Горячо

Глава 3. Эпидемия, порванный шнурок и теория хаоса

Утро началось с того, что Мигас проснулся от запаха кофе. Не растворимой бурды из банки «Пеле», а настоящего, зернового, который варила мама Макара в старой медной турке.

Он открыл глаза. Потолок был чужой, в трещинку, над кроватью висел плакат группы Metallica, приклеенный скотчем прямо к обоям.

— Доброе утро, спящая красавица, — раздался голос Даера откуда-то сбоку. — Я думал, мне придется делать искусственное дыхание, чтобы тебя разбудить. Ты храпел как старый дед.

Мигас повернул голову. Макар сидел на компьютерном кресле, закинув ноги на край кровати. Он уже был одет: черные джинсы, растянутый худи. И он улыбался так довольно, будто выиграл в лотерею квартиру в центре.

— Который час? — прохрипел Мигас, пытаясь сесть. Голова немного гудела от вчерашнего недосыпа и переизбытка эмоций.

— Половина девятого, — спокойно ответил Макар, делая глоток кофе из кружки с отколотой ручкой. — Мы пропустили первый урок. И половину второго.

— ЧТО?! — Мигас подскочил на кровати, запутавшись ногами в чужом одеяле. — Нас же зароют! Классуха звонить будет!

— Уже звонила, — кивнул Макар. — Мне. Я сказал, что у нас семейная трагедия. У тебя внезапно умерла золотая рыбка по имени Аркадий. Мы скорбим.

Мигас застыл с открытым ртом, а потом начал хохотать. Громко, взахлеб, падая обратно на подушки.

— Ты больной, Даеров...

— Ага, — легко согласился тот. — Но зато ты выспался. Смотри, кругов под глазами нет. Красавчик.

Они всё-таки решили выползти в мир к третьему уроку. Алгебра. Её вела завуч Маргарита Степановна — женщина с железной хваткой и взглядом рентгена. Пропустить её урок было равносильно подписанию чистосердечного признания.

По дороге они зашли в круглосуточный магазин за дошираком, потому что желудки требовали сатисфакции.

В тесном пространстве между стеллажами с чипсами и хлебом их прижало друг к другу. Макар стоял сзади, почти вплотную, пока Мигас копался в рюкзаке в поисках мелочи.

Макар уткнулся носом ему куда-то между шеей и плечом, глубоко вдохнул.

— От тебя пахнет моей подушкой, — прошептал он еле слышно.

У Мигаса подогнулись колени.

— Это плохо? — спросил он, не оборачиваясь.

— Это... опасно, — выдохнул Макар ему в кожу.

Когда они вышли на улицу, держа в руках горячие стаканчики с лапшой (есть на ходу было их главным талантом), пошел дождь. Сначала редкий, а потом стеной.

— Бежим! — крикнул Мигас, натягивая капюшон толстовки на самые глаза.

— Зачем? — фыркнул Макар. Он остановился посреди тротуара, запрокинул голову навстречу ледяным струям и раскинул руки. — Офигеть кайф! Летняя гроза в октябре!

Он выглядел как сумасшедший. Мокрый, счастливый, со стекающей по лицу водой.

Мигас смотрел на него секунду. Две. А потом отбросил свой закрытый стаканчик с лапшой прямо в ближайшую урну (почти попал) и шагнул под ливень.

Он врезался в Макара, обхватывая его лицо ладонями, мокрыми и холодными.

— Ты идиот, — прошептал он перед тем, как закрыть глаза.

Это не было похоже на вчерашний осторожный поцелуй во мраке комнаты. Дождь барабанил по асфальту, машины сигналили где-то вдали, вода текла за шиворот, но им было плевать. Мигас целовал его жадно, неумело, прикусывая нижнюю губу, словно пытался забрать себе всю эту наглость и тепло. Макар отвечал ему с каким-то животным рычанием, прижимая к фонарному столбу так, что затрещали ребра. Его язык скользнул по зубам Мигаса, вызывая искры перед глазами.

Мир сузился до этого перекрестка, холодного дождя и вкуса мятной жвачки пополам с металлом дождевой воды.

Они оторвались друг от друга только когда легкие начали гореть огнем.

— Если мы сейчас пойдем в школу, — тяжело дыша, сказал Макар, поправляя съехавший набок воротник Мигаса, — я трахну тебя прямо на парте Сидорова. Вытирайте доску сами, Петр Ильич.

