СПАСТИ ВСЕХ. 18+

Две недели тишины...

Прошло полмесяца после того вечера, когда снег падал на их волосы, а горячий шоколад остыл на скамейке. Его так никто и не убрал... Только лишь уборщики, что утром ходили и очищали снег.

Ева и Марк не разговаривали. Это было не потому, что поссорились, не потому, что возненавидели друг друга после случившегося. Просто не было времени. Или повода. Или смелости... Обычной смелости, которая казалась таким пустяком в сравнении с их работой.

Девушка зарылась в расследование с новой яростью — проверяла старые улики, пересматривала показания, ездила на допросы. Делала все возможное, чтобы не думать о том дне, хотя и знала, что все бессмысленно. Она не перестанет об этом вспоминать... Но интенсивная работа все равно позволяла забыться. Марк же пропадал в морге — новые поступления, старые дела, бесконечные отчеты и работа в лаборатории, выяснение улик и разбор новых реагентов. Если они и разговаривали, то очень быстро, сухо и без энтузиазма. Редко и только по делу, коллеги перекидывались короткими сообщениями: «Отчет готов», «Спасибо», «Насчет дела...», «Нужно выявить причину».

Коул молчал. Он ничего не спрашивал, но прекрасно видел, как она смотрит на телефон в ожидании, как хмурится, когда экран остается темным, как рассеянно листает папки, не читая, но все равно старается загнать себя работой. Ева взялась даже за базовые вещи, вплоть до принесения кофе. Девушка пахала в поте лица, и если Коул пытался с ней поговорить, то она сразу убегала к другим сотрудникам и взваливала на себя еще больше. Но мужчина понимал, сколько бы та не убегала, они все равно поговорят.

— Ты знаешь, где он живет, — сказал он однажды. — Если тебя что-то беспокоит, нужно просто поговорить.

— М-м? Кто?

— Не притворяйся.

— Я занята, Майкл. Не отвлекай.

— Ты всегда занята. Это не причина уходить от разговора, Ева.

Она не ответила, потому что ответа у нее не было. По крайней мере, для ее напарника, ведь тот действительно, казалось, мог видеть людей насквозь, особенно такую, как девушка.

Все изменилось в среду, на очередном совещании по делу. Журавлева собрала всех: детективов, следователей, криминалистов, патологоанатомов и прочих, кто занимался расследованием о серийном убийце. В тесной переговорной на втором этаже яблоку негде было упасть. Пахло перегретым кофе, старыми папками и напряжением, которое особенно было заметно между двумя людьми. Работники неловко покашливали, осматривались и ждали своей участи.

Ева сидела у окна, сжимая в руках блокнот, в который собиралась записывать всю конференцию, Коул — рядом, листал планшет и тихо вздыхал, смотря то на Стоун, то на Вебера. Мужчина сразу понял, что с его напарницей что-то не так из-за этого человека. Девушка всегда с ним разговаривал или же, когда пыталась что-то скрыть, все равно в итоге ломалась и выдавала всю подноготную. Здесь же, он знал, произошел случай личного характера, в который лезть Майкл не должен был, если вообще имел право.

Напротив, через три ряда стульев, Ева увидела Марка. Он сидел рядом со Светланой Викторовной, что-то записывал в свой блокнот — тот самый, кожаный, потертый, который Ева знала по каждому шовчику. Детектив не ожидала его увидеть, она надеялась, что его не будет, что он засел в своей лаборатории с пробирками и какими-то жидкостями, когда услышала в последний момент от Коула, что начальница планирует собрать абсолютно всех по уголовному делу.

Сердце пропустило удар.

Мужчина поднял голову, и их взгляды встретились. На секунду — только на секунду — между ними пробежало что-то живое, что-то теплое. Болезненное.

Он отвернулся первым, сглатывая и поджимая губы.

Журавлева начала совещание. Сухим голосом перечисляла факты, цифры, даты. Ничего нового. Четыре трупа. Четыре жеста. Ноль улик, если не считать того слепка и ДНК, которое в итоге никак не относилось к их уголовнику. Ева лишь фыркнула, думая о том, что такой большой состав и не может выйти на какого-то убийцу, который навряд ли работает в группе. Все действия определенно подтверждали его одиночество. Стоун совершенно не думала о том, что плохо работает — наоборот, они с Коулом батрачат в поте лица, хотя и не обязаны появляться на месте преступления каждый раз, ведь они обычные детективы, — потому что для нее ужасно работали те, кто действительно имел не только больше полномочий, но и опыта в подобном.

