Сквозь тернии к звездам

Я проснулась от того, что рядом кто-то дышал. Негромко, ровно, спокойно. Несколько секунд я лежала неподвижно, пытаясь понять, где я, а потом вспомнила всё. Вечеринка. Роль любящей пары. Его рука на моей талии, когда мы танцевали. Его дыхание, когда мы лежали в темноте. И его слова: «Завтра скажу».

Я медленно повернула голову. Шарль спал на своей половине кровати, лицом ко мне. Во сне он выглядел моложе — морщинки на лбу разгладились, губы были чуть приоткрыты, дыхание ровным. Одна рука лежала под подушкой, другая — на одеяле, совсем близко к моей руке. Я смотрела на его пальцы — сильные, длинные, с идеальными ногтями. Пальцы, которые год назад держали меня так крепко, что я забыла, где заканчиваюсь я и начинается он.

Я заставила себя отвернуться. Нельзя. Не сейчас. Не после всего.

Я осторожно села на кровати, стараясь не разбудить его. Ноги коснулись прохладного пола, и я на цыпочках прошла к двери, взяла халат, который висел на спинке стула. Накинула его, выскользнула в коридор.

В доме было тихо. Часы на стене показывали половину третьего. Луна светила в высокие окна, заливая коридоры серебристым светом. Я прошла по лестнице вниз, направляясь к кухне. Мне нужна была вода. Или просто нужно было побыть одной. Подальше от него, чтобы не думать. Не вспоминать. Не надеяться.

Кухня была пуста. Я налила стакан воды, сделала глоток, прислонилась к столешнице. В саду, за стеклянными дверями, что-то блеснуло. Я подошла ближе и увидела — у бассейна, на шезлонге, сидела женщина. Ее фигура была освещена подсветкой воды, и я узнала Майю. Она сидела, поджав ноги, с бокалом вина в руке, и смотрела на воду.

Я открыла дверь, вышла в сад. Ночь была прохладной, но не холодной, и воздух пах жасмином. Майя обернулась на звук моих шагов, и я увидела, что ее глаза покраснели.

— Не спится? — спросила я, подходя ближе.

— Не очень, — она улыбнулась, но улыбка вышла грустной. — Присоединишься?

Я села на соседний шезлонг, чувствуя, как ткань халата холодит ноги.

— Что такое? — спросила я, глядя на нее. — Не хороший вечер удался?

Она не ответила сразу. Сделала глоток вина, посмотрела на луну, которая висела над садом, отражаясь в воде бассейна.

— Ты спросила меня сегодня, — сказала она наконец. — О Джиджи . Почему я так реагировала.

Я молчала, давая ей время.

— Она любит моего мужа, — сказала Майя, и голос ее был тихим, будто она боялась, что кто-то услышит. — А от своего уйти не могла. Поэтому она... она уехала. На пару дней. Развеяться.

Я смотрела на нее, чувствуя, как внутри что-то сжимается.

— Вы знаете, где она? — спросила я.

— Знаю, — Майя кивнула. — Она позвонила мне вчера. Сказала, что не может больше. Что устала притворяться. Что Эрик знает или догадывается, и она не выносит его взгляда. Она уехала в Ниццу, к своей тете. Сказала, что вернется через неделю.

Я молчала, переваривая услышанное. Джиджи жива. Она не похищена, не убита. Она просто сбежала от мужа, от любви к чужому мужчине, от жизни, которая стала невыносимой.

— А вы? — спросила я тихо. — Как вы живете с этим?

Майя посмотрела на меня, и в ее глазах была такая боль, что у меня защемило сердце.

— Я знаю, — сказала она. — Я знаю уже три года. С тех пор, как родился ее младший. Я посмотрела на него и поняла. Те же глаза, тот же разрез губ. Мой муж.

— И вы молчали?

— А что бы это изменило? — она усмехнулась горько. — Если бы я сказала, он бы ушел. К ней. А она бы не ушла от своего. И все остались бы несчастны. А так... так у нас есть видимость семьи. Для детей. Для друзей. Для себя.

Она замолчала, и я смотрела на воду, которая мерцала в свете луны.

— Я не осуждаю вас, — сказала я. — Я не знаю, что бы сделала на вашем месте.

— Ты бы не смолчала, — она повернулась ко мне. — Я вижу. В тебе есть что-то... живое. Настоящее. Ты бы боролась.

Я не ответила. Потому что она была права. Я бы боролась. Я всегда боролась. Но иногда борьба не приносит победы.

— А вы? — спросила она, и в ее голосе появилась новая нотка. — Вы с Шарлем? Вы такие... настоящие. Я смотрела на вас сегодня за ужином, на танцполе. Вы не играли.

Я замерла.

— Мы играли, — сказала я, но мой голос прозвучал неуверенно.

— Нет, — она покачала головой. — Я вижу, когда люди играют. Я сама играю три года. Вы не играли. Вы смотрели друг на друга так, будто боялись, что другой исчезнет, если отвести взгляд.

Я опустила глаза, чувствуя, как щеки начинают гореть.

— Мы коллеги, — сказала я. — Работаем вместе.

— Коллеги не смотрят так, — она улыбнулась, и в этой улыбке была грусть, но и что-то еще. Тепло. — Коллеги не держат за руку под столом, когда думают, что никто не видит. Коллеги не танцуют так, будто вокруг никого нет.

