Наш трамплин

Дамир :

Я держу звено между пальцев, чувствуя холод металла, и боковым зрением ловлю, как Свят склонился над своим байком. Он возится с натяжителем, и я замечаю, что его пальцы дрожат. Не от холода - в гараже душно, хоть и вечер. От голода. Я знаю этот тремор. Сам так жил в девятнадцать, когда деньги уходили на запчасти, а не на еду.

- Ты сегодня ел? - спрашиваю я, не поднимая головы, будто этот вопрос ничего не значит.

- Ага, - отвечает он слишком быстро.

Я откладываю звено и смотрю на него. Он краснеет. Ангельское личико заливается румянцем, как будто я поймал его на лжи, а не спросил про завтрак.

- Свят.

- Ну что «Свят»? - он дергает плечом, и эта детская обиженность со стороны парня, который на трассе прыгает через автобусы, выглядит одновременно смешной и трогательной.

Я вздыхаю и встаю, отряхивая руки. Масло въелось в кожу, и я знаю, что это въестся в память. Мысль - как заноза: этот мальчишка сжигает себя на тренировках и питается воздухом, потому что ему некому налить суп. Восходящая звезда. Демон трассы. Наголодавшийся щенок.

- Закрывай гараж, - говорю я и иду к своему байку, не оборачиваясь.

- Куда?

- Есть. Ты, я и нормальная еда. В том кафе на трассе, где подают харчо так, что ложка стоит.

Он молчит. Я слышу, как он шуршит - собирает инструменты, запирает тумбочку. Когда я оборачиваюсь, он стоит у порога с рюкзаком в руках и смотрит на меня так, будто я только что предложил ему полететь на Луну.

- Тут двадцать минут езды, - говорит он.

- Пристегнешься за мной. Либо на байке, либо на моем.

Он сглатывает. Я вижу, как двигается его кадык. Он слишком долго думает перед ответом, и это веселит меня больше, чем его попытки выучить новый вращение.

- Сяду за тобой, - наконец говорит он, и в его голосе слышно что-то, от чего в моей груди ворочается зверь. Не голод. Другое. Я не хочу давать этому имя.

Мы выезжаем из гаража. Он оседлал свой байк - не мой, и я почему-то ловлю себя на том, что разочарован. Хотя нет. Так правильнее. Правильнее - мое новое слово. Я начал его использовать вчера вечером, когда тащил его от края, куда он подъехал слишком близко. Он не боялся. Это его дар и его проклятие. Гениальная интуиция без инстинкта самосохранения.

Дорога до кафе - двадцать минут по извилистому серпантину. Я еду впереди и смотрю в зеркало заднего вида. Он держится сзади, ровно, технично, но я замечаю, как он поведет плечом - усталость. Не физическая. Другая. Я знаю эту усталость. Она приходит, когда понимаешь, что на тебя смотрят не как на человека, а как на мишень.

Кафе «Перевал» - старый одышливый дом с деревянными столами, пахнущий жареным луком и бензином. Мы садимся у окна, и я заказываю сразу два харчо, чебуреки, зелень и травяной чай, потому что знаю: если не заказать за него, он будет отказываться и жалеть каждый рубль.

- Мог бы просто дать денег, - говорит он, когда я кладу меню.

- Мог бы. Но тогда мы сидели бы здесь по отдельности.

Он смотрит на меня. Зеленые глаза - как то самое весеннее небо, когда лед на реке уже тронулся, но еще не сошел. В них сквозит что-то, что я не могу расшифровать. Восхищение. Благодарность. Что-то еще. Что-то более глубокое и опасное.

- Ты тоже не ел сегодня, - говорит он.

Я усмехаюсь. Действительно. Не ел. Весь день думал о звеньях цепи, о том, как его пальцы скользят по металлу, как он кусает губу, когда сосредоточен. Еда - это то, что я делаю по инерции, когда вспоминаю, что тело требует топлива.

- Я не вовремя заметил, - отвечаю я. - А ты. Почему молчал?

Он отводит взгляд. И тут она появляется - улыбка, та самая, с ямочками, которую я видел на фотографиях с его первых соревнований. Светлая. Почти болезненная.

- Не привык, чтобы кто-то замечал, - говорит он, и слова падают как капли в сухую землю.

Я чувствую, как внутри меня что-то ломается. Небольшая трещина, но слышимая. Как будто на моем мотоцикле появился первый скол, о существовании которого знаю только я. Я смотрю, как он пьет воду и как его кадык дергается снова, и понимаю, что охота, которую я начал от скуки и мужского энтузиазма, теперь имеет другую природу. Я хочу сначала накормить его. Потом - защитить. Потом - остальное.

Харчо приносят, и он ест так, будто его не кормили неделю. Я молчу, нарезаю хлеб, пододвигаю чебуреки. Когда он поднимает голову и говорит «Спасибо, Дэм», в его голосе нет той школьной вежливости, которой он оснащал свои слова на трассе. Это звучит искренне. По-взрослому. И в этот момент я понимаю: я не просто хочу его. Я начинаю верить в него. А это страшнее любого трюка, потому что разбитые байки чинят. Разбитые доверие - не всегда.

Когда мы выходим на улицу, вечер уже зажег свой прожектор - оранжевый и багровый над трассой. Он стоит у своего байка, вдруг замирает и смотрит на меня через плечо...

