Ведьма, павшая любовью.

Гостиница «Приют путника». Утро.

Серена просидела у окна почти два часа, прежде чем решилась выйти из номера. Она смотрела на пустую улицу, на мокрые листья, прилипшие к асфальту, и пыталась собрать себя по кусочкам.

Она надела чёрный свитер, джинсы и нанесла лёгкий макияж — тональный крем, румяна, тушь, помаду. Она должна была выглядеть так, будто ничего не случилось. Будто она всё ещё контролирует свою жизнь.

Когда она спустилась в холл, Клаус сидел за столиком с чашкой кофе и газетой.

— Доброе утро, Серена, — сказал он, отрывая взгляд от газеты. — Ты выглядишь отдохнувшей.

— Я не отдыхала, — ответила она, проходя мимо. — Я просто пыталась понять, как ты умудряешься быть таким наглым даже по утрам.

— Это талант, — усмехнулся он. — Кофе?

— Я сама себе налью.

Она прошла на кухню, где хозяйка гостиницы готовила завтрак. Серена взяла чашку, налила кофе и села за дальний столик, подальше от Клауса.

Он наблюдал за ней с лёгкой улыбкой, но не подходил. Он знал, что она не готова. Ему нравилось смотреть, как она пытается восстановить контроль.

В холле появился Стефан. Он выглядел бледным и уставшим. Его взгляд был пустым, как у человека, который смотрит на мир сквозь стекло.

— Доброе утро, Стефан, — сказал Клаус. — Ты выглядишь так, будто не спал.

— Я не спал, — ответил Стефан, садясь за стол. — Я думал.

— О чём?

— О том, как всё изменилось.

Клаус улыбнулся и пододвинул ему чашку кофе.

— Всё меняется, Стефан. Это неизбежно.

Серена смотрела на них, чувствуя, как в груди закипает тревога. Она видела, как Клаус смотрит на Стефана — как хищник на добычу, которую готовит к трапезе.

Тот же день. Вечер. Коридор.

Серена вышла из номера, чувствуя, как стены начинают давить на неё. Воздух в гостинице был спёртым, пропитанным чужими запахами и чужими жизнями. Ей нужно было дышать. Настоящим воздухом. Свободным.

Она спустилась в холл и с облегчением выдохнула — Клауса и Стефана нигде не было. Она вышла на улицу, и ночной ветер коснулся её лица, принося запах травы и свободы.

Ночь была прохладной, но безветренной. Она села на скамейку рядом с гостиницей и подняла голову к небу. Звёзды были яркими, далёкими и безучастными. Они смотрели на неё, не видя ни её боли, ни её страха.

— Ты не спишь? — раздался голос за спиной.

Она обернулась. Стефан стоял в нескольких метрах от неё, его лицо было тёмным, глаза ввалившимися. Он выглядел так, будто не спал уже несколько дней.

— Я ищу тишины, — ответила она, отводя взгляд. — Ты тоже?

— Я не могу спать, — сказал он, садясь рядом с ней на скамейку. — Клаус... он не даёт мне покоя. Он хочет, чтобы я стал кем-то, кем я больше не хочу быть.

Серена посмотрела на него. В его голосе звучала такая боль, что у неё сжалось сердце.

— Ты можешь сопротивляться, Стефан, — сказала она мягко. — Ты сильнее, чем он думает. Ты всегда был сильнее.

— Я не знаю, — сказал он, и его голос дрогнул. — Я чувствую, как тьма затягивает меня. Я чувствую, как она становится частью меня. Я боюсь, что не смогу остановиться. Что однажды я просто... сдамся.

— Ты должен бороться, — сказала она, и в её голосе появилась сталь. — Ради себя. Ради Деймона. Ради Елены. Ради всех, кто верит в тебя. Ты не можешь сдаться, Стефан. Если ты сдашься, он победит.

Стефан кивнул, но его глаза оставались пустыми. Он смотрел в ночь, и в его взгляде была пустота.

— Я попробую, — сказал он, но в его голосе не было уверенности.

Они сидели в тишине, глядя на звёзды. Серена чувствовала его боль, его отчаяние, и внутри неё закипала злость на Клауса — за то, что он делал с людьми, которых она любила.

Ночь. Фургон Клауса.

Клаус стоял у фургона, скрестив руки на груди, и смотрел на звёзды. Он слышал их разговор — каждое слово, каждый вздох. Он улыбнулся, чувствуя, как внутри него закипает предвкушение.

