Сок без сахара

Феликс почти дошёл до лестницы, когда из-за поворота вынырнул Хёнджин. Он шёл быстро, явно куда-то спеша, но, увидев Феликса, резко затормозил. Его взгляд упал на щёку Феликса - ту самую, куда пришёлся удар Сынмина, - и глаза его сузились. Он остановился прямо перед ним, преграждая путь.

- Стой, - сказал он, и голос его был жёстким. - Что у тебя на лице?

Феликс попытался отвести взгляд, но Хёнджин схватил его за подбородок и повернул голову так, чтобы видеть красный след.

- Ничего, - ответил Феликс, выдёргиваясь. - Отстань.

- Отстань? - Хёнджин усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья. - Ты выглядишь так, будто тебя ударили. Кто?

- Никто. Я сам упал.

- Ты врёшь, - сказал Хёнджин, и в его голосе зазвенела сталь. - Пойдём.

Он схватил Феликса за запястье и потащил его в сторону, не давая возразить. Феликс попытался вырваться, но рука Хёнджина была сильной, и его пальцы сжимались вокруг запястья, как стальные клещи.

- Куда ты меня тащишь? - спросил Феликс, чувствуя, как внутри него закипает злость.

- Увидишь, - бросил Хёнджин, не оборачиваясь.

Он толкнул дверь в конце коридора, и они оказались в маленькой, тёмной комнате. Здесь пахло хлоркой, сыростью и старой пылью. В углу стояло ведро с мутной водой, рядом - швабра с грязной насадкой, на стене висели полки с тряпками и моющими средствами. Это была комната уборщика - тесная, заставленная, с единственной лампочкой, которая тускло освещала пространство.

Хёнджин захлопнул дверь и повернулся к Феликсу, оказавшись между ним и выходом.

- Теперь говори, - сказал он, скрестив руки на груди. - Я слышал, ты подрался с Сынмином. Почему?

Феликс чувствовал, как в груди поднимается волна раздражения. Он не хотел говорить об этом. Не с Хёнджином. Не с кем-либо. Ему хотелось просто исчезнуть, раствориться в воздухе, чтобы никто не задавал ему этих дурацких вопросов.

- Не твоё дело, - ответил он, и голос его прозвучал резче, чем он хотел.

- Нет, ты скажи, - Хёнджин шагнул ближе, и расстояние между ними сократилось до нескольких сантиметров. Его глаза горели, и в них была такая настойчивость, что Феликсу стало трудно дышать. - Я хочу знать, почему ты полез в драку. Ты не такой. Ты тихий, ты всегда молчишь. А тут - драка. Что-то случилось.

Феликс посмотрел в его глаза, и внутри него всё сжалось. Он хотел сказать что-то злое, оттолкнуть его, но слова застряли в горле. Он смотрел на Хёнджина и чувствовал, как его щека горит, как сердце колотится в груди, как воздух становится тяжелым.

- Просто... я сорвался, - сказал он наконец, и голос его был глухим. - Он лез ко мне с вопросами, а я не хотел говорить. Я толкнул его, он ударил меня. Всё.

- Почему ты не хотел говорить? - Хёнджин не отступал. - Ты всегда молчишь. Даже когда тебе больно. Даже когда тебе нужна помощь. Я вижу это, Феликс. Я вижу, что ты несешь что-то в себе. Ты не говоришь мне, не говоришь никому. Но я хочу знать. Потому что я... - он замолчал на секунду, и его голос стал тише, почти шёпотом. - Потому что я беспокоюсь о тебе.

Феликс смотрел на него, и внутри него что-то дрогнуло. Он не знал, что ответить. Он хотел сказать ему правду - о том, что у него внутри, о дяде, о страхе, который грызёт его изнутри. Но слова не шли. Они застревали где-то в груди, как колючки, и он не мог их выдавить.

- Ты не должен беспокоиться, - сказал он, отводя взгляд. - Я справлюсь.

- Я знаю, что ты справишься, - Хёнджин сделал ещё один шаг, и теперь они стояли лицом к лицу. Феликс чувствовал его дыхание, тёплое и прерывистое, и запах парфюма, который смешивался с запахом хлорки. - Но я хочу помочь. Если ты не скажешь, что у тебя внутри, ты так и будешь тащить это в себе. А это сожжёт тебя.

Феликс молчал. Он чувствовал, как стены комнаты сжимаются вокруг него, как воздух становится густым и липким. Он чувствовал, как слезы подступают к глазам, но он не давал им пролиться.

- Я не могу, - прошептал он, и голос его дрогнул. - Я не могу сказать.

- Можешь, - ответил Хёнджин, и его рука легла на плечо Феликса - легко, почти невесомо. - Ты можешь. Просто скажи. Я никуда не уйду.

Феликс поднял на него глаза, и в его взгляде была такая боль, что Хёнджин на мгновение замер. Он никогда не видел её - эту отчаянную, беспомощную боль, которая пряталась за тишиной.

- Я не знаю, что со мной, - сказал Феликс, и его голос сорвался. - Я не знаю, как это объяснить. Всё рушится. Дядя странный, деньги странные, я не знаю, что делать. И я боюсь.

- Боишься чего? - тихо спросил Хёнджин.

- Боюсь, что останусь один, - выдохнул Феликс. - Боюсь, что не справлюсь. Боюсь, что всё, что я знаю, исчезнет.

Хёнджин смотрел на него, и в его глазах мелькнуло понимание. Он не знал всей правды о дяде, но он чувствовал этот страх - он сам жил с ним каждый день.

- Ты не останешься один, - сказал он, и голос его был твёрдым, как сталь. - Я здесь. Мы все здесь. И я не дам тебе упасть. Слышишь? Никогда.

Он взял Феликса за плечи и притянул к себе, обнимая его крепко, как будто хотел передать ему часть своей силы. Феликс сначала окаменел, но потом его тело расслабилось, и он уткнулся лицом в плечо Хёнджина, чувствуя, как внутри него что-то рвется наружу, как боль, которую он носил в себе, начинает выходить наружу.

Они стояли в этой тесной комнате, среди швабр и мокрых тряпок, и Феликс чувствовал, как Хёнджин держит его так, будто он был единственным, что имело значение. И в этом объятии было что-то такое, что он не мог объяснить. Что-то, что давало ему надежду.

- Всё будет хорошо, - сказал Хёнджин, и его голос был мягким, как тёплый ветер. - Мы справимся. Вместе.

Они стояли так несколько минут, и тишина вокруг них была не пустой, а полной - тепла, понимания и обещания, что завтра будет новый день. И он будет лучше, чем этот.