— Мы топчемся на месте, — сказала Журавлева. — Это не может продолжаться вечно.

Ева сидела, не слушая. Она смотрела на Марка, на его руки, которые лежали на блокноте, на длинные пальцы и выступающие вены. Она вспомнила, как эти пальцы касались ее лица, ее талии, сжимая и притягивая к себе, как его губы чувствовались на ее губах, как его дыхание смешивалось с ее и как в животе все скручивало от переизбытка эмоций.

Девушка отвела взгляд, смотря в стол так, будто он только что предал ее так, как не предавал еще никто в жизни.

Совещание закончилось через час. Люди потянулись к выходу, обмениваясь короткими фразами. Ева замешкалась с вещами, надеясь, что Марк все-таки подойдет на этот раз... Но он не подошел. Вышел вместе со Светланой Викторовной, даже не взглянув в ее сторону.

Стоун почувствовала пустоту и злость внутри. На себя, на обстоятельства, на эту чертову работу, которая не оставляла времени даже на разговор. И на то, что она жалкая, что ничего не может сделать ни с ситуацией, ни с собой. Ева сделала глубокий вдох перед тем, как отправиться на улицу. Нужно было держаться всеми силами. Хотя бы еще час...

Все они вышли на крыльцо участка — небольшая основная группа по расследованию дела: Ева, Коул, Светлана Викторовна, Марк и двое оперативников. Обсуждали детали, спорили о сроках.

Снег пошел снова — мелкий, колючий, середина декабря давала о себе знать. Улица была почти пуста. Только редкие прохожие спешили по своим делам.

Ева услышала крик первой. Он ворвался в ее сознание не через уши — через позвоночник. Через тот древний, животный канал, по которому в тело поступает сигнал об опасности еще до того, как мозг успевает обработать информацию. Крик был высоким, режущим. Детектив не узнала бы его среди тысячи, она узнала бы его среди миллионов, потому что этот крик не просил о помощи, он требовал, он приказывал, он говорил на том языке, который Стоун понимала лучше, чем родную речь: кто-то умирает, а ты стоишь.

Девушка замерла на крыльце участка. Разговоры вокруг нее — Коула, Светланы Викторовны, Марка — превратились в белый шум, а слова — в песок, который сыплется сквозь пальцы. Она повернула голову. Слишком медленно, но это только ей так казалось. На самом деле ее тело уже начало движение, просто разум не успевал за ним.

На другой стороне улицы, у остановки автобуса, была женщина — маленькая, в темном пальто, с седыми волосами, выбившимися из-под шапки. Она всеми силами старалась удержать мужчину, — он был стар, — старше нее, старше этого города и самого снега, который падал на него. Он хватался за грудь в районе сердца.

Но Ева не успела. Мужчина осел. Сначала на колени — медленно, как будто прощаясь с миром, который знал всю жизнь, потом — на бок, а после уже падая лицом вниз, в мокрый асфальт, в снег, который тут же начал таять под щекой.

Ева не думала. Это было не решение. Это был рефлекс. Тот, который вырабатывается годами, когда ты не проходишь мимо. Никогда. Даже когда нужно, даже когда опасно, даже когда все говорят «не лезь».

— Ева! — крикнул Коул.

Девушка уже бежала, холодный воздух резал ее легкие, но она не могла остановиться. Если Ева это сделает, то может опоздать. Ее тело сорвалось с места раньше, чем кто-либо успел сказать слово, чем кто-либо успел сообразить в принципе что происходит. Раньше, чем Коул открыл рот. Раньше, чем она сама поняла, что делает.

В такие моменты было главным не начинать думать, это может все испортить, — твердила себе Стоун из прошлого. Тогда, когда она поступала на первый курс, тогда, когда отвечала на паре. Ее не воспринимали всерьез преподаватели, ведь та отвечала не по делу, но девушке было все равно, потому что она говорила то, что пережила сама. Она не была не права.

В одно мгновение — крыльцо, в другое — ступеньки, в следующее — снег под ногами, ледяная крошка, которая скользит, но не дает упасть, потому что Ева не позволяла себе упасть. Не сейчас. На это не было времени.

Мир вокруг превратился в размытые пятна. Машины — в цветные полосы, а люди — в тени. Только цель оставалась четкой, только старик на асфальте имел значение.

Стоун перелетела через дорогу, не глядя по сторонам. Кто-то засигналил — далеко, словно из другого измерения, — но она не обернулась, не сбивала скорости. Сейчас детектив Ева Стоун играла на перегонки с самой смертью.