******
Мы прощаемся у кафе.
Свят уезжает, растворяясь в сиреневых сумерках, и только гул мотора, затихающий за поворотом, остаётся висеть в воздухе, смешиваясь с запахом перегретого асфальта и моей собственной горечи. Я достаю пачку «Парламента», щёлкаю зажигалкой, прикуриваю, и первая затяжка обжигает лёгкие до того, как я понимаю, что на губах всё ещё чувствую усмешку — ту самую, с которой я смотрел, как этот мальчишка кланяется мне, как гребаный принц из диснеевской сказки, с этими своими невозможными ресницами и ямочками на щеках.

Он улыбался мне. Не так, как улыбаются тренеру или капитану. А так, как улыбаются кому-то, кого боятся потерять, хотя сами ещё не знают этого слова. И этот взгляд — снизу вверх, но без тени слабости — он цепляет меня под рёбра, как зацепа на трассе, когда не успеваешь выровнять байк и летишь через руль.

— Ну что? — из темноты выступают Руслан и Кай, и я не слышу шагов, потому что слишком занят тем, чтобы смотреть на пустоту, где только что стоял этот светловолосый демон. — Как твои дела со спором на этого ангелочка?..

Кай хлопает меня по плечу, и его ладонь тяжёлая, привыкшая к рулю, но сейчас она кажется мне лишней, чужой, посторонней. Я стряхиваю пепел, смотрю на тлеющий кончик сигареты.

— Он будет моим, — говорю я, и голос мой звучит ровно, без тени сомнения, но где-то в глубине желудка что-то скручивается в тугой узел. — Через две недели он будет стонать моё имя так, что его услышит вся трасса.

Руслан ржёт, запрокидывая голову, и его смех раскатывается по пустому парковочному карману, где мы оставили свои байки. Я смотрю на тень, которую отбрасывает бетонный отбойник, и мне кажется, что я вижу там, в темноте, силуэт с широкими плечами и длинными ногами.

— Он такой недотрога, — говорит Кай, закуривая свою. — Я видел, как на него пялились девчонки из группы поддержки «Торнадо». А он только краснел и отводил взгляд. Думаешь, такой вообще знает, как с парнем?

— Знает, — отвечаю я, и в голосе моём появляется та нотка, которую я сам не узнаю — низкая, с хрипотцой, от которой у соперников дрожат колени на старте. — И я его научу всему, что не знает. И всему, что знает.

Я тушу сигарету о подошву ботинка, и пепел рассыпается в пыль. В голове прокручивается картинка: Свят втаскивает свой «Хонду» на стенд, пот стекает по его вискам, он снимает шлем, и волосы падают на лоб, мокрые, светлые, как расплавленное золото. И эта его привычка покусывать нижнюю губу, когда он сосредоточен. И то, как он бросил взгляд через плечо, перед тем как уехать — короткий, но такой, что у меня внутри всё перевернулось.

Они ещё чего-то говорят, Руслан и Кай, обсуждают, как я буду его охмурять, предлагают ставки — я слышу их голоса, но они доносятся как будто через воду. Я думаю о другом. О том, как он подъезжал ко мне сегодня на тренировке, снимал перчатки, и я видел его пальцы — длинные, с аккуратными ногтями, не испорченные соляркой и грязью. Он спросил меня о правильной траектории на третьем вираже, и я показывал ему, стоя за его спиной, почти прижимаясь к нему, чувствуя жар его тела через тонкую ткань футболки.

Он не отстранился. Он слушал. Кивал. Смотрел на мои руки на руле, а потом на меня — и в зелени его глаз что-то вспыхивало, что-то, что он сам, возможно, не понимал.

— Эй, Дэм, — Руслан толкает меня в плечо, возвращая в реальность. — Ты с нами или ты уже там, в своих мечтах о его заднице?

Я усмехаюсь, но усмешка выходит кривой.

— Я уже там, — говорю я, и это правда, только они не поймут до конца. — И я оттуда не вернусь, пока он не будет в моих руках.

Мы прощаемся. Они садятся на свои байки, и моторы взрывают тишину, а я остаюсь один в этом полумраке, с последней сигаретой в пальцах и с мыслью о том, что я только что поставил на кон свою собственную, мать его, голову.

Я добираюсь до дома, глушу двигатель в гараже, и воздух пахнет резиной и бензином — тот запах, который я знаю лучше, чем запах собственной кожи. Я поднимаюсь в квартиру, скидываю куртку на пол, падаю на диван и смотрю в потолок.

Перед глазами — он.

Свят. Его зелёные глазищи, когда он улыбается, его голос, чуть ломающийся на «р», когда он волнуется, его смех — неожиданно звонкий, как колокольчик, ломающий стереотип о том, что «серьёзные мотоциклисты не смеются».

Мой телефон жужжит. Сообщение от него.

«Спасибо за сегодня. Я много понял. Спокойной ночи.»

Я смотрю на экран, и пальцы у меня предательски немеют. Я печатаю ответ, стираю, печатаю снова, стираю. В итоге отправляю короткое: «До завтра, малой.»

И мне кажется, что я слышу его улыбку через экран.

Я закрываю глаза, и первое, что я вижу — его шея, когда он наклоняет голову, чтобы снять шлем. Эти позвонки, такие хрупкие на вид, и мышцы, перекатывающиеся под загорелой кожей. Я хочу провести языком по этой ямке между ключицами, и эта мысль — она не пьяная и не шальная. Она холодная, ясная, как сталь, и от неё у меня перехватывает дыхание.

Две недели. У меня есть две недели, чтобы сорвать этот цветок с ветки, но вдруг — впервые за долгое время — я думаю о том, что, может быть, это цветок сорвёт меня.

И мне становится почти страшно.

Почти.