Сквозь тернии к звездам

Прошло пара дней.

Адрес, который дала Сильви Мартен, привел нас в район, о котором в Монако принято обычно не говорить. Не то чтобы здесь было опасно — в княжестве вообще нет по-настоящему опасных мест, но социальный контраст ощущался сразу. Узкие улочки, дома с облупившейся краской на ставнях, припаркованные скутеры в три ряда. После виллы Дюбуа с видом на море это выглядело почти как насмешка или откровенное издевательство.

— Сын владельца сети частных клиник, — прокомментировала я, разглядывая фасад пятиэтажки без лифта. — Живет в таком районе?

— Значит, на то были причины, — сухо ответил Леклер, паркуясь у бордюра. Он выключил двигатель и повернулся ко мне. — Правила те же. Я веду разговор. Ты...

— Чихаю, когда нужно, — закончила я за него. — Помню.

— Я хотел сказать — следи за деталями, — он прищурился. — Но чихать тоже можно.

В его голосе не было насмешки. Скорее, что-то вроде осторожного признания того, что вчерашняя импровизация сработала. Я кивнула, и мы вышли из машины.

Квартира Оливье Бланшара находилась на третьем этаже. Дверь была старой, с облупившейся краской, звонок не работал — пришлось стучать. Леклер постучал трижды, четко и требовательно.

За дверью послышалось движение. Шорох, приглушенное ругательство, звон стекла. Потом тишина.

— Полиция Монако, — сказал Леклер. — Откройте, месье Бланшар.

Щелкнул замок. Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы в щель можно было разглядеть бледное лицо с темными синими кругами под глазами. Оливье Бланшар оказался именно таким, как на фотографии в доме отца — те же темные волосы, тот же разрез глаз, та же линия скул. Но если на снимке он улыбался, держа в руках бокал, то сейчас перед нами стоял человек, который не спал несколько суток.

— Что вам нужно? — голос у него был хриплым, с нотками паники. Руки дрожали это было видно

— Поговорить, — Леклер мягко, но настойчиво надавил на дверь. — Это не займет много времени.

Оливье колебался несколько секунд, потом отступил, пропуская нас внутрь.

Квартира оказалась маленькой, но чистой. Гостиная, совмещенная с кухней, узкий коридор, закрытая дверь в спальню. Повсюду — картины. Мольберт у окна, холсты на стенах, этюдники на полках, запах масляных красок и скипидара. Я узнала стиль — что-то между экспрессионизмом и классическим портретом. Несколько работ были действительно хороши.

Оливье заметил мой взгляд и как-то съежился, будто его застали за чем-то постыдным.

— Присаживайтесь, — сказал он, указывая на потертый диван. Сам сел на стул у мольберта, держась за его спинку, словно ища опору. — Вы по поводу отца?

— Да, — Леклер сел, я осталась стоять, прислонившись к стене у входа. — Мои соболезнования, месье Бланшар.

Оливье дернул плечом. Жест получился нервным, почти агрессивным.

— Спасибо. Но мы с ним не общались. Почти три года. Так что... — он замолчал, сжав губы.

— Тем не менее, вы приходили к его помощнице на следующий день после убийства, — голос Леклера был ровным, почти дружелюбным. — И просили ее молчать о вашем существовании.

Тишина. Оливье побелел так, что веснушки на переносице стали видны отчетливее.

— Я... — он сглотнул. — Я не хотел быть втянутым.

— Во что?

— Во всю эту историю! — он вскочил со стула, прошелся по комнате, провел рукой по волосам. — Я не видел его три года. Мы не разговаривали. Я ничего не знаю о его делах, о его деньгах, о его... — он запнулся, и я заметила, как дрогнули его пальцы. — Я просто хотел, чтобы меня оставили в покое. Похоронить его и жить дальше.

— Вы знали, что он исключил вас из завещания? — спросил Леклер.

Оливье замер.

— Знал. И меня это устраивало. Я не хочу его денег. Я никогда не хотел.

— Тогда зачем вы пришли к Сильви?

— Потому что... — он замолчал, глядя в окно. Свет падал на его лицо, и я увидела в нем что-то, чего не ожидала. Не гнев. Не жадность. Боль. — Потому что он звонил мне. За день до... этого.

Леклер чуть заметно напрягся. Я перестала дышать, боясь спугнуть признание.

— Что он сказал?

— Сказал, что должен встретиться со мной. Что есть кое-что важное. Что он... — Оливье опустился обратно на стул, уронив голову в ладони. — Он сказал: «Оливье, я был дураком. Ты заслуживаешь знать правду». Мы договорились встретиться на следующее утро. В его доме. В восемь утра.