Ботинки ударили в бордюр, она оттолкнулась — и приземлилась на колени рядом с ним. Удар был резким, боль пронзила коленные чашечки — снег не смягчил падение, но девушка даже не заметила (или просто не хотела этого замечать сейчас). Руки уже проверяли пульс — холодные, слегка дрожащие, но послушные. Пальцы нащупали сонную артерию — слабо, но бьется.

— Он упал внезапно, — рыдала женщина. — Мы просто шли, и вдруг...

— Мужчина? Вы меня слышите? Как Вас зовут? Сколько Вам лет? Вызовите скорую, — Ева говорила четко, спокойно, так, как подобает профессионалу. Потом наклонила его голову, кладя ладонь на лоб и приподнимая двумя пальцами подбородок другой рукой. Дышит. Не ровно, но все еще дышит. Отлично, значит сердечно-легочная реанимация не нужна. — Скажите, что дело срочной необходимости, неизвестно, что происходит с этим мужчиной. Он находится без сознания. Внутреннего кровотечения я не наблюдаю, но могу ошибаться, поэтому, чем быстрее, тем лучше. Я Стоун Ева Дмитриевна, детектив отдела по тяжким преступлениям, что находится неподалеку от этого места, та, кто отвечает за этого мужчину в проведении первой помощи. И не забудьте назвать себя, что именно Вы совершаете звонок, также назовите улицу и место, где мы находимся. Вперед!

Женщина не двигалась — застыла в столбняке. Девушка резко обернулась на нее, она начинала уже ее раздражать. Что этот человек творит? Разве она не хочет спасти своего же мужчину? Почему только Стоун тут жертвует всем, чем только можно, а эта женщина ведет себя неподобающе?

— Помогите, если хотите, чтобы он жил! — крикнула Ева уже громче, в ярости.

Лицо мужчины становилось серым с каждой секундой, а после и вовсе начинало сидеть. Мало того, что тот перестает дышать, так еще получает обморожение. Ева не отпускала его до последнего мгновения. Ее руки держали его голову, не давая завалиться назад. Снег все продолжал падать на ее волосы, на ресницы, на не застегнутую куртку. Холод пробирался под одежду, щипал кожу, но тело не чувствовало. Тело было занято другим.

Оно знало, что делать. Оно всегда знало. Потому что сколько Ева себя помнила, она не могла стоять на месте, когда кто-то падал. Когда ребенок плакал. Когда кот застревал на дереве. Когда мальчика толкали в лужу. Когда из гаража пахло гарью и скулила собака.

Ева никогда не умела проходить мимо. И сейчас — не прошла.

И тут подоспели другие. Коул схватил женщину за плечи, отвел в сторону, Светлана Викторовна опустилась на колени рядом с Евой — ее руки уже были в перчатках — профессиональная привычка. Марк уже набирал номер скорой.

— Дыхание есть, но пульс слабый, — доложила Ева.

— Поднимите ему ноги, — скомандовала Светлана. — Вебер, нужно шоколадку на случай, чтобы повысить сахар. У кого-нибудь есть сладкое?

Марк уже стоял рядом. Он вытащил из кармана пальто маленькую плитку темного шоколада. Сейчас это ему очень подсобило, не зря он утром ее купил.

Светлана положила шоколад мужчине под язык.

— Возьмите его, — сказала она Еве.

Ева поддерживала голову мужчины, чувствуя, как снег тает на ее пальцах, как холод проникает под кожу. Марк стоял рядом, готовый подхватить и помочь в случае чего. Он давно заметил, какими синими стали ее губы и руки, но девушка продолжала держаться. Она не смотрела на него, даже не думала о нем, она лишь смотрела на лицо старика — бледное, в морщинах, с седыми усами, с глазами, которые начинали открываться.

— Все будет хорошо, — сказала ему. — Вы только дышите. Я рядом...

Ева не знала, как у нее это все получается, правильно ли она делает и точно ли выполняет все указания, которые заучивала часами. Никогда не знала этого, но каждый раз, когда кричали о помощи, ее тело отвечало раньше, чем разум успевал сказать «осторожно». И в этом было что-то первобытное, животное и... святое.

Через минут десять приехала скорая. Только тогда, когда врачи сели рядом с ней, она позволила себе выдохнуть, выныривая из своих мыслей. Они забрали мужчину и поблагодарили за вовремя оказанную помощь. Женщина уехала с ними, рыдая и крестясь, молясь, чтобы тот выжил, чтобы с ним все было хорошо.