— Тогда давай не пойдем, — хрипло ответил Мигас. Разум окончательно сдался. В конце концов, алгебра подождет. Или нет. Да какая разница.

Разворот событий произошел на большой перемене.

Мигас спустился в столовую один. Макар задержался "решить вопрос" с физруком, который угрожал поставить прогул без уважительной причины. План был прост: дать физруку денег или пообещать покрасить забор спортплощадки.

Мигас взял компот и сосиску в тесте (которая была твердой, как кирпич династии Мин) и сел за дальний столик. Настя сидела через два ряда. Она ела салат оливье и читала книгу в мягкой обложке. Кажется, Ремарка.

Она подняла взгляд. Их глаза встретились.

И случилось то, чего Мигас совершенно не ожидал.

Настя поплыла.

Её щеки медленно залились густым румянцем, она резко опустила взгляд в тарелку, вилка в её руке дрогнула и со звоном упала на пол.

Лерка Соколова, сидевшая рядом, тут же обернулась, проследила направление взгляда Няшки, посмотрела на бледного, но чертовски симпатичного в своей утренней помятости Мигаса, и её губы сложились в букву «О».

Няшка вскочила, пробормотав что-то про туалет, и чуть ли не бегом вылетела из столовой. По пути она задела чей-то стул.

Мигас остался сидеть с остывающей сосиской-кирпичом в одной руке и полным пониманием катастрофы в другой.

«Твою мать. Она реально втюрилась».

В этот момент в столовую влетел сияющий Макар. Он плюхнулся напротив, швырнув на стол ключи от кабинета химии, которые "одолжил".

— Короче, живем! Сказал, если принесу справку, прогул отменяется. Я спер журнал дежурств, подделаю подпись медсестры, — он запихнул в рот кусок пиццы Мигаса. — Эй, ты чего такой серый? Тебя опять тошнит от любви?

— Проблема, — выдавил Мигас. — Там твоя Розовая Мечта. Она смотрит на меня так, будто хочет съесть. И кажется, Лерка это заметила.

Макар перестал жевать. Перегнулся через стол, схватил Мигаса за грудки и притянул к себе через пластиковые тарелки.

— Повтори-ка, — прищурился он. Глаза потемнели, стали цвета грозового неба.

— Она влюблена в меня, — признался Мигас, чувствуя себя последней сволочью. — По-моему, вчера я ей слишком много улыбался.

Макар отпустил его так резко, что Мигас ударился затылком о стену.

— Вот дерьмо, — протянул Даер. — Ну конечно. Закон подлости. Как только мы наконец разобрались со своими гейскими заморочками, Вселенная подкинула нам страдалицу.

— Что будем делать? — тихо спросил Мигас. Ему было жалко Настю. Она правда хорошая. Просто... не тот человек.

— Будем импровизировать, — хищно улыбнулся Макар, доставая телефон. — Так, план спасения твоего целомудрия. Во-первых, после уроков идем ко мне. Во-вторых, тебе нужно научиться выглядеть максимально занятым мной.

— Это как?

— Это вот так.

Макар перегнулся через стол еще раз, запустил руку Мигасу в волосы на затылке, жестко сжал их, заставляя задрать подбородок, и впился в его губы поцелуем. Прямо посреди школьной столовой. Под камерами наблюдения и взглядами половины школы.

Это был не нежный поцелуй. Это был акт собственности. Заявление. Макар целовал его так, словно хотел выпить душу, попутно поглаживая шею большим пальцем — интимно, собственнически, оставляя влажный след на коже.

Когда он отстранился, вокруг стояла мертвая тишина. Кто-то уронил поднос.

Глаза Мигаса были огромными.

— Ты рехнулся? Нас убьют!

— Пусть попробуют, — ухмыльнулся Макар, слизывая соус от пиццы с уголка своего рта. — Теперь все знают, что ты занят. Даже глухие. Пошли, Ромео, химия сама себя не прогуляет. Кстати, справка... да кого волнует эта справка?

Они вышли из столовой под гробовое молчание. В спину им летели шепотки.

А где-то на втором этаже, в женском туалете, Настя смотрела в зеркало на свои красные от слез глаза и впервые в жизни ненавидела розовый цвет своего свитера.