— Во сколько вы приехали?

— Я не приехал.

Леклер выдержал паузу. В комнате стало тихо настолько, что я слышала, как тикают часы на кухне.

— Почему?

— Потому что побоялся, — Оливье поднял голову, и в его глазах стояли слезы. — Думаете, я не знаю, как это выглядит? Сын, которого вычеркнули из завещания, получает звонок от отца, который хочет «рассказать правду», а на следующее утро его находят мертвым. Я испугался. Я подумал, что если приду, то стану главным подозреваемым. Я... я дурак. Я должен был прийти. Может быть, если бы я пришел...

Он не договорил. Леклер молчал, давая ему возможность собраться.

— Месье Бланшар, — мягко сказала я, нарушив тишину. Оливье поднял на меня глаза. — Что, по-вашему, он хотел вам сказать?

Он посмотрел на меня долгим взглядом, потом перевел его на Леклера.

— Я не знаю. Но он говорил странно. Голос был... напряженный. Он сказал, что в последнее время узнал кое-что о своих делах. Что понял, кто на самом деле его окружает. И что я должен быть осторожен.

— Осторожен? — переспросил Леклер. — В каком смысле?

— Я спросил. Он не ответил. Сказал только: «Встретимся завтра, я все объясню». И повесил трубку.

Леклер достал блокнот, сделал пометку. Я смотрела на Оливье, пытаясь понять, что именно он не договаривает. Это чувство висело в воздухе — какая-то недосказанность, которую он удерживал за зубами.

— Месье Бланшар, — сказал Леклер, отрываясь от записей. — Вы знаете, что хранилось в сейфе вашего отца?

— Нет. Я же говорю, мы не общались.

— А документы? Какие-то бумаги, которые он мог вам показывать раньше?

— Ничего. — Оливье покачал головой. — Он никогда не посвящал меня в свои дела. Считал, что искусство — это несерьезно, а настоящий мужчина должен заниматься бизнесом. Когда я отказался идти в медицинский, он... — голос Оливье дрогнул. — Он сказал, что у него больше нет сына.

— Но через три года он позвонил, — заметила я.

Оливье посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло что-то — удивление, смешанное с благодарностью.

— Да. Позвонил. И я... я обрадовался. По-дурацки обрадовался. Думал, может, он наконец-то понял, что я не враг. А теперь... — он замолчал, сжав руки в замок.

— Вы не ответили на вопрос о документах, — мягко, но настойчиво сказал Леклер. — Может быть, ваш отец когда-нибудь упоминал о контрактах, партнерах, людях, с которыми работал?

— Нет. Я же сказал...

— Месье Бланшар, — перебила я, делая шаг вперед. Леклер бросил на меня быстрый взгляд, но не остановил. — Вы сказали, что хотели, чтобы вас оставили в покое. Похоронить отца и жить дальше. Но вы пришли к Сильви. Не позвонили, не написали — пришли лично. На следующий день после убийства. Зачем?

Оливье замер. Его лицо снова побледнело, и я поняла — попала.

— Я... хотел узнать, что произошло.

— Вы могли позвонить. В участок. Узнать все официально.

— Я не хотел светиться.

— Но вы пришли к Сильви. Которая работает на вашего отца семь лет. Которая знает о вас. Вы пришли и сказали: молчи, что я существую. — я сделала еще шаг. — Почему?

— Потому что я испугался!

— Чего именно?

— Этого! — он вскочил, указывая на меня дрожащей рукой, Шарль перевел на меня взгляд и вернул на мужчину. — Допросов, подозрений, всего этого! Я художник, черт возьми! Я не имею никакого отношения к его бизнесу, к его деньгам, к его убийству! Я просто хочу, чтобы меня оставили в покое!

— И поэтому вы соврали полиции? — спросила я спокойно, наконец подав голос и встала с дивана.

— Я никому не врал!

— Вы скрыли факт звонка. Вы не сообщили о договоренности встретиться с отцом в день его смерти. Вы пришли к Сильви и заставили ее молчать. Это называется сокрытие улик, месье Бланшар!— я констатировала, так, что у него не было слов.

Оливье рухнул обратно на стул. Его плечи опустились, и вдруг он стал выглядеть не как подозреваемый, а как напуганный мальчишка.

— Я знал, что так будет, — прошептал он. — Знал, что вы подумаете на меня.

— Мы не думаем на вас, — голос Леклера прозвучал неожиданно мягко. — Мы пытаемся понять, что произошло. Если вы невиновны — помогите нам найти того, кто это сделал.