Ева поднялась с колен. Джинсы промокли насквозь, а пальцы онемели от холода, но девушка не обращала на это внимание. Главное для нее — человек спасен. Она стряхнула снег.

— Ты как? — спросил Коул.

— Нормально.

— У тебя губы синие... и руки.

— Это холод, все в порядке, Майк.

— Иди в участок. Тебе нужно согреться.

Она кивнула и пошла к крыльцу. Марк смотрел ей вслед, но не проронил ни слова, хотя в его глазах было что-то, что Светлана Викторовна заметила, а Коул — нет.

Восхищение.

В участке было шумно — обсуждали происшествие, перекрикивались. Журавлева ждала Еву у дверей ее кабинета.

— Зайди, — строго, на повышенном тоне сказала она.

Ева зашла. Журавлева закрыла дверь. Марк, который шел за ними, чтобы передать какие-то бумаги, которые резко отдала ему Светлана, вытаскивая из своей сумочки буквально из неоткуда, и попросила срочно отдать Еве, — это было дело жизни и смерти! — остановился у входа, не решаясь войти, но дверь осталась чуть приоткрытой.

— Ты понимаешь, что ты сделала? — спросила Журавлева, срывая голос.

— Спасла человека, — ответила Ева спокойно, но твердо.

— Ты выбежала на проезжую часть, нарушила правила дорожного движения. Тебя могли сбить, и если был бы летальный исход, то водитель понес бы уголовную ответственность.

— Но не сбили же.

— А если бы сбили? Кто бы тогда расследовал дело? Какую бы ты репутацию принесла нашему отделению!?

— Другой детектив расследовал бы, не логично? Майкл бы точно продолжил наше дело. И почему мы вообще говорим так, будто я действительно умерла?

— Не умничай! — Журавлева ударила ладонью по столу. — Ты должна думать о своей безопасности, о нашей компании! Что бы подумали люди!? Каждое твое действие — это ответственность перед департаментом, перед коллегами, перед...

— Перед кем? — перебила Ева, чуть ли сдерживаясь. Да что эта особа несет? Как она вообще смеет отчитывать ее за то, что та всего лишь хотела спасти чью-то жизнь? — Перед мертвыми?

— Не смей!

— Они ждут, — сказала Ева, и голос ее стал тише, но не менее тверже. — Они лежат в морге, в холодильниках, на столах. Они ждут, когда мы наконец сделаем свою работу, а Вы говорите мне о безопасности? Мы работаем с убийцами! Вы думаете, они не способны вычислить нас или угрожать нам, чтобы мы не закрыли дело ради их собственной безопасности!? Ради того, чтобы они понесли соответствующее наказание!?

— У мертвых нет голоса, Стоун, — зашипела Журавлева. — Они — типличное трупное мясо, которое уже ничего не сможет ничего сказать. О чем ты говоришь? Это неприятно, но это факт. Пока мы не закроем это дело, они — просто улики. И улики не стоят того, чтобы ты подставляла себя под машину! Ты ценный сотрудник, напомню тебе, который взялся за это дело и который должен его довести до конца, что бы тебе это ни стоило!

Ева замерла.

— У них нет голоса? — переспросила она. — Нет?

Журавлева не ответила. Лицо ее сотрудницы стало в миг таким... жутким. Женщина не знала, что сделала не так, но определенно понимала, что ранила чувства своего работника.

— У них есть голос, — Ева шагнула вперед. — И этот голос — я.

— Что, прости?..

— Я — их голос. Пока я жива, они не будут молчать. Виктория. Барсуков. Илья. Смирнов. Я помню каждого своего КЛИЕНТА. Они говорят через меня. Их жесты, их сломанные пальцы, их безжизненные тела, которые больше не могут дышать — это их слова. И я не замолчу, даже если Вы меня уволите. Даже если все дело передадут кому-то другому. Даже если он убьет меня. Я буду говорить за них, потому что больше некому их услышать, кроме меня.

Тишина. Гулкая, звенящая, как струна, которая вот-вот лопнет. Журавлева смотрела на Еву — и в ее глазах, помимо злости, была растерянность. Она не ожидала такого. Она не знала такую версию Евы Стоун.

— Ты... — начала та.

— Я закончила, — сказала Ева. — Прошу прощения.

Она развернулась и вышла.

