о чём говорю, — сказала она, делая шаг вперёд. Её голос окреп, в нём появилась страсть. — Ты не думаешь о нём. Ты думаешь только о себе. О своей армии. О своей семье. О своей проклятой мести. Ты используешь всех, кто тебя окружает, чтобы получить то, что хочешь. Но знаешь что? Ты никогда не будешь счастлив. Даже когда получишь всё, что захочешь — ты всё равно будешь один. Потому что ты не умеешь любить. Ты умеешь только брать.

Клаус сжал кулаки, и в его глазах вспыхнула ярость — яркая, как пламя, которое он подавлял столетиями.

Серена уже развернулась чтобы уйти, как вдруг Клаус своей вампирской скоростью преградил ей путь.

— Ты ничего не знаешь о моей семье! — закричал он, и его голос эхом разнёсся по пустому залу. — Ты ничего не знаешь о том, что я пережил! Ты не знаешь, каково это — смотреть, как твоя мать ненавидит тебя! Как твой отец пытается убить тебя! Как твои братья и сестра предают тебя на каждом шагу!

— Я знаю одно, — сказала она, и её голос стал тише, но в нём зазвучала стальная искренность. — Ты не лучше тех, кто причинил тебе боль. Ты стал таким же монстром, как и они. Ты превратился в то, что ненавидишь. И это самый трагичный и самый глупый выбор, который можно сделать.

Театр погрузился в звенящую тишину. Клаус смотрел на неё, и в его глазах была смесь гнева и боли, которую он не мог скрыть. Он подошёл к ней вплотную, и она почувствовала его дыхание на своей коже.

— Ты действительно думаешь, что знаешь меня, Серена? — спросил он тихо, и в его голосе появилась хрипота. — Ты думаешь, что видишь меня насквозь? Что ты можешь судить меня, не зная всей правды?

— Я не пытаюсь судить тебя, — ответила она, не отводя взгляда. — Я просто говорю тебе то, что ты не хочешь слышать. Потому что никто не говорит тебе этого. Все слишком боятся. А я уже перестала тебя бояться.

Он смотрел на неё, и его дыхание было неровным. Он хотел ответить, но слова не шли. Он хотел сорваться, закричать, разрушить что-нибудь, но вместо этого он просто стоял и смотрел на неё.

— Ты — самая безумная девушка, которую я встречал, — сказал он наконец, и в его голосе появилась почти незаметная улыбка.

— Я знаю, — ответила она, и её голос был тихим, но с вызовом. — Но это не значит, что я неправа.

В театре снова повисла тишина. Стефан стоял в стороне, молча наблюдая за ними. Серена почувствовала, как её сердце колотится где-то в горле, и на мгновение ей показалось, что между ними пролетела искра — опасная, тёплая, которую они оба старались не замечать.

Но она развернулась и вышла из театра, оставляя за спиной его взгляд. Она не знала, что он чувствовал, глядя на неё. Но впервые ей показалось, что она задела что-то настоящее.