Оливье поднял голову. В его глазах боролись страх и отчаяние.

— Я не знаю, кто это сделал. Клянусь. Я ничего не знаю о его делах. Но... — он замолчал, кусая губу.

— Но? — подтолкнул Леклер.

— За день до того, как он позвонил, я видел его. Случайно. В городе. Он выходил из машины в деловом центре. С ним был какой-то мужчина. Они спорили. Отец выглядел... испуганным. Я никогда не видел его испуганным.

— Вы узнали этого мужчину?

— Нет. Темный костюм, темные волосы. Высокий. Но... — Оливье замялся. — У него был значок. На лацкане пиджака. Я заметил, потому что он блеснул на солнце.

— Какой значок?

— Я не разглядел. Но он был похож на... государственный. Как у чиновников.

Леклер и я переглянулись. В моей голове щелкнуло — клиники, контракты, министерство здравоохранения. Связь начала обретать форму.

— Месье Бланшар, — Леклер поднялся. — Вы должны быть готовы к тому, что нам понадобятся дополнительные показания. И, пожалуйста, не покидайте город.

— Я не собираюсь никуда уезжать, — устало ответил Оливье. — Мне нужно заканчивать серию. У меня выставка через месяц.

Я посмотрела на картины, развешанные по стенам. На одном из холстов был портрет женщины — очень похожей на Сильви Мартен, но моложе, с мягкой улыбкой.

— Это ваша мать? — спросила я.

Оливье проследил за моим взглядом.

— Да. Она умерла, когда мне было двенадцать. Отец... после этого стал другим.

Я кивнула, ничего не сказав. Мы двинулись к выходу.

В дверях Оливье окликнул меня:

— Мадемуазель.

Я обернулась.

— Вы спросили, чего я боялся. Я не ответил. — Он помолчал. — Я боялся не того, что меня обвинят. Я боялся узнать, что мой отец был не тем, кем я его считал. И что... что я был прав, когда ушел. Простите за мою грубость.

Я посмотрела на него долгим взглядом.

— Месье Бланшар, иногда правда бывает хуже любого подозрения. Но скрывать ее — значит становиться частью чужой лжи.

Он кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на понимание.

На улице я выдохнула, чувствуя, как напряжение отпускает.

— Он не убийца, — сказала я.

— Знаю, — Леклер шел к машине, не оборачиваясь. — Но он что-то скрывает. Вы это заметили?

— Да. Про звонок он сказал не всё. И про встречу с отцом в деловом центре — тоже. Он видел больше, чем говорит.

Леклер остановился у машины, повернулся ко мне. В его глазах горел тот самый холодный огонь, который я заметила еще в доме Дюбуа.

— Значок чиновника. Это может быть что угодно — от депутата до мелкого клерка. Но если Оливье прав и Дюбуа был испуган... — он замолчал, обдумывая.

— Клиники, контракты, министерство, — перечислила я. — Слишком много совпадений.

— Совпадений не бывает, — отрезал Леклер. Он открыл дверцу, но прежде чем сесть, посмотрел на меня поверх крыши. — Леруа.

— Да?

— Хорошая работа. С вопросом про Сильви. Он сломался именно тогда.

Я почувствовала, как внутри разливается что-то теплое, но постаралась не показывать вида.

— Я просто спросила.

— Нет, — он покачал головой. — Вы спросили правильно. Это разные вещи.

Он сел в машину, и я последовала его примеру. Двигатель ожил, и мы выехали с узкой улочки в поток машин.

— Куда теперь? — спросила я.

— В участок. Нужно проверить все контракты клиник Дюбуа за последние пять лет. Если там замешаны государственные деньги — у нас есть шанс найти того, с кем он спорил.

— Вы думаете, убийство связано с контрактами?

— Я думаю, — Леклер перестроился в другой ряд, не глядя по сторонам, с той самой уверенностью, которая отличала всё, что он делал, — что человек, который звонит сыну после трех лет молчания и говорит, что узнал правду о своем окружении, не умирает случайно на следующий день. И если его сейф пуст — значит, кто-то очень хотел забрать то, что там лежало.

— Документы, — сказала я. — Он хотел передать их Оливье, потому что он его единственный наследник и человек которому он мог доверять. Тем более он официально не задействован в семейных делах, поэтому на него никто не мог подумать.

— Возможно. Но кто-то опередил.

Мы замолчали. В салоне играло радио — тихая музыка, совершенно не вязавшаяся с тем, что творилось у меня в голове. Та куча, которую мне предстоит распутать.