Дверь открылась настежь. Марк стоял в коридоре тогда, когда Стоун чуть не прибила его, но тот вовремя успел отпрыгнуть назад, чтобы не сломать себе нос. Ева не ожидала его увидеть. Девушка замерла на пороге, смотря в его серые глаза. На душе была пустота, она даже ничего не смогла почувствовать, когда увидела его, потому что перепалка с начальницей вымотала ее. Он смотрел на нее так, как будто видел в первый раз. Не как коллегу. Не как детектива. Не как женщину, которую поцеловал под снегом.

Как кого-то большего.

В его глазах читались все мысли, которые не могли пробиться наружу: ее смелость, ее ярость, ее безумная, нелепая, прекрасная одержимость спасать всех, даже тех, кого уже не спасти.

Ее сила.

Ее боль.

Ее правота.

Он понял это в тот момент: она не просто детектив. Она тот редкий человек, для которого мертвые остаются живыми, для которого каждое нераскрытое дело — личное поражение, и каждый спасенный — личная победа. Он смотрел на нее и чувствовал, как замирает внутри все — сердце, дыхание, мысли...

Влюблен, — подумал он. — Я... влюбился в нее снова. Сильнее, чем вчера. Сильнее, чем минуту назад. Что со мной происходит?

Она просочилась под кожу. В кровь. В самые глубокие, запретные слои сознания. Марк хочет быть рядом с ней. Не дышать без нее, смотреть на нее и видеть, как она смотрит на мир — будто каждое лицо, каждая жизнь, каждая смерть имеет значение.

Она сводит меня с ума... Я, кажется, болен? Но я не хочу лечиться.

Девушка прошла мимо — плечом к плечу, почти касаясь. Ему показалось, что Ева даже не посмотрела на него. Он проводил ее взглядом: долгим, тяжелым, полным чего-то, что не имело названия. Коул усмехнулся и решил к нему подойти. Он также прекрасно слышал то, как его напарница ругалась с Журавлевой — вообще-то, это слышал весь отдел, если не все здание, — и отстаивала свои принципы, которые женщине, увы, было не понять. Да даже сам Майкл иногда не понимал их.

— Ты в порядке? — спросил он.

Брюнет помолчал, сглатывая. Он не знал, как правильно ответить.

— Нет, — честно ответил Марк.

— Это она на тебя так действует?

Марк не ответил.

Коул усмехнулся, похлопал его по плечу и прошел в свой кабинет, собираясь с духом перед тем, как его сейчас будут отчитывать вместо напарницы, — как обычно, — а Марк остался стоять в коридоре, сжимая в руке стопку бумаг, которую забыл отдать. Он подумал: «Это она спасла. Она... Без нее никто бы не успел».

Парень наконец двинулся к выходу. Снег на крыльце уже не таял — ударил морозец. Он смотрел на следы ее ботинок и улыбался, потому что понял: он обречен. И это обречение было прекрасным.

* * *

Ева вылетела на крыльцо, не чувствуя холода. Снег бил в лицо, ветер трепал волосы, выбившиеся из пучка. Она сделала несколько шагов вперед, остановилась и уперлась руками в колени, пытаясь отдышаться.

В груди все кипело.

— Вот же... — прошептала она, поджимая губы.

Слезы подступали к глазам — не от обиды, а от бессилия. От того, что ее правота никогда не имела значения, от того, что ее никогда никто не слышал и не пытался услышать, от того, что Журавлева права: мертвые не говорят. Они молчат. И сколько бы она ни кричала за них, мир слышит только ее голос, а не их.

Марк проследовал за ней. Он на протяжении нескольких минут стоял позади нее и не решался открыть рта. В итоге мужчина прокашлялся в кулак, давая о себе знать, прежде чем решился подать голос.

— Ева.

Она вздрогнула. Обернулась.

Марк стоял на крыльце, в темном пальто, со снегом на плечах. Ей хотелось улыбнуться — новый внешний вид Вебера на ближайшие месяцы. Выглядит так потрепанно, но так... мило. Он смотрел на нее спокойно, хотя в глазах была тревога.

— Не подходи, — сказала девушка.

— Не подойду.

Он остался стоять на месте. Не сделал ни шага, как она и просила.

— Ты... слышал? — спросила Ева, отводя взгляд в сторону.

— Да.

— И что ты думаешь?

Он помолчал, обдумывая ответ и пытаясь прислушаться к внутреннему я.

— Я думаю, что она не права.

Ева резко подняла взгляд обратно, нахмурившись.

— Я о том, что у мертвых нет голоса. — Он засунул руки в карманы. — Ты права. Они говорят, просто не все умеют это слушать так, как нужно. Так, как умеем... мы.

