Сок без сахара

Хёнджин остановил мотоцикл у старого пятиэтажного дома, где светились только два окна — на втором этаже, где вечно орал телевизор, и на четвёртом, где горела тусклая лампочка на кухне. Двигатель заглох, и тишина ночи обрушилась на них, как одеяло. Феликс слез с сиденья и снял шлем, чувствуя, как дрожат ноги после долгой дороги. Волосы его растрепались, и он попытался пригладить их дрожащей рукой.

— Приехали, — сказал Хёнджин, тоже снимая шлем и встряхивая головой. — Твой дом, как я понимаю.

— Ага, — Феликс кивнул, глядя на облупившуюся дверь подъезда. Свет над ней мигал, как умирающий мотылёк. — Спасибо, что довёз.

— Без проблем, — Хёнджин пожал плечами, но не уезжал. Он стоял, засунув руки в карманы куртки, и смотрел на Феликса с каким-то странным выражением. Как будто хотел сказать что-то ещё, но не знал как. — Ты… сегодня был смелым. Там, в клубе. Сказал, что тебе не нравится. Не все могут так сказать. Особенно мне.

— Я просто сказал правду, — ответил Феликс, пряча глаза. Ему было неловко от этого внимания.

— Правда — это хорошо, — Хёнджин усмехнулся и сделал шаг назад, к мотоциклу. — Ладно, иди. Увидимся в школе. Не спи в классе, а то учительница заметит.

— Постараюсь, — Феликс позволил себе слабую улыбку.

Хёнджин надел шлем, завёл двигатель и исчез в ночи, оставив за собой только запах бензина и гул мотора, который постепенно затих вдалеке. Феликс постоял ещё секунду, глядя в пустоту улицы, потом развернулся и вошёл в подъезд.

На четвёртый этаж он поднимался медленно, перешагивая через окурки и пустые бутылки, которые вечно валялись на лестнице. С каждым шагом в груди нарастала тяжесть — он знал, что дома его ждёт дядя, и разговор, скорее всего, будет не из приятных.

Он вставил ключ в замок, повернул его и вошёл. В прихожей горел свет, и он сразу увидел дядю, который сидел на кухне за столом. Перед ним стояла наполовину пустая бутылка с водкой, но это было необычно — он не пил. Просто сидел и смотрел в стену, сжимая в руке мятую пачку сигарет. Его лицо было красным, но не от выпивки — от чего-то другого. Глаза были мутными, как у человека, который только что пережил удар.

— Где ты шлялся? — спросил он, и голос его прозвучал глухо, без привычной злобы. — Я тебя ждал. Полночи уже.

— Я был с друзьями, — сказал Феликс, разуваясь. Он не хотел врать, но и не мог сказать правду — что катался на мотоцикле с каким-то богатым мальчишкой, которого знал всего пару недель.

— С друзьями, — повторил дядя, и в его голосе послышалась усмешка, но не злая. Скорее усталая. — Хорошо. Хоть кто-то у тебя есть. А у меня никого.

Феликс замер. В словах дяди было что-то такое, что он никогда не слышал раньше. Безысходность. Тихая, сосущая, как зубная боль.

— Ты чего, дядя? — спросил он, подходя ближе. — Ты в порядке?

— Я? — дядя поднял на него глаза, и в них мелькнуло что-то, что Феликс не мог прочитать. — Я в полном порядке. Лучше всех. Я тебе деньги принёс. На неделю. Чтоб не голодал.

Он вытащил из кармана грязную пачку купюр и швырнул на стол. Они рассыпались веером, и Феликс увидел, что их было больше, чем обычно. Намного больше.

— Это зачем? — спросил он, и голос его дрогнул. — Ты же всегда даёшь ровно столько, чтобы хватило на еду.

— А сегодня я решил быть щедрым, — дядя криво усмехнулся и отвел взгляд. — Бери, не бойся. Я себе накопил. Тебе нужнее.

Феликс смотрел на деньги, потом на дядю, и внутри него зашевелилось что-то тревожное. Он никогда не видел его таким. Дядя всегда был грубым, пьющим, вечно злым. Но никогда — сломленным.

— Дядя, — сказал он тихо, садясь напротив. — Что-то случилось? Ты скажи мне.

— Случилось? — дядя усмехнулся, но в смехе его не было веселья. — Нет. Ничего не случилось. Всё как обычно. Я пойду спать. Ты тоже иди. Завтра школа.

Он поднялся, и походка его была тяжелой, как у человека, который несёт на плечах невидимый груз. Он прошёл мимо Феликса, не глядя на него, и скрылся в своей комнате. Дверь закрылась, и в квартире воцарилась тишина — тягучая, как патока, которая обволакивает всё вокруг.

Феликс постоял в коридоре, глядя на закрытую дверь, и чувствовал, как внутри него растёт беспокойство. Он не знал, что происходило, но знал, что это было что-то серьёзное. Он взял деньги, аккуратно сложил их, убрал в карман и ушёл в свою комнату.

Он долго не мог уснуть, глядя в потолок, где трещины складывались в старые узоры, и думал о том, что мир рушится вокруг него. Или, может быть, он просто начал замечать, как он рушится.

---

А дядя сидел в своей комнате, в темноте, и смотрел в стену. Перед ним на тумбочке лежала бумажка — выписка из больницы. Он сжимал её в руке, и бумага уже намокла от пота.

«Рак. Последняя стадия. Не более месяца».

Он прочитал это утром, когда врач — молодой парень с усталыми глазами — сказал ему это прямо в лицо. Без жалости. Без утешений. Просто факт. И теперь он сидел здесь, в своей вонючей квартире, и не знал, что делать.

Феликс. Этот мальчишка, которого его сестра оставила ему, как старую вещь. Единственный человек, который был у него в этом мире. И он умирал. Он оставлял его одного. Других родственников не было, и Феликс останется в этом городе, в этой квартире, один, с копейками денег и кучей проблем, которые ему придётся решать самому.

Он не знал, как сказать ему. Он не знал, что будет после. Он вообще ничего не знал. Он только понимал, что этот месяц — последний, и он должен сделать что-то важное. Но он не знал, что.

— Прости, малой, — прошептал он в тишину, и голос его дрогнул. — Прости, что я не смог быть лучше.

Он положил бумажку обратно на тумбочку, закрыл глаза и провалился в тяжёлый, беспокойный сон, где не было ни боли, ни страха. Только пустота, которая ждала его в конце.

А в соседней комнате Феликс всё ещё смотрел в потолок и не знал, что жизнь, которую он считал серой и скучной, скоро изменится навсегда. И он будет жалеть о каждом дне, когда он молчал, когда не обнимал, когда не говорил «спасибо» этому человеку, который пил и кричал, но который всё равно оставался единственной семьёй, которая у него была.

Где-то в ночном Сеуле Хёнджин нёсся на мотоцикле по пустой трассе, и ветер выдувал из его головы все мысли. Но он не знал, что где-то там, в старой пятиэтажке, на четвёртом этаже, в комнате с облупившимися обоями, двое людей готовятся к тому, что разлучит их навсегда.

И никто из них не был готов.