Наш трамплин

Дамир :

Весь вечер я врал Святу глазами. Улыбался, подливал вино, ловил его пальцы, когда он тянулся за орешками, и делал вид, что на коленях у меня лежит только плед, а не горсть битого стекла. Он смеялся - чисто, солнечно, с ямочками на щеках, и я в который раз поражался, как этот мальчик умудряется быть светом, когда мир вокруг сгнил до сердцевины. Мы что-то смотрели, я что-то придумывал про логистику следующего этапа, а перед глазами стоял Саша - его бархатный голос, его улыбка-лезвие, его слова:

«Ты же влюбился?»

И я, как последний идиот, влюбился. Снова. В другой цвет волос, в другой смех, в тот же свет, который всегда оказывается ловушкой.

Ночь не отпускала. Я лежал на диване в гостиной, где Свят остался ночевать в моей комнате - я перебрался на первый этаж, чтобы он спал там, где мои простыни носят мой запах, где подушка хранит контур моей головы. Мальчишка, конечно, даже не понял подвоха - он верит, что я соблюдаю границы. А я лежал, глядя в потолок, и воспоминания поднимались из внутренностей, как болотный газ, как рвота, как то, что нельзя сдержать.

*****

Пять лет назад. Мне восемнадцать, я зелёный спортсмен с трассы, который танцует с мотоциклом лучше, чем дышит. Саша пришёл в паддок, высокий, наглый, в кожаной куртке, с улыбкой золотого мальчика, который никогда не знал, что такое жить в трейлере с отцом, который бьёт за «пидорские манеры».
Он подошёл ко мне, когда я заправлял бак, и сказал: «Ты так сосредоточен на этой штуке, будто это твоя первая любовь». Я поднял глаза. Он улыбнулся - и я пропал. Не то чтобы я не знал, что меня тянет к парням - я знал. Я знал это с четырнадцати, когда в раздевалке смотрел, как Витька переодевается, и ненавидел себя за это слово на «п». Но Саша пришёл и сказал: «Я тоже», - и это было как разрешение на жизнь.

Первый раз, когда он взял меня, я плакал не от боли. Я плакал от того, что кто-то наконец увидел меня. Он шептал мне в ухо вещи, которые выжигали меня изнутри огнём стыда и желания, и я отвечал на каждый его поцелуй так, будто пил последний глоток воды..
Мы трахались каждый день, который он мог вырвать из своей жизни, и каждый час, который я крал у своей. Он был старше, увереннее, он знал, что говорить, куда целовать, как засасывать воздух так, что я забывал дышать....

Он стоял у зеркала в моей квартире, опираясь одной рукой на стекло и глядя на нас обоих, и его глаза горели хищной, собственнической радостью. Первый раз был на его кровати, пахнущей дорогим одеколоном и чем-то чужим, домашним, сытым - контраст с моей тесной комнатёнкой, где обои отклеивались по швам.

Он был нежен, а потом стал жёстким, потому что я прошептал «ещё», и ему понравилось, как я это говорю. Он натянул мои волосы, прижал лицом к мокрой подушке и шептал: «Скажи моё имя, Дамир», - и я говорил, стонал, выдыхал его имя, пока не задохнулся...

А через три месяца он стоял на том же месте - у зеркала, - и его голос был ледяным: «Знаешь, что будет, если я покажу эти фото твоему отцу?»

Я слышал, как щёлкает затвор его телефона, в котором были фотографии нас - невинные, по меркам мира, где голые тела - это то, за что бьют по лицу. Я думал, он шутит. Он не шутил. Разослал фото, написал моему отцу, сломал мне всё, что можно было сломать, без единой драки..

Тварь...ненавижу.....

Bye-bye
Boy, bye
Bye-bye
It's over, it's over, oh, yeah
Bye-bye
I'm takin' what's mine, yeah
Bye-bye
It's over, it's over, oh, yeah....

Я хватаю воздух в темноте гостиной, и руки мои дрожат. Клянусь, я чувствую запах его одеколона до сих пор, как будто он въелся в мои лёгкие. Я пытаюсь выдохнуть, но вместо этого слышу шаги. Лёгкие, босые, как будто кот крадётся по паркету.

Свят появляется в проёме - в моей футболке, которая ему велика, и сползает с плеча, обнажая гладкую, ещё юношескую ключицу. Его волосы взъерошены, как после сна, в них золото от торшера, глаза сонные, и в них - тот самый доверчивый, мягкий свет, от которого мой внутренний механизм замирает.

- Ты не спишь, - шепчет он, будто говорит с котёнком. - Что-то случилось?

Он подходит ближе. Его босые ступни шлёпают по ламинату, и это, чёрт возьми, звучит как самый нежный ритм в моей жизни. Моя рука сама собой тянется к его запястью - я перехватываю его, когда он замирает у дивана. Тепло его кожи - как раскалённая трасса после заезда. Я смотрю на него снизу вверх, не вставая с дивана, и понимаю, что не могу.

Не могу рассказать ему про Сашу. Не могу сказать, что прошлое дышит мне в затылок..

- Всё нормально, - говорю я, и, пожалуй, за всю жизнь это была самая бессовестная ложь. - Просто ночные гонки в голове. Двигатель не остывает.

- Ты дрожишь, - он садится на край дивана, слишком близко. От него пахнет морским гелем для душа и его собственной, юной сладостью, как от прогретой солнцем трассы. Он не убирает руку, я не отпускаю запястье.

- Дамир...Можно?...

Моё сердце делает сальто, как на грунтовом трамплине, когда ты уже понял, что не долетишь до приземления, и остаётся только сжаться в комок и ждать удара - или. Либо.

Он сворачивается калачиком на диване, утыкаясь лбом в моё плечо, и его дыхание становится медленным, спокойным, как прибой....

А я смотрю в потолок и понимаю: я не позволю Саше забрать этот свет. Я дрался за свою жизнь, за свой мотоцикл, за свою команду. Этот мальчик будет моей последней трассой. И если сейчас мои руки дрожат, то лишь потому, что я держу в них нечто большее, чем когда-либо был способен удержать.

Я осторожно прижимаю Свята к себе - на один вдох. Касаюсь губами его макушки, почти невесомо, и говорю шёпотом, глядя в темноту:

Я никому тебя не отдам. Даже своему прошлому.

Особенно своему прошлому...