Ева выпрямилась. Вытерла лицо рукавом — снег смешался со слезами, которых она не замечала.

— Ты всегда говоришь то, что я хочу услышать?

— Нет. Я говорю то, что думаю. — Марк улыбнулся. — И я рад, что мои мысли сходятся с твоими.

— И ты думаешь, что я права?

— Я думаю, что ты та, кто не боится говорить за тех, кто не может. Это редкость в нашем мире, ведь ты не ищешь выгоды для себя, и это стоит того, чтобы злиться, ссориться с начальством и выбегать на мороз без куртки.

Она посмотрела на свою одежду, на легкую курточку — расстегнутую, накинутую на плечи. Действительно, забыла застегнуть.

— Дура, — сказала та про себя.

— Не одна такая, — ответил он.

Девушка почти улыбнулась.

Снег падал все гуще, а фонари зажигались, освещая двор желтым и белым. И когда только успело стемнеть? Где-то за углом проехала машина, хлопнула дверь подъезда.

— Ты замерзнешь, — сказал Марк. — Напомню, что, когда ты спасала жизнь, ты получила легкую степень обморожения.

— Привыкла уже. Мне все равно на это, так что все хорошо.

— В прошлый раз ты упала в обморок.

— Это было из-за голода и переутомления.

— А сегодня из-за чего? — Мужчина сделал маленький шаг вперед — один, осторожный. — Из-за Журавлевой? Из-за дела? Или... из-за меня?

Она не ответила, инстинктивно, одновременно с ним, делая шаг назад.

— Ева, — сказал он тихо. — Две недели мы не разговаривали. Я не знаю, что делать. Я не знаю, как к тебе подойти. Я не знаю, хочешь ли ты, чтобы я вообще подходил. Я сильно запутался и понятия не имею, что делать в таких ситуациях.

Ева подняла на него глаза. В снегу, в свете фонарей, он казался почти призраком — бледным, с темными кругами под глазами. Только сейчас она увидела его настоящего, увидела то, как он... устал от всего, устал от недопониманий и своих загнанных мыслей.

— Я скучала, — сказала Стоун, поджимая губы.

Он не ожидал. Ева сама не ожидала, что осмелится произнести это вслух.

— Что?

— Я скучала, — повторила она тверже, но, тем не менее, краснея гуще. — По кофе. По твоим глупым сообщениям. По тому, как ты смотришь на меня, будто я — единственная живая душа в этом городе.

Марк помолчал.

— А я думал, ты меня избегаешь, — сказал он наконец, усмехаясь.

— Избегала.

— А теперь?

— А теперь я замерзла и хочу домой. Сил сегодня нет работать дальше. Журавлева все высосала из меня.

Вебер улыбнулся — устало, но тепло.

— Я отвезу.

— Не надо, я на машине.

— Я поеду с тобой тогда, чтобы ты не упала в обморок за рулем. Хотя это все равно опасно — садиться в машину в таком состоянии.

— Я не упаду.

— А Вы докажите мне, детектив Стоун.

Она покачала головой, но спорить не стала. Марк наклонился в ее сторону.

— Буду сегодня личным Вашим спасителем.

Парень улыбался так по живому, что сердце девушки замирало каждый раз, когда она встречалась своими глазами с его серыми. Ей становилось легче от их разговоров, и это было... удивительно. Как только от одного присутствия человека может стать так спокойно на душе?

Ева вошла в здание, собрала все свои вещи и попрощалась с Майклом, не предупреждая о том, что больше не приедет и что ему предстоит работа в одиночку, но Коул был не маленьким ребенком, поэтому понимал, что напарнице нужна разрядка, нужно, чтобы она отдохнула и подняла себе настроение. Тем более, что Стоун не из тех, кто будет продолжать дальше работу, когда ее так разозлили, слишком уж она была гордой для такого. Благо, Ева была ценным сотрудником, да и Журавлева знала о ее характере, поэтому ей, особо-то, ничего и не грозило. Уволнять такого человека явно не было смысла, ведь тогда отдел потеряет очень своенравного, но лучшего работника, поэтому иногда даже работадатели должны подстраиваться под своих подопечных. Девушка села за руль и завела двигатель, а Марк уселся на пассажирское сиденье. Снег таял на лобовом стекле, дворники скребли, оставляя разводы.

Она вела машину молча. Он молчал тоже. Но молчание было другим — не тем, которое давило их две недели, а тем, которое случается, когда слова не нужны.

У ее подъезда Ева заглушила двигатель.

