Наш трамплин

Свят :

Его палец скользит по моей губе - медленно, чертовски медленно, будто он читает по ней что-то, что я сам не могу прочитать. Я стою, не дыша, и чувствую, как дрожь начинается где-то под коленями, поднимается выше, к животу, к груди, к горлу. Я чувствую его запах - табак, железо, пот, холодный утренний воздух.

И этот запах въедается в меня, как татуировка, которую нельзя свести. Я хочу отстраниться. Я хочу прижаться ближе. Мое тело разучилось понимать, что ему нужно. Он спрашивает: «Почему ты дрожишь?» - и в его голосе не насмешка, не давление, а что-то любопытное, изучающее, как будто он впервые рассматривает меня, а не использует как мишень для своих игр.

«Я не дрожу», - отвечаю я, и голос предательски срывается на последнем слоге. Я сглатываю. Его глаза темнеют, и в них проскальзывает едва заметная улыбка. Он знает. Он все знает. Он - хищник, который делает вид, что играет с добычей, но на самом деле уже решил, что эта добыча станет его.

Он наклоняется ближе, его губы почти касаются моего уха, и я слышу, как воздух входит в его легкие, как он собирает каждое слово в звук, от которого по моему позвоночнику пробегает электричество. «Не бойся меня, - шепчет он, и его дыхание обжигает мне шею. - Я не кусаюсь». Пауза. Такая короткая и такая огромная. «А теперь давай продолжим тренировку». Он отстраняется легко, будто ничего не произошло, и хлопает меня по плечу - жест товарищеский, отеческий, как тренер подбадривает своего воспитанника.

Но я - не его воспитанник. Я - его пища. И я знаю это. И мне все равно.

Я смотрю, как он идет к своему байку, как его спина движется под курткой, как он поправляет шлем, встряхивая головой, - и я ловлю себя на том, что в моей груди разгорается что-то огромное, горячее, опасное. Не восхищение. Не страх. Что-то другое. Что-то, чему я не знаю имени, но что уже пустило корни, как сорняк, который не выдернуть.

Мы тренируемся следующие два часа. Он не подходит ко мне близко, но я чувствую его взгляд на себе каждый раз, когда выхожу на трамплин. Он смотрит, как я падаю, как встаю, как еду снова. Он молчит. Он не говорит мне, что делать. Он ждет, когда я сам пойму. И я понимаю - не о трассе. О том, как его молчание заставляет меня хотеть заслужить его одобрение. Плевать мне на его слова. Мне нужно его «хорошо». Я хочу услышать, как он скажет это, глядя на меня.

Мы снимаем шлемы и садимся на лавку у раздевалки. Он протягивает мне свою фляжку. Я пью. Вода холодная, а горло пылает. Он сидит рядом, расставив колени, локти на них, руки висят между ног. Он не выглядит уставшим, хотя проехал больше меня. Он смотрит на трассу, и его лицо почти спокойно.

- Ты падал три раза, - говорит он, не глядя на меня. - Вчера - два. Сегодня - три. Прогресс, но ты начинаешь думать.

- Разве это плохо? - я смотрю на его профиль, на острые скулы, на темные круги под глазами - следы вчерашней гулянки, которую он, наверное, уже забыл. Я - нет.

- Это плохо, - он поворачивается ко мне, и его взгляд цепляет мой. - Когда ты начинаешь думать на трассе, ты начинаешь бояться. А когда боишься - падаешь. Ты не боялся, когда впервые сел на байк. Что изменилось?

Я молчу. Я знаю, что изменилось. Ты. Твоя рука на моем бедре. Твой шепот у моего уха. Твои глаза, которые смотрят на меня насквозь и видят не то, что я показываю, а то, что я прячу. Он ждет. Он не отводит взгляд. И я чувствую, как воздух между нами становится плотным, вязким, как смола.

- Я начал хотеть сделать это правильно, - говорю я, и слова обжигают мне рот.

Он усмехается - уголком рта, и ямочка на его подбородке углубляется.

- Хотеть правильно - это хорошо. Хотеть правильно для меня - это лучше. Но хотеть меня - это опаснее всего, - он говорит это легко, словно шутит, но его взгляд не шутит. Он смотрит на мои губы. И я ловлю момент, когда его дыхание меняется. Почти неуловимо. Почти незнакомо.

Он отворачивается первым. Встает, хлопает себя по коленям.

- Ладно, малой. Душ. Через час жду на лабазе - запасные звенья привезли, надо перебрать. Заодно покажу тебе, как правильно чинить цепь. Полезно для всех навыков.

Он уходит. Я остаюсь сидеть на лавке, сжимая фляжку в руках. Мои пальцы дрожат. Я подношу фляжку к губам - там, где недавно были его губы. Я делаю глоток. Вода не помогает. Жар не уходит. И я понимаю, что эта охота - не его. Эта охота - моя. И я не знаю, кто из нас охотник, а кто добыча. Может, мы оба и то, и другое - и это самое притягательное, самое страшное и самое сладкое «может» в моей жизни.

Я встаю, иду в раздевалку. Мое отражение в зеркале смотрит на меня - взлохмаченные волосы, огромные зеленые глаза, в которых уже не тот невинный мальчик, каким я был два часа назад. Я улыбаюсь себе. Ямочки на щеках - и в них тонет что-то, что я пока не готов назвать.

Я поворачиваюсь к двери.

В дверях стоит Дамир. Он вернулся. Почему он вернулся?

Он медленно закрывает за собой дверь и говорит, глядя на меня в упор:

- Забыл кое-что сказать.

Его голос низкий, хриплый, и в нем нет той ленивой усмешки, что была на трассе. Только серьезность. Только темнота. И я понимаю, что никуда я от него не денусь. И не хочу денусь.

- Что? - мой голос - шепот.

Он подходит ближе. Останавливается в полушаге от меня.

- Я проснулся в шесть утра, чтобы прийти сюда раньше тебя. Не потому что хотел тренировать твою базу, - он задерживает взгляд на моей груди, на ключицах, на шее. - А потому что хотел увидеть, как ты войдешь в эту дверь.

Я не дышу. Он поднимает руку, касается моего плеча - легко, как ветер. Я чувствую тепло его пальцев через тонкую футболку. Он смотрит на меня, и в его глазах - не хищник. Не тренер. Не капитан «Стальных Лис».

- Я сам не знаю, что делаю, - говорит он тихо, почти неслышно. - Но перестать не могу. Ты понимаешь, о чем я говорю?

Я смотрю в его глаза, в их темно-карую глубину, где давно погасла ленивая насмешка, и остался только голод - не тот, что сжирает, а тот, что отдает себя.

- Понимаю, - говорю я.

И его пальцы на моем плече сжимаются - не больно, а словно хотят убедиться, что я не исчезну. Он отпускает, обходит меня и идет к двери. Уже у порога оборачивается:

- Через час. Не опаздывай.

Дверь закрывается.

Я стою один, в тишине раздевалки, и чувствую, как вся кожа покрывается мурашками. Я прикасаюсь пальцами к плечу - там, где была его рука. Тепло еще живет. И я улыбаюсь, впервые за долгое время, - не для кого-то, не для показа. Для себя. Потому что я понял то, что он не досказал: он не просто охотится. Он сам попался. И теперь мы оба в этой игре - и ни один из нас не хочет выиграть по-настоящему. Потому что настоящий выигрыш - не победа. Это падение. И я готов упасть. Я буду падать медленно, и я буду ждать, когда он поймает меня. А он не поймает - он упадет вместе со мной. И это будет лучшим трюком в моей жизни.