Сквозь тернии к звездам

Ужин проходил в ресторане на набережной, где огни Монако отражались в темной воде, а свечи на столах создавали иллюзию близости, которой не было. Шарль сидел напротив Алекс, слушал ее рассказы о Париже, кивал в нужных местах, улыбался, когда она шутила. Но мысли его были далеко.

Он видел перед собой ее лицо. Аллесы. То, как она смотрела на него сегодня — холодно, отстраненно, будто между ними никогда ничего не было. Будто он был для нее чужим. Он прокручивал в голове каждую секунду их встречи в кабинете: как она вошла, как увидела Алекс на его стуле, как ее лицо стало непроницаемым. Что сказала ей Алекс? «Мы просто познакомились. Она устала». Но он чувствовал — что-то было не так. Что-то случилось в те несколько минут, пока его не было.

— Шарль? — голос Алекс вырвал его из размышлений. — Ты меня слушаешь?

— Да, конечно, — он поднял глаза, встретил ее карие взгляд. — Прости, я задумался.

— О работе? — она наклонила голову, и в ее голосе было что-то, что он не мог распознать.

— О работе, — соврал он.

Алекс смотрела на него долгим взглядом, и в ее глазах мелькнуло что-то, что заставило его почувствовать себя неловко. Она всегда была  — веселой, легкой, ни к чему не обязывающей. Но сегодня он замечал в ней что-то новое. То, чего раньше не видел. Или не хотел видеть.

— Ты изменился, — сказала она тихо. — Пока меня не было.

— Все меняются, — ответил он, делая глоток вина.

— Нет, я не об этом, — она покачала головой. — Ты стал... другим. Более закрытым. Или, наоборот, более открытым. Я не могу понять. Раньше ты был сосредоточен на гонках, на скорости, на адреналине. А теперь... теперь ты еще и следователь. Ты расследуешь убийства, рискуешь жизнью. И есть кто-то, кто...

Она замолчала, не договорив.

— Кто? — спросил Шарль, хотя знал ответ.

— Твоя напарница, — Алекс поставила бокал, и в ее голосе появились нотки, которых он раньше не слышал. — Ты говоришь о ней так, будто она... важна для тебя.

— Она мой напарник, и она важна для меня,— ответил он, и эти слова прозвучали пусто даже для него самого.

— Только напарник? — Алекс посмотрела ему в глаза, и он почувствовал, как она проверяет его.

Шарль молчал. Он не мог сказать правду — не потому, что не хотел, а потому, что не знал, как. Как объяснить, что эта девушка, с синяком под глазом и кружкой с зайчиком, стала для него важнее, чем он мог предположить. Как сказать, что он думает? что ее холодный взгляд сегодня вечером выжег в нем дыру, которую ничем не заполнить.

— Она хороший следователь, — сказал он наконец. — Мы хорошо работаем вместе.

Алекс улыбнулась, но улыбка не коснулась ее глаз.

— Я рада, что у тебя есть надежный напарник, — сказала она, беря его за руку. — Но не забывай, что у тебя есть и старые друзья, которые всегда будут рядом.

Шарль кивнул, убирая руку. Жест получился мягким, но Алекс заметила. Ее лицо на секунду омрачилось, но она быстро взяла себя в руки.

— Расскажи мне о своем деле, — сказала она, меняя тему. — О краже. Я хочу знать, чем ты занимаешься.

Шарль начал рассказывать — о ювелирном магазине, о подозрительном владельце, о грабителе в капюшоне. Говорил механически, потому что мысли были не здесь. Они были там, в пустом кабинете, где Аллеса прикрепляла бумаги к доске, не глядя на него. А её взгляд говорил:«Мы коллеги. Не больше».

— ...и завтра нужно будет допросить свидетеля, — закончил он, понимая, что не помнит, о чем говорил последние минуты.

— Звучит увлекательно, — Алекс откинулась на спинку стула. — Можно я завтра приду в участок? Мне интересно, как работает полиция.

— Не думаю, что это хорошая идея, — ответил Шарль. — У нас много работы.

— Я не буду мешать, — она улыбнулась, и в этой улыбке было что-то, от чего он почувствовал себя загнанным в угол. — Посижу в твоем кабинете, почитаю журнал. Как сегодня.

Шарль хотел отказать, но не нашел причин. Алекс была его подругой, она вернулась в город, ей нужно было время, чтобы устроиться. Отказать ей было бы жестоко.

— Хорошо, — сказал он. — Но только если не будешь отвлекать.

— Не буду, — она подняла руку, давая клятвенное обещание. — Обещаю.

Они закончили ужин, и Шарль отвез Алекс домой. Она попрощалась, поцеловав его в щеку — жест, который раньше казался естественным, а сегодня почему-то вызвал желание отстраниться.

— Спокойной ночи, Шарль, — сказала она, выходя из машины.

— Спокойной ночи, — ответил он, чувствуя, как напряжение, которое копилось весь вечер, начинает отпускать.

Он не поехал домой, только отвез Алекс Вместо этого он свернул на улицу, где жила Аллеса, и остановился напротив ее дома. Свет в окнах не горел. Она спала. Или делала вид, что спит.

Он сидел в машине, сжимая руль, и думал о том, что должен был сказать ей сегодня. Должен был объяснить, что Алекс — просто подруга, что между ними ничего нет и никогда не было. Но она не дала ему сказать. Она смотрела на него так, будто он был чужим, и ушла, не обернувшись.

— Завтра, — сказал он себе. — Завтра я все объясню.

Он завел машину и поехал домой, не зная, что в квартире Аллеса мечется в постели, погруженная в сон, из которого не могла вырваться.