— Спасибо, что проводил, — сказала она. — Вы уверены в своем выборе оставить машину там, на парковке?

Марк поджал губы, раздумывая.

— Думаю, да. — Кивнул он. — Если что, то просто вызову такси и доеду обратно. Проблем никаких нет.

Ева вышла из машины, а парень увязался за ней следом.

— Марк.

— Да?

— Зайдешь?

Он посмотрел на нее и улыбнулся, кивая.

— Зайду.

Внутри было тепло и уютно. Грязно, потому что Еве было лень проводить уборку и мыть посуду, но она этого не стыдилась. По крайней мере, не сейчас, не в таком состоянии. Может, когда настроение улучшиться, девушка вспомнит об этом дне и будет биться в подушку от стыда в три часа ночи, но это значения не имело в данном случае. И какое только она производит впечатление на мужчину? Наверное, поэтому у нее и нет отношений, не то, что вообще говорить о семье и детях.

Ева сбросила куртку, ботинки и прошла на кухню. Марк повесил пальто, разулся и сел на диван в гостиной.

— Чай? — спросила она из кухни.

— Да.

Она заварила напиток, поставила кружки на стол и села напротив.

— Ты злишься на меня? — спросила Стоун.

— За что?

— За... побег. За то, что не звонила. За то, что не отвечала.

— Нет, — он взял кружку, сжав ее пальцами. — Я злюсь на себя.

— За что?

— За то, что не догнал и за то, что не сказал тебе все тогда, на скамейке. Это со мной что-то не так, это мои проблемы, если я не смог заставить тебя остаться.

— Ты не должен меня заставлять.

— Знаю... Но я могу попросить.

Она смотрела на его руки. Длинные пальцы обхватывали кружку, на тыльной стороне ладони выступали вены.

— Попроси, — сказала Ева.

— Что?

— Попроси.

Марк поставил кружку и поднял на нее глаза. Мужчина чувствовал себя сейчас беззащитным ребенком, но, тем не менее, знал, что здесь он в безопасности. Будто под маминым крылом, словно за маминой спиной, которая никогда не показывает свои слабости, трудности, которые ей предстоит пережить или которые пережила. Мама, которая держит лицо и улыбается ему без причины, дарит свою любовь и тепло.

— Останься, — сказал он, сглатывая и смотря в ее зеленые глаза, которые были похожи сейчас на самый яркий изумруд в мире. — Не на ночь, не навсегда. Просто... останься здесь. Со мной. Сейчас. Я не заставляю тебя отвечать мне или как-то переступать через себя, просто будь рядом и больше не избегай меня. Без тебя мир такой... серый и непривычный. Я ждал каждый раз твое сообщение, но не мог дождаться. Если бы не наша работа, то... навряд ли бы мы хоть как-то взаимодействовали. Я рад, что имею возможность иметь такого человека в своем окружении, как ты.

Ева ничего не ответила, она лишь растерялась, опуская взгляд вниз и не зная, что на такое отвечать. Кто-то вроде Вебера говорит такие приятные слова ей, что сердце ускоряется, по телу проходится электрический шок, а мысли превращаются в кашу. Ей никогда не говорили таких слов... Если у нее и были отношения, то сейчас бы она назвала их поверхностными. Недоотношения с Марком приносили куда больше ощущений, чем все ее бывшие.

Он взял ее за руку, из-за чего девушка испугалась и выдернула ее. Мужчина поджал губы и тихо выдохнул. Еве стало стыдно за ее действия, она тихо, себе под нос пробубнила извинения и отвернулась. Сейчас ей хотелось всего лишь провалиться под землю. И почему так неловко?

— Ева.

— Да..?

— Я хочу, чтобы ты знала. Тот поцелуй... Это было не просто так.

— Я... знаю. Точнее, догадываюсь.

— Ты для меня не просто коллега.

Тишина.

— И не просто друг.

Она повернулась к нему.

— Марк, — сказала Ева. — Ты это прекрати.

Вебер облизнул губы и медленно закивал, смотря в сторону. Его ранили ее слова, но ничего нельзя было сделать. Он откинулся на спинку дивана и тяжело выдохнул.

— Ну что ты за женщина такая, а? — усмехнулся он. Ева слегка расслабилась, когда увидела его слабую улыбку. Значит, все еще не настолько плохо в их общении. — Третий раз мне уже отказываешь. Настолько я тебя не достоин?

Ева поджала губы, чувствуя себя не в своей тарелке. Она не знала почему не может ответить ему взаимностью, почему не может сказать правду, показать свои истинные чувства.

