Сок без сахара

Феликс шёл домой медленно, не торопясь. Он не хотел возвращаться в ту пустую квартиру, где его ждала только тишина и запах старого табака. Но он знал, что должен. Дядя был там, и что-то в его поведении последние дни не давало Феликсу покоя. Он слишком часто уходил, слишком много молчал, слишком странно смотрел на него - как будто видел в последний раз.

Он поднялся на четвёртый этаж, и его шаги эхом разносились по пустой лестничной клетке. Он вставил ключ в замок, повернул и вошёл. В прихожей горел тусклый свет, и пахло жареным луком и рисом - дядя готовил. Феликс снял кроссовки и прошёл на кухню.

Дядя стоял у плиты, спиной к нему, и помешивал что-то в кастрюле. Он выглядел уставшим - его плечи были опущены, движения медленными, как у человека, который несёт на себе невидимый груз. Феликс остановился на пороге и смотрел на него, чувствуя, как внутри него поднимается волна вопросов, которые он не решался задать.

- Ужин на плите, - сказал дядя, не оборачиваясь. - Рис и тушёные овощи. Ешь, пока горячее.

Феликс молчал. Он не хотел есть. Он хотел говорить.

- Потом приберись, - продолжил дядя, выключая плиту и поворачиваясь к нему. - Помой посуду. Я устал, пойду лягу.

Он снял фартук, повесил его на спинку стула и направился к выходу из кухни. Феликс смотрел на него, и внутри него что-то переворачивалось. Он не мог больше молчать. Он не мог больше смотреть на то, как дядя уходит, пряча глаза.

- Дядя, - сказал он, и голос его прозвучал твёрже, чем он ожидал. - Стой.

Дядя остановился у двери, но не обернулся. Его спина была напряжена, и он стоял так, будто готов был бежать.

- Расскажи мне всё, - сказал Феликс, и его голос дрогнул, но он продолжил. - Ты последние дни сам не свой. Ты уходишь, ты молчишь, ты даёшь мне деньги, которых никогда не давал. Ты выглядишь так, будто... будто что-то случилось. Я вижу это. Я не слепой. Скажи мне, что происходит.

Дядя стоял неподвижно несколько секунд. В тишине было слышно, как тикают часы на стене и где-то за окном проезжает машина. Его плечи чуть дрогнули, и Феликс увидел, как он сжал руку в кулак, а потом разжал.

- Феликс, - сказал он, и голос его был глухим, как из-под земли. - Я не могу сейчас. Я... я не готов.

- Когда ты будешь готов? - настаивал Феликс, делая шаг вперёд. - Когда станет слишком поздно? Я не маленький. Я могу помочь. Только скажи.

Дядя медленно повернулся к нему. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени, и в его взгляде было столько боли, что Феликс на мгновение отступил.

- Не сегодня, - сказал дядя, и голос его был тихим, почти шёпотом. - Потом, Феликс. Потом я расскажу тебе всё. Но не сегодня.

Он шагнул к выходу, но остановился на пороге, не глядя на племянника.

- Ужин остынет, - сказал он. - Съешь его. И иди спать. Завтра будет новый день.

Он вышел из кухни, и его шаги затихли в коридоре. Через мгновение Феликс услышал, как закрылась дверь в комнату дяди. Он остался один на кухне, глядя на дымящуюся кастрюлю на плите, и чувствовал, как внутри него растёт что-то - не злость, не обида, а тягучая, липкая тревога, которая не отпускала его.

Он подошёл к плите, налил себе тарелку риса с овощами, сел за стол и начал есть. Еда была горячей, но он не чувствовал её вкуса. Он думал о том, что сказал дядя, о его голосе, о том, как он сжимал кулаки. Он знал, что дядя что-то скрывает. И он боялся, что это что-то может разрушить их жизнь.

Он помыл посуду, вытер стол и пошёл в свою комнату. Он сел на кровать, обхватив колени руками, и уставился в стену. Мысли крутились в голове, как белки в колесе. Он думал о Хёнджине, о том, как он ушёл сегодня, не сказав ни слова. О дяде, который не мог сказать ему правду. О том, что он, Феликс, стоит между ними, не зная, как быть сильным.

Он не знал, что завтра принесёт ему новый день. Но он чувствовал, что этот день был началом конца. Или, может быть, началом нового начала. Он не знал. Он просто сидел в своей маленькой комнате, смотрел в стену и ждал.

Где-то в соседней комнате дядя сидел на кровати, сжимая в руках бумажку из больницы, и его глаза были мокрыми. Он не мог сказать Феликсу. Он не мог произнести эти слова, которые разобьют его сердце. Но он знал, что когда-нибудь он должен будет это сделать. И он боялся того дня больше, чем самой смерти.