Моя скромняжка

Я проснулась от пронзительного звона будильника — резкого, настойчивого, будто ворвавшегося в самый глубокий сон. Рядом зашевелилась Марьям, потянулась, зевнула, и тут же её лицо стало серьёзным.

— Будильник на утренний намаз, — тихо сказала она, словно сама себе напоминая о важности момента.

Мы встали, сонно потирая глаза, и пошли брать тахарат. В ванной было прохладно, зеркало слегка запотело, а капли воды на плитке поблёскивали в тусклом свете. Мы одновременно брызгались водой, смеялись, дурачились, стараясь попасть друг в друга струйками из крана. Вода летела во все стороны, оседая на кафеле, на полотенцах, на наших лицах. Этот смех, такой искренний и беззаботный, на мгновение стёр все тревоги, будто весь мир за пределами этой маленькой комнаты перестал существовать.

Потом мы вместе пошли читать намаз. Тишина, нарушаемая только нашими голосами, казалась особенной, почти священной. После намаза мы снова завалились в постель, решив поспать ещё хоть немного. Время текло лениво, неспешно, как густой мёд. Мы дурачились, перебрасывались подушками, строили друг другу смешные рожицы, и казалось, что впереди нас ждёт обычный, спокойный день, полный простых радостей.

Когда стрелки часов приблизились к девяти, мы наконец встали. Нужно было решить, куда пойти. Выбор пал на небольшое уютное кафе неподалёку — то самое, где подают горячий шоколад с воздушной пенкой и круассаны, которые буквально тают во рту.

Я долго перебирала одежду в шкафу, пытаясь найти что-то подходящее. В итоге выбрала белый платок — мягкий, струящийся, он красиво обрамлял лицо. К нему подошла розовая в полоску рубашка — лёгкая, воздушная, с мелкими пуговицами. Завершила образ белая юбка — простая, но элегантная. Я посмотрела на себя в зеркало и улыбнулась: в этом наряде я чувствовала себя лёгкой, свободной, будто готова была встретить любой новый день с открытым сердцем.

Марьям же оделась в том, в чём пришла: чёрный платок, чёрная рубашка оверсайз, которая висела на ней, словно маленькое облако, и серые спортивные штаны. Она пожала плечами, когда я спросила, не хочет ли она переодеться.

— Мне и так комфортно, — сказала она с улыбкой. — Главное, чтобы было удобно.

Мы вышли из дома и пошли по улице, наслаждаясь прохладным утренним воздухом. Солнце только начинало подниматься, окрашивая небо в нежные розовые и золотистые оттенки.

— Блин, вчера прикольно время провели, — сказала Марьям, нарушая тишину.

— Да, ваще, так вайбово было, — согласилась я, чувствуя, как внутри разливается тепло от воспоминаний.

В этот момент в кармане завибрировал телефон. Я спокойно достала его, думая, что это кто-то из знакомых, может быть, мама или ещё кто-то, кто хочет просто поболтать. Но когда я увидела, что сообщение пришло от неизвестного номера, внутри что-то ёкнуло. Нехорошее предчувствие скользнуло по коже, словно ледяной ветерок.

Я открыла сообщение. И мир будто остановился. На экране было видео — короткое, всего несколько секунд, но эти секунды растянулись в вечность. На видео был мой кот Комок — пушистый, любимый, тот самый, который каждую ночь сворачивался клубочком у меня в ногах и мурлыкал, пока я не засыпала. А рядом с ним стоял он — мой так называемый будущий отчим. Его рука взметнулась, и раздался глухой звук удара. Комок сжался, прижал уши, его глаза стали огромными от страха.

Под видео было сообщение: «Если ты не поедешь с нами в Корею, то мы его просто убьём».

Слова ударили по сознанию, как молот по стеклу. Всё вокруг поплыло, звуки стали глухими, будто я оказалась под водой. В груди что-то сжалось, дыхание перехватило, и я почувствовала, как к горлу подступает ком.

— Божееее, как они посмели, суки! — выкрикнула я, не в силах сдержать ярость и боль. Голос дрожал, срывался, а в глазах закипали слёзы.

— Спокойно, Ами, что случилось? — Марьям схватила меня за руку, её голос звучал где-то далеко, будто сквозь вату.

Я не могла говорить. Слова застряли в горле, превратившись в колючий комок. Вместо этого я молча протянула ей телефон. Марьям взяла его, посмотрела на экран, и её лицо мгновенно изменилось. Из весёлого и беззаботного оно стало напряжённым, мрачным.

— О Аллах, бедный Комок, — прошептала она, и в её глазах я увидела ту же боль, что разрывала меня изнутри. — Ты поедешь со мной? — спросила Я , уже чуть не плача. — Я думаю, тебе самой надо разобраться, но я могу постоять внизу и подождать.

Мы быстро заказали такси. Эти тридцать минут до дома показались мне вечностью. Каждая секунда тянулась, как резина, а в голове крутились одни и те же мысли: «Только бы с Комком всё было хорошо. Только бы они его не тронули».