Я молчала. Что я могла сказать? Что она права? Что я люблю его? Что не могу без него? Что каждый день, сидя напротив в кабинете, я умираю от желания прикоснуться к нему?

— Что случилось? — спросила Майя тихо. — Почему вы не вместе?

Я подняла глаза, посмотрела на луну, которая висела над садом, на воду, которая мерцала в бассейне. На женщину, которая три года носила в себе правду, способную разрушить ее жизнь.

— Мой брат погиб, — сказала я. — Год назад. И после этого... я не могла. Не могла быть счастлива. Не могла любить. Не могла быть той, кем была.

Майя молчала, и я чувствовала, как она слушает, не перебивая.

— Я боялась, — продолжила я. — Боялась, что если позволю себе чувствовать, то потеряю снова. А я уже потеряла всех.

— Ты потеряла не всех, — она коснулась моей руки. — Он здесь. Он ждет.

— Я знаю, — я сжала ее пальцы. — Но я не знаю, как перестать бояться.

Мы сидели в тишине, две женщины, которые носили в себе боль, каждая свою. Вода в бассейне мерцала, луна плыла по небу, и где-то в доме спал мужчина, который ждал меня. Который сказал сегодня: «Завтра скажу».

— Майя, — сказала я, поворачиваясь к ней. — Вы знаете, что Джиджи в безопасности. Почему вы не сказали полиции?

Она посмотрела на меня долгим взглядом.

— Потому что если я скажу, Эрик узнает, что она звонила мне. И спросит, почему. А я не могу ему сказать. Не сейчас. Может быть, никогда.

— Вы защищаете ее, — поняла я.

— Я защищаю всех, — она покачала головой. — Ее. Своего мужа. Себя. Детей, которые не виноваты в том, что наделали взрослые. Иногда молчание — это единственный способ сохранить то, что еще можно сохранить.

Я смотрела на нее, и думала о том, что правда бывает разной. Иногда она освобождает. А иногда — разрушает.

— Я не скажу, — сказала я. — О том, что она звонила. Я скажу, что нашла ее в Ницце. Что она уехала отдохнуть. Что она в безопасности. Этого достаточно.

— Почему ты помогаешь мне? — спросила Майя.

— Потому что я знаю, что такое молчать, чтобы защитить тех, кого любишь, — ответила я. — И потому что ты заслуживаешь того, чтобы кто-то помог тебе.

Она сжала мою руку, и в ее глазах блеснули слезы.

— Спасибо, — прошептала она. — Ты не представляешь, как это важно.

— Представляю, — я улыбнулась. — Я тоже когда-то молчала. И мне никто не помог.

Мы сидели у бассейна, пока луна не начала клониться к горизонту. Говорили о жизни, о любви, о том, как трудно быть человеком, когда хочется быть камнем. Я слушала ее историю, и в ее боли узнавала свою.

— Иди, — сказала Майя, когда небо начало светлеть. — Он проснется и не найдет тебя. Не делай ему больно. Не делай себе больно.

Я встала, чувствуя, как ноги затекли от долгого сидения.

— Ты права, — сказала я. — Хватит бояться.

Я пошла к дому, и уже у двери обернулась.

— Майя.

— Да?

— Все будет хорошо, — сказала я. — Может быть, не сразу. Но будет.

Она улыбнулась, и в этой улыбке была надежда.

— И у вас будет, — сказала она. — Я знаю.

Я вошла в дом, поднялась по лестнице. Коридор был залит первым утренним светом, и я шла тихо, чтобы не разбудить никого. Наша спальня была в конце коридора. Я открыла дверь и замерла.

Шарль сидел на кровати, опершись спиной о спинку, и смотрел на дверь. Его глаза были ясными, будто он не спал всю ночь.

— Ты где была? — спросил он, и в его голосе было беспокойство.

— Не спалось, — я закрыла дверь, подошла к кровати. — Разговаривала с Майей у бассейна.

— О чем?

Я села на край кровати, чувствуя, как он смотрит на меня.

— О Джиджи , — сказала я. — Она жива. В Ницце. У тети. Майя знала, молчала.

— Почему? — он нахмурился.

— Потому что ее муж и Джиджи любят друг друга, — я посмотрела на него. — И младший ребенок Джиджи— его сын.

Он молчал, переваривая услышанное.

— Ты не скажешь, — понял он.

— Нет, — я покачала головой. — Я скажу, что нашла ее. Что она в безопасности. Этого достаточно.

— Ты всегда защищаешь тех, кто не может защитить себя, — сказал он, и в его голосе была нежность.

— Не всегда, — я опустила глаза. — Иногда я боюсь.

— Чего?

Я подняла голову, посмотрела ему в глаза. Зеленые, глубокие, такие родные.

— Что если я перестану бояться, то потеряю все, что у меня есть, — сказала я. — А у меня так мало осталось.

Он смотрел на меня долгим взглядом. Потом протянул руку, коснулся моего лица, провел пальцами по щеке.

— Ты ничего не потеряешь, — сказал он тихо. — Потому что я здесь. Я всегда здесь.

Я закрыла глаза, чувствуя, как его пальцы гладят мою щеку, как его дыхание касается моих губ.

— Шарль, — прошептала я.

— Я здесь, — он сказал — Я никуда не уйду.