— Леклер, — сказала я после паузы.

— Шарль, — ответил он.

Я удивленно посмотрела на него. Он не отводил взгляда от дороги, но я видела, как его пальцы чуть крепче сжали руль.

— Если мы работаем вместе, — сказал он, — называй меня по имени. В конце концов, ты чихаешь в моем присутствии. Это сближает.

Я фыркнула, не сдержав улыбку.

— Тогда и вы называйте меня Аллесой.

— Договорились, — он мельком взглянул на меня. В его глазах плясали искорки. — Аллеса.

Мое имя в его исполнении прозвучало иначе, чем у Дерека. Не теплее — нет. Но в нем было что-то... твердое. Надежное.

Я отвернулась к окну, скрывая улыбку, которая никак не хотела уходить с лица.

Впереди был участок, горы бумаг и поиск человека со значком на лацкане. Впереди было дело, которое пахло не просто убийством, а чем-то гораздо большим.

Но впервые за этот день я чувствовала не страх и не напряжение. Я чувствовала, что нахожусь именно там, где нужно. С тем, с кем нужно.

И это было... правильно?

******

В участке нас встретил Шон Мендос, который выглядел так, будто его только что разбудили.

— Есть новости? — спросил он, когда мы вошли в общий зал.

— Сын Дюбуа, Оливье Бланшар, — Леклер — Шарль — бросил ключи на свой стол. — Не убийца. Но видел отца за день до смерти в компании человека с государственным значком. Они спорили.

Шон нахмурился.

— Государственный значок? Это может быть кто угодно.

— Проверь контракты клиник Дюбуа, — сказала я, подходя к столу. — Особенно за последние пять лет. Если там были государственные подряды — у нас появляется круг подозреваемых.

Мендос посмотрел на меня, потом на Шарля.

— Она всегда такая активная? — спросил он, присаживаясь за место Шарля.

— всегда, — ответил Шарль, и в его голосе не было раздражения. Только констатация факта. Он скрестил руки на кошки и облокотился о столешницу.

— Хорошо, — блондин кивнул. — Я дам доступ к архивам. Но будьте осторожны. Если в этом деле замешаны чиновники высокого ранга — земля под ногами может загореться быстрее, чем вы успеете это заметить.

— Мы знаем, — сказал Шарль.

Шон ушел, а мы остались вдвоем в кабинете. Шарль снял куртку, повесил на спинку стула. Я заметила, как напряжены его предплечья — видимо, день был тяжелее, чем он показывал.

— хочешь есть? — спросил он, не поднимая головы.

— Что? — я опешила от смены темы.

— Я хочу спросить, хочешь ли ты есть. Потому что если мы сейчас начнем разбирать пятилетние контракты, это займет несколько часов. А я не работаю на голодный желудок.

Я посмотрела на часы. Было почти три.

— Вообще-то, я не завтракала, — призналась я. — Точнее, завтракала, но это было в семь утра.

Шарль поднял голову и посмотрел на меня с выражением, которое я не могла расшифровать.

— В отделении есть автомат с сэндвичами. Но я не рекомендую.

— Почему?

— Потому что они там лежат с прошлой недели. — Он достал телефон. — Я закажу доставку.Будешь что-то?

Я смотрела на него, пытаясь понять, как человек, который еще утром смотрел на меня как на обузу, сейчас спрашивает о моих предпочтениях в еде.

— Салат. И кофе. Черный, без сахара.

— Черный без сахара, — повторил он, набирая заказ. — Справишься ? Не упадешь в обморок от недостатка глюкозы?

— Я не такая хрупкая, как ты думаешь, Леклер .

— Шарль, — поправил он, не отрываясь от телефона.

— Шарль, — повторила я, чувствуя, как это имя ложится на язык непривычно, но приятно. — Я не такая хрупкая, как ты думаешь, Шарль.

Он наконец поднял глаза. В них было что-то новое — не насмешка, не холод, а что-то вроде заинтересованности.

— Я уже заметил, — сказал он тихо.

И вернулся к телефону, оставив меня стоять посреди кабинета с глупым ощущением, что только что произошло что-то важное. Что-то, что не имело отношения к делу Дюбуа, но имело отношение к нам.

Я села за свой стол который мне выделили сегодня утром, — и открыла папку с документами. Но мысли были далеко.

Они были о человеке, который вел машину как гонщик, допрашивал свидетелей как профессионал и заказывал салаты для напарницы, которую еще утром считал обузой.

Мир точно сходил с ума.

Или, может быть, впервые за долгое время становился на свои места.