Когда такси остановилось у подъезда, я, словно сумасшедшая, выпрыгнула из машины и побежала. Ноги несли меня вперёд, не чувствуя ступенек, не замечая ничего вокруг. Из подъезда — в квартиру. Первое, кого я увидела, был он — отчим. Его самодовольное лицо, холодные глаза, лёгкая ухмылка — всё это вспыхнуло перед глазами, как красная пелена.

Я подбежала к нему и начала бить его сумкой, вкладывая в каждый удар всю свою ярость, всю боль, всё отчаяние.

— Ах ты, сволочь, какого хрена ты трогаешь моего кота?! — кричала я, не слыша собственного голоса, не чувствуя ничего, кроме жгучей ненависти.

Мама подбежала и с трудом отодвинула меня от него.

— Ты нормальная? Зачем бьёшь его? Сама виновата, надо было не устраивать весь этот спектакль и просто соглашаться, — сказала она, и её слова ударили больнее любой пощёчины.

— Блять, женщина, что ты несёшь?! — выкрикнула я, глядя на неё с недоумением и болью. Как она могла так говорить? Как могла вставать на их сторону?

Ко мне подошёл Хьюн Ки. Его лицо было искажено злобой, глаза горели холодным огнём. Он замахнулся и со всей силы ударил меня по щеке. Я отлетела к двери, но сознание не потеряла. Боль была острой, жгучей, но она лишь подстегнула меня. Я быстро встала и пошла искать своего кота.

И тут я услышала его голос — мерзкий, тягучий, пропитанный ядом:

— Мы уже его отправили в Корею к нашим родственникам.

Я остановилась, словно натолкнувшись на невидимую стену. Внутри всё оборвалось. Ноги подкосились, но я удержалась, не позволив себе упасть.

— Короче, выбирай: либо ты едешь с нами, либо мы убьём твоего котика, — сказал Хьюн Ки, и его голос звучал так буднично, будто он предлагал мне выбрать между чаем и кофе.

Время застыло. Секунды тянулись бесконечно. В голове крутились тысячи мыслей, но ни одна из них не могла пробиться сквозь густой туман страха и отчаяния. Я смотрела на них — на маму, которая избегала моего взгляда, на отчима, который стоял с безразличным видом, на Хьюн Ки, чьи глаза светились жестоким удовлетворением, — и понимала, что у меня нет выбора.

— Ладно, — наконец прошептала я, голос дрожал, но я старалась говорить твёрдо. — Только дайте мне с подругой попрощаться. Она внизу стоит.

— Ладно, иди, — бросила мама, даже не глядя на меня.

Я спустилась вниз. Марьям сидела на скамейке, подперев голову рукой, и смотрела куда-то вдаль. Когда она увидела меня, сразу подбежала.

— Как всё прошло? Где Комок? Так, стоп, у тебя вся щека красная! Это кто тебя так? Мама? Расскажи мне всё, ну же, не молчи, — её голос дрожал от волнения, а в глазах читалась искренняя тревога.

Я не смогла ничего сказать. Слова застряли в горле. Вместо этого я просто подошла и обняла её, вдыхая знакомый цветочный аромат её духов. Этот запах всегда напоминал мне о тепле, о безопасности, о том, что где-то в этом мире есть место, где меня любят и ждут.

— Они угрожают мне, — наконец прошептала я, уткнувшись в её плечо. — И я согласилась поехать с ними.

— Как так-то? — спросила Марьям, и её глаза стали стеклянными, будто она не могла поверить в то, что слышит.

— Ты же будешь прилетать ко мне, — сказала я с надеждой, цепляясь за эту мысль, как за спасательный круг.

— Что за вопросы, конечно, — ответила она, крепко обнимая меня, будто боялась, что если отпустит, я исчезну.

Мы сели на скамейку и просто сидели, молча глядя, как солнце медленно опускается за горизонт, окрашивая небо в багряные и фиолетовые оттенки. Тени становились длиннее, воздух прохладнее, а мир вокруг будто затихал, готовясь к ночи. Мы не говорили ни о чём важном, да и не нужно было. Иногда молчание говорит больше любых слов.

Так мы просидели, пока не стемнело. Город зажёг свои огни, улицы наполнились мягким светом фонарей, а воздух стал густым и прохладным. Наконец пришло время прощаться.

— Я буду писать тебе каждый день, — пообещала я, стараясь не дать слезам пролиться.

— И я, — кивнула Марьям, сжимая мою руку. — И помни: ты не одна. Что бы ни случилось, я всегда буду рядом, даже если между нами будут тысячи километров.

Мы обнялись в последний раз, и я почувствовала, как её тепло проникает под кожу, согревая изнутри. Потом она села в машину, помахала мне рукой, и автомобиль медленно тронулся с места, растворяясь в темноте улицы.

Я стояла и смотрела вслед, пока красные огоньки задних фар не исчезли за поворотом. В груди было тяжело, будто на неё положили огромный камень, но где-то глубоко внутри теплилась надежда. Надежда на то, что однажды всё это закончится, что я смогу вернуться, что Комок снова будет мурлыкать у меня в ногах, а Марьям будет смеяться, брызгаясь водой в ванной.

Этот вечер стал границей между «до» и «после». И хотя впереди меня ждала неизвестность, я знала одно: я не сдамся. Я найду способ всё исправить. Ради Аллаха.