Моя скромняжка

Я лежала в полутьме, уставившись в потолок, и пыталась убедить себя, что это просто дурной сон. Но реальность настойчиво пробивалась сквозь остатки дремоты: в соседней комнате тихо переговаривались, пахло чем-то сладким и пряным, а в голове у меня крутилась одна и та же мысль, от которой становилось тошно. Моя мама правда выходит замуж за этого корейца. Хьюн Ки. Даже имя звучало как из дорамы, которую я бы никогда не стала смотреть.

В голове всё не укладывалось. Я мысленно прикидывала его возраст — ну максимум двадцать-двадцать пять. А маме в этом году исполнялось пятьдесят. Нет, я не считала её старой, совсем нет. У неё были красивые, чуть тронутые сединой волосы, она до сих пор ловила на себе взгляды, когда мы шли по улице. Но разница... Она была такой огромной, что казалась почти неприличной. Они смотрелись не как пара, а как мать и сын. И от этого становилось ещё горче.

Я посмотрела на часы: восьмой час. Обычно в это время я уже была на ногах, пила кофе, листала ленту новостей, собираясь в университет. Но сегодня я боялась пошевелиться. Боялась услышать шаги в коридоре, голос Хьюн Ки, мамин смех — слишком звонкий, слишком неестественный. Мне казалось, что если я буду лежать тихо, всё это исчезнет, растворится, как утренний туман.

Но тишина давила. Она была какой-то чужой, наполненной скрытым смыслом, который я не хотела понимать. В конце концов, я не выдержала. Ради собственной безопасности — или просто чтобы не сойти с ума от ожидания — я натянула балаклаву.

Выйдя из комнаты, я старалась ступать бесшумно, но паркет предательски скрипнул под ногой. Сердце ёкнуло, и я замерла, прислушиваясь. Из кухни доносился тихий смех, звон посуды, шипение сковороды. Значит, они там. Оба.

На кухне пахло ванилью и топлёным маслом. Я остановилась в дверях, не решаясь войти, и увидела картину, которая казалась мне почти сюрреалистичной. Моя мама, в своём любимом халате с выцветшими цветами, стояла у плиты и ловко переворачивала блинчики. Она никогда не готовила. Ну, то есть, конечно, разогревала что-то из доставки или делала бутерброды, но вот так, с энтузиазмом, с улыбкой — никогда. Это было так непривычно, что я на секунду забыла, зачем пришла.

— Мам, всё в порядке? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, но в нём всё равно проскользнула настороженность.

Она повернулась, и её лицо на мгновение исказилось раздражением.

— Ты опять в своём хиджабе, — фыркнула она, будто это было чем-то постыдным.

— Мама, не начинай, умоляю, — прошептала я, чувствуя, как внутри всё сжимается. Этот разговор был вечным, как круги на воде. Она никогда не понимала, почему я выбрала покрыться, почему для меня это было важно. Для неё это всегда было вызовом, бунтом, чем-то, что она не могла принять.

— Я не для тебя готовлю, — бросила она, снова склоняясь над плитой.

— А для кого? — вырвалось у меня.

— Для меня, — раздался голос из-за спины.

Я вздрогнула и резко обернулась. Из спальни, потягиваясь и улыбаясь, выходил Хьюн Ки. Вот оно. Так и знала, что он всё это время был здесь.

— Блин, — пробормотала я себе под нос, чувствуя, как к горлу подступает ком.

— Что-то не так? — спросил он, подходя ближе и заглядывая мне в глаза с таким искренним любопытством, что хотелось закричать.

— Нет, всё просто замечательно, — процедила я сквозь зубы, стараясь не выдать эмоций. — Просто... интересно, сколько вам лет?

Он на секунду задумался, будто пытался вспомнить, а потом широко улыбнулся.

— Мне двадцать девять ,— ответил он так, словно это была самая обычная вещь на свете.

Я поперхнулась водой, которую только что глотнула. Двадцать девять. Эта мысль ударила по сознанию, как молот по стеклу.

— Мам, отойдём, поговорить надо, — сказала я, хватая её за руку и почти силой уводя в ко ридор.

— Да что ты дёргаешься, Амелия, — ворчала она, но шла за мной.

Оказавшись вне поля зрения Хьюн Ки, я повернулась к ней, чувствуя, как внутри закипает гнев, смешанный с отчаянием.

— Мам, он младше тебя на  двадцать лет ! Это же ненормально! — прошептала я, стараясь не кричать, но голос всё равно дрожал.

Она закатила глаза, как делала всегда, когда не хотела слушать.

— У любви нет цифр, — фыркнула она и попыталась уйти обратно на кухню.

— Стой! — схватила я её за рукав. — Он вообще знает, сколько тебе лет?