— Ты пытаешься спасти его, Серена, — прошептал он в темноту. — Но ты не сможешь. Он уже другой. Он стал другим с того момента, как я вдохнул в него свою тьму. И процесс уже запущен.

Две недели спустя. Гостиница.

Серена привыкла к новому распорядку. Она вставала, завтракала, иногда тренировалась в своей комнате, пытаясь не потерять себя. Она избегала Клауса, когда могла, но иногда их пути пересекались — в коридорах, в холле, на лестнице. И каждый раз она чувствовала его взгляд на себе. Тяжёлый, изучающий, терпеливый.

Однажды вечером она сидела в холле с книгой, которую не читала, когда Клаус бесшумно подошёл к ней и сел напротив.

— Ты должна увидеть кое-что, — сказал он, и его голос был мягче, чем обычно.

— Я не хочу ничего видеть, — ответила она, не поднимая глаз. — Я хочу, чтобы ты оставил меня в покое.

— Это важно, — настаивал он, и в его голосе появилась настойчивость. — Идём.

Он аккуратно взял её за руку и потянул за собой. Она попыталась вырваться, но его хватка была железной.

— Что ты делаешь? — спросила она, чувствуя, как внутри закипает злость.

— Я хочу показать тебе свою семью, — сказал он, не оборачиваясь.

Он открыл заднюю дверь фургона. Серена замерла. Внутри стояли гробы — несколько деревянных ящиков, украшенных старыми символами. Они выглядели древними, почти священными.

— Это... — начала она, чувствуя, как слова застревают в горле.

— Моя семья, — сказал он, и его голос стал мягче, почти нежным. — Ребекка, Элайджа, Кол, Финн, и моя мать. Они не мертвы. Они просто спят.

— Зачем ты их держишь здесь? — спросила она, чувствуя, как внутри неё зарождается странное любопытство. — В фургоне? Как... как вещи?

— Я хочу вернуть их, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучала уязвимость. — Я хочу, чтобы мы снова были семьёй. Я так устал быть один. Ты даже не представляешь, каково это — не иметь никого, кто был бы на твоей стороне.

Серена посмотрела на него. Впервые она увидела не монстра, не убийцу, не врага. Она увидела человека. Потерянного, одинокого, отчаявшегося человека, который цеплялся за призраков прошлого.

— Ты не один, — сказала она тихо, и слова вырвались у неё прежде, чем она успела их остановить.

Клаус повернулся к ней, и в его глазах мелькнула искра надежды — такая яркая и искренняя, что у неё перехватило дыхание.

— Значит, ты останешься со мной? — спросил он, и его голос был почти умоляющим.

Серену взбесил этот вопрос. Как будто у неё был выбор. Как будто он не держал её в заложниках. Как будто он не разрушил её жизнь. Она хотела закричать на него, ударить его, сказать всё, что она думала о нём и его семье.

Но она посмотрела в его глаза и не увидела там усмешки. Только надежду. Только страх. Только желание, чтобы кто-то остался.

— Я останусь, — сказала она, и слова звучали горько на её языке. — Но не ради тебя. Ради того, чтобы спасти Стефана. Ради того, чтобы убедиться, что ты не сделаешь с ним ничего плохого.

Клаус улыбнулся, и в этой улыбке было столько тепла, что у неё сжалось сердце. Он закрыл дверь фургона и повернулся к ней.

— Ты сама не знаешь, на что соглашаешься, — прошептал он, и в его голосе звучала странная уверенность.

Серена смотрела на него, чувствуя, как внутри неё бушует ураган. Она только что добровольно согласилась остаться с человеком, которого ненавидела. Но когда она смотрела в его глаза, она видела не врага. Она видела отражение своей собственной боли.

«Я сошла с ума, — подумала она. — Я сошла с ума, если думаю, что могу его изменить. Но почему-то я не могу заставить себя уйти...или у меня скорее нет выбора, чем втереться в доверие Клаусу».
 

Ещё через неделю. Гостиница. Коридор.

Серена стояла в коридоре, прислушиваясь к тишине, которая опустилась на гостиницу. Она уже начала привыкать к этому месту — к его запахам, к его звукам, к его странному ритму. Но сегодня что-то было не так.

Она услышала крики.

Они доносились из холла — хриплые, отчаянные, полные боли. Серена выбежала из комнаты, не разбирая дороги, и замерла на лестнице.