******

Аллеса

Сон пришел не сразу. Я лежала в темноте, сжимая в руке монету, которую дал мне Уилл, и смотрела в потолок. В голове крутились обрывки дня — подпись матери в старом документе, серые глаза незнакомца, холодный взгляд девушки, которая сидела на стуле Шарля и назвала себя его девушкой.

«Девушка значит, ну окей».

Я повторяла это снова и снова, как мантру, которая должна была защитить меня от боли. Не защитила. Положила монету на тумбу.

Я закрыла глаза, и темнота сомкнулась надо мной, увлекая в глубину, где не было мыслей, не было боли, не было его.

Только тепло.

Тепло, которое обволакивало меня со всех сторон, такое настоящее, что я не могла понять — сон это или явь. Чьи-то руки скользили по моей талии, притягивая ближе и прижимая , и я чувствовала спиной твердую грудь, ритмичное дыхание, которое касалось моей шеи.

Я не видела лица. Не могла разобрать голос — он был то близким, то далеким, как шепот ветра. Но тело узнавало его раньше, чем разум успевал включиться. Тело отвечало.

Пальцы скользнули под край моей футболки, оголяя живот, и я вздрогнула от прикосновения, которое было одновременно нежным и требовательным и разгорячить кожу. Кончики пальцев рисовали узоры на моей коже — круги, линии, что-то, что заставляло каждую клеточку тела гореть и требовать больше.

— Тише, — прошептал голос в самое ухо, и я почувствовала, как вибрация его слов проходит сквозь меня, заставляя выгнуться навстречу ему.

Губы коснулись моей шеи — медленно, дразняще, оставляя за собой дорожку огня, просто проскользнули, не целуя... Я закусила губу, чтобы не издать ни звука, но его пальцы сжали мой подбородок, заставляя разжать их.

— Не молчи, — шепнул он, и я сдалась.

Пальцы спустились ниже, медленно, но уверенно, туда, под резинку шорт, где кожа была самой чувствительной, и я выгнулась, прижимаясь к нему всем телом. Его руки держали меня крепко, не давая упасть в пустоту, и я чувствовала, как его дыхание сбивается, становясь таким же прерывистым, как мое.

Он лежал сзади, прижимая меня к себе, и я чувствовала каждую мышцу его тела, каждый удар его сердца, который бился в унисон с моим. Его губы снова нашли мою шею, спустились к плечу, заставляя меня выгибаться дугой.

Пальцы безжалостно играли с моим телом, доводя до грани, и я слышала его голос — тихий, хриплый, полный желания:

— Я ждал. Так долго ждал.

Я хотела повернуться, увидеть его лицо, но он не давал, держал крепко, не позволяя разорвать этот танец, в котором мы оба горели.

И когда его пальцы оказались там, под тканью белья, я вскрикнула — от неожиданности, от удовольствия, от того, что тело не могло больше терпеть эту сладкую пытку.

— Шарль, — выдохнула я, и в этом шепоте было всё — боль, желание, надежда, которая не умирала, даже когда разум говорил ей: стоп. Мозг выдал имя которое я хотела услышать... имя человека, которого хотела видеть сейчас...?

Его губы прижались к моему уху, и я почувствовала, как он улыбается. Его фирменная усмешка и изгиб губ.

— Я здесь, — сказал он полушепотом. — Я всегда здесь.

Я резко села в кровати, сердце колотилось где-то в горле, тело горело, а на губах застыло имя, которое я не должна была произносить.

Темнота. Тишина. Никого.

Я обвела комнату взглядом — пусто.

Я провела рукой по лицу, чувствуя, как щеки горят. Сон. Это был просто сон. Но тело помнило каждое прикосновение и отдавало ноющей болью и желанием..., каждый шепот, каждую секунду этого наваждения.

Я закусила губу, чувствуя, как внутри поднимается что-то, чему я не давала выхода.

— Дура, — прошептала я себе. — Какая же ты дура.

Я легла обратно, глядя в потолок. Монета холодила ладонь, напоминая, что есть вещи поважнее, чем мужчина, у которого есть девушка. Есть правда, которую нужно найти. Есть мать, чья подпись стояла на документах, которые не должны были существовать. Есть тайна, которая стоила жизни моим родителям.

Я закрыла глаза, пытаясь забыть сон. Но его губы все еще горели на моей шее, живот все еще помнил узоры, которые он рисовали на моей коже. И имя, которое я прошептала в темноте, все еще звучало в тишине, как обещание, которое не суждено сбыться.

— Шарль, — прошептала я снова, и в этом имени была вся моя боль. Все чувства , права на которые я не имела. Вся надежда, которую я должна была похоронить.

Я повернулась на бок, сжала монету в кулаке и позволила слезам течь. Тихо. Незаметно. Чтобы никто не услышал.

За стеной спал Дерек, который думал, что его сестра сильная. Где-то в городе спал Шарль, возможно, в одной постели с девушкой, которая назвала себя его. А я лежала здесь, сжимая монету, и понимала, что больше не могу делать вид, что ничего не чувствую.

Я чувствовала. Слишком много. Слишком сильно. Слишком поздно.

Я уснула под утро, когда первые лучи солнца начали пробиваться сквозь шторы. И во сне не было никого. Только темнота. Только холод. Только монета, которую я должна была вернуть, когда пойму, что мне нужно.

А я уже понимала. Мне нужно было забыть. Забыть его глаза, его голос, его руки, которые во сне были такими нежными. Его чертову улыбку. Забыть, что когда-то я поверила, что могу быть счастлива.

Но забыть не получалось. И монета оставалась в моей руке, как напоминание о том, что есть вещи, которые нельзя вернуть. И люди, которых нельзя вернуть. И правда, которую нужно найти, даже если она разрушит всё, что у меня осталось.