Мама на секунду замешкалась, и в этом мгновении я увидела то, что боялась увидеть: неуверенность. Значит, она сомневалась. Значит, где-то в глубине души понимала, что всё это неправильно.

Но она быстро взяла себя в руки.

— Конечно, знает, — отрезала она. — И что с того?

Я не могла больше молчать. Быстрым шагом я вернулась на кухню, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

— Простите, а вы знали, что этой женщине сорок девять лет? — выпалила я, глядя Хьюн Ки прямо в глаза.

Он не смутился. Ни капли. Только улыбнулся ещё шире, будто я сказала что-то невероятно забавное.

— Не сорок девять, а пятьдесят, — поправил он мягко. — Ну, почти. И да, я знаю. А ещё у нас есть хорошая новость, — сказал он таким радостным голосом, что мне захотелось разбить что-нибудь.

Мама вышла из коридора, на её лице играла странная, почти детская улыбка.

— Мы переезжаем в Корею, — объявила она, словно говорила о поездке на выходные, а не о перевороте всей моей жизни.

— Что? Простите, какая Корея? — переспросила я, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Я толком корейский не знаю, у меня тут все друзья, тут моя жизнь!

— Там тоже найдёшь себе друзей, — спокойно ответила мама, будто это всё решало.

— И там же будет свадьба, — добавил Хьюн Ки, словно ставил точку в уравнении, которое я не могла решить.

— Вы вообще головой не дружите? — вырвалось у меня прежде, чем я успела прикусить язык.

— Не говори так со своей мамой, — резко оборвал меня Хьюн Ки, и в его голосе впервые прозвучали жёсткие нотки.

Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Хотелось сказать ему столько всего, придумать ещё сотню прозвищ, но самое подходящее — «мудрый человек» — уже крутилось на языке, горькое и язвительное.

— А вы ко мне кто, вот именно, никто, так что закройте... — начала я, но осеклась, резко махнув рукой. Сейчас я пыталась отучиться от матов, но в такие моменты старые привычки брали верх.

— Амелия, да как ты можешь говорить такие вещи? — мама подошла ко мне и, не сдержавшись, дала мне пощёчину. Лёгкую, но от этого не менее обидную.

Тишина накрыла кухню, густая и тяжёлая. Я прижала ладонь к щеке, чувствуя, как по коже разливается жар, а в глазах щиплет от непролитых слёз.

— Я ненавижу вас, понятно? — прошептала я, глядя на них обоих, и в этот момент я действительно чувствовала эту ненависть — острую, как лезвие, режущую изнутри.

— Ненавидь сколько влезет, — холодно ответила мама, отворачиваясь к плите. — Но в Корею ты полетишь с нами, и это не обсуждается.

Я стояла посреди кухни, чувствуя себя чужой в собственном доме. Всё вокруг казалось каким-то искажённым, будто я попала в параллельную реальность, где правила были другими, а мои чувства ничего не значили.

Внезапно дверь в гостиную скрипнула, и оттуда вышла Комок , . Он лениво потянулся, зевнул и, не обращая внимания на напряжённую атмосферу, подошл ко мне, ткнулся холодным носом в ладонь. Я машинально погладила его, и от этого простого жеста стало чуть легче. Комок  была единственным, кто оставался прежним.

— Знаешь, Комочек, — тихо сказала я ему , наклоняясь и зарываясь пальцами в его мягкую шерсть, — иногда мне кажется, что этот дом перестал быть моим.

Кот только мурлыкнул в ответ, будто понимал.

Я ещё немного постояла, собираясь с мыслями, а потом тихо вышла из кухни, стараясь не шуметь. Вернувшись в свою комнату, я закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и медленно сползла на пол. Слёзы, которые я сдерживала, наконец прорвались, катясь по щекам горячими дорожками.

В голове крутились воспоминания — обрывки детства, когда мама приводила домой одного мужчину за другим, когда я пряталась в своей комнате, натягивая одеяло на голову, чтобы не слышать их голоса. Она никогда не замечала, как мне было страшно, как я чувствовала себя одинокой и ненужной. И когда я решила покрыться, она восприняла это как личное оскорбление, будто я отвергла её мир, её образ жизни.

А теперь она собиралась начать всё заново. С человеком, который был почти моим ровесником. В стране, которая была для меня чужой.

Я сидела на полу, обнимая колени, и слушала, как за стеной мама и Хьюн Ки тихо переговариваются, смеются над какой-то шуткой. Их голоса сливались в один, неразборчивый гул, который давил на виски.

Комок, запрыгнул ко мне на колени, уткнулся мордочкой в шею, и я прижала его к себе, вдыхая знакомый запах.

— Мы с тобой справимся, да, Комочек? — прошептала я, гладя его дрожащей рукой. — Даже если весь мир сошёл с ума.

Кот мурлыкнул, будто обещая, что всё будет хорошо. И на мгновение мне действительно захотелось в это поверить.