Стефан стоял на коленях в центре холла. Его глаза горели красным, а на губах запеклась кровь. Он смотрел в никуда, его дыхание было прерывистым, как у загнанного зверя. Рядом стоял Клаус — спокойный, даже расслабленный, с лёгкой улыбкой на губах.

— Что ты сделал?! — закричала Серена, сбегая по лестнице и бросаясь к Стефану.

— Я помог ему вспомнить, кто он есть на самом деле, — ответил Клаус, и его голос был мягким, почти нежным. — Он — потрошитель, Серена. Он всегда был им. Ты просто не хотела этого замечать.

Серена опустилась на колени рядом со Стефаном, положив руки на его плечи. Он вздрогнул, но не поднял головы.

— Стефан, — прошептала она. — Стефан, посмотри на меня.

Он медленно поднял голову. Его глаза были пустыми — не красными, не злыми, а просто пустыми, как у человека, который потерял себя в темноте.

— Кто ты? — спросил он, и его голос был чужим.

Серена почувствовала, как внутри неё всё сжимается. Она не узнавала его. Это был не тот Стефан, который шутил о белках. Не тот Стефан, который защищал её. Не тот Стефан, который любил Елену.

— Ты — Стефан Сальваторе, — сказала она, и её голос дрожал, но она заставляла себя говорить. — Ты — человек, который любит Елену. Ты — брат Деймона. Ты — мой друг.

Она притянула его к себе и обняла, чувствуя, как его тело дрожит в её руках.

— Ты — Стефан Сальваторе, — повторила она, шепча ему на ухо. — И ты сильнее, чем думаешь.

— Серена? — спросил он, и в его голосе мелькнуло что-то похожее на узнавание.

— Да, — сказала она, отстраняясь и заглядывая ему в глаза. — Я здесь. Я не оставлю тебя. Слышишь? Никогда.

Клаус смотрел на них, и его улыбка стала шире.

— Трогательно, — сказал он. — Но это не поможет. Он уже мой.

Серена поднялась на ноги, чувствуя, как внутри неё закипает гнев. Она повернулась к Клаусу, и в её глазах горел огонь.

— Я не позволю тебе сломать его, — сказала она.

Клаус усмехнулся, но в его усмешке не было насмешки. Только усталость.

— Ты уже позволила, — ответил он тихо. — Ты позволила мне сломать его.

Той же ночью. Номер Стефана.

Серена сидела рядом со Стефаном, который лежал на кровати. Его дыхание было ровным, но глаза оставались пустыми, устремлёнными в потолок. Она смотрела на него и чувствовала, как внутри неё разрастается боль.

— Я не могу вернуть его, — прошептала она. — Я не могу.

Она закрыла глаза, чувствуя, как слёзы текут по её щекам. Она плакала по Стефану, по себе, по тому, что её жизнь больше не принадлежала ей. Она плакала от бессилия, от злости, от той странной пустоты, которая поселилась у неё в груди.

В дверь постучали.

— Войдите, — сказала она, вытирая слёзы.

Вошел Клаус. Он подошёл к ней и сел рядом, на край кровати.

— Ты должна отпустить его, — сказал он, и его голос был мягче, чем она ожидала. — Он больше не тот, кем был.

— Это ты сделал его таким, — сказала она, не глядя на него.

— Я просто помог ему стать собой, — ответил Клаус, и в его голосе не было оправдания, только констатация факта. — Ты не можешь спасти того, кто не хочет быть спасённым.

Серена подняла голову и посмотрела на него. Её глаза были полны слёз, но в них горел всё тот же огонь.

— Ты — самое мерзкое животное которое я когда либо видела — сказала она, и в её голосе не было злости. Только усталость.

— Я знаю, — ответил он. — Но я — животное, которое тебя не оставит.

Он поднялся, но задержался у двери.

— Ты изменилась, Серена, — сказал он тихо. — Ты перестала бояться меня. Или я перестал быть тем, кого стоило бояться?

Он вышел, закрывая за собой дверь.

Серена осталась одна. Она смотрела на Стефана, который лежал неподвижно, и чувствовала, как внутри неё что-то меняется. Она больше не была той девушкой, которая приехала в Мистик-Фоллс с одной только мыслью о мести. Она была той, кто понял, что месть не принесёт ей свободы. Она была той, кто начала видеть в чудовище человека. И это пугало её больше, чем любой враг.