Через несколько минут тишины, так и не дождавшись от нее ответа, он поднялся с дивана, опираясь на свои колени.

— Где у тебя аптечка? Ну, или лекарства? — Обернувшись, спросил Марк.

Мужчина все заметил сразу. Сначала — адреналин, скорая, врачи, старика увезли, а Ева поднялась с колен, стряхивая снег. Коул что-что спросил, а она стала отвечать, что все в порядке, пока Вебер стоял в стороне, смотря на ее раны. Их не было видно под одеждой, но он знал, что с таким ярым падением, как Ева рухнула на землю, они есть.

— Эм... В ванной, в нижнем шкафчике. — Нахмурившись, ответила Ева.

Девушка не поняла для чего тот спросил это, но отнесла все к тому факту, что, скорее всего, парень просто где-то поранился.

Марк ушел в ванную и вернулся через минуту. В руках — белый пластиковый контейнер с красным крестом. Аптечка была старой, потрепанной, как и все в ее квартире. Он медленно опустился перед ней на колени, пока Ева чуть ли не поперхнулась чаем, увидев перед собой мужчину так близко.

Она смотрела на него сверху вниз — и вдруг стало трудно дышать. Девушка смотрела на его губы, пока тот все подготавливал, и вспоминала поцелуй. Она соврет, если скажет, что не хочет его повторить...

— Покажи руки.

— Марк, не...

— Покажи свои руки, — повторил он. Спокойно, твердо, как на работе, но глаза были другими — мягкими, почти просящими.

Ева сдалась и вытянула ладони — красные и ободранные, на пальцах — ссадины, которые она не заметила, когда падала на асфальт, приземляясь на колени. Мужчина не сказал ни слова, ни вздохнул, не стал отчитывать, он просто взял ее правую руку в свои ладони — осторожно, как будто она была из стекла. Его пальцы касались ее запястья. Тихо, мягко, Вебер провел большим пальцем по внутренней стороне ладони, проверяя, нет ли заноз.

— Больно?

— Нет... Просто прохладно.

— Сейчас согрею.

Он нежно взял ее ладонь в свои руки, обхватил с двух сторон и поднес к губам, начиная дуть — теплый воздух коснулся кожи, и Ева почувствовала, как мурашки бегут по спине. Марк достал из аптечки перекись, вату, бинты и какую-то мазь в тюбике.

— Терпение, детектив, — предупредил тот и начал обрабатывать ссадины.

Перекись зашипела, Ева закусила губу.

— Я не ребенок.

— Знаю. — Улыбнулся мужчина уголками губ. — Ведите себя тогда как взрослая, Ева Дмитриевна.

Она хотела ответить, но не смогла, потому что смотрела на его голову, склоненную над ее рукой, на его волосы — все еще влажные после снега, на его пальцы, которые аккуратно, с какой-то невероятной нежностью, накладывали мазь.

Вебер работал молча, сосредоточенно, как будто это было вскрытие, как будто каждая ее царапина имела значение.

— Ты всегда такой? — спросила девушка тихо, нарушая молчание.

— Какой?

— Заботливый.

Марк поднял голову и их взгляды встретились.

— Только с тобой.

Ева почувствовала, как ее щеки краснеют, и отвернулась. Вебер усмехнулся, перевязывая ее правую руку и взял левую, на ней было хуже — содрана кожа на костяшках, кровь уже запеклась... И это она все терпела? Глупая.

— Что ты такого делала? Бетон месила, пока в сознание пыталась того старикана привести? Я, конечно, не эксперт первой помощи, но это вроде незачем было.

Ева слегка стукнула его по голове.

— Упала я, когда бежала, вот и все!

— Да ты всегда не замечаешь, когда делаешь себе больно. Как так вообще можно? За тобой глаз да глаз нужен!

— Это не больно.

— Не строй из себя храбрую.

Марк обрабатывал ее руку, и каждое его прикосновение отдавало теплом. Не лекарств — им. Его прикосновением.

— М-Марк...

— М-м?

— Спасиб...

— Колени показывай, — перебил он ее.

Парень закончил с руками, но это не значило, что он выполнил свою работу.

— Что? — удивилась Ева.

— Колени покажи. Ты упала на них, когда бежала к тому старику. Я видел, как ты приземлилась, это было жестко.

— Это не...

— Ева.

Девушка лишь вздохнула и махнула рукой. Спорить было бесполезно. Она осторожно откатила свои штаны до ляшек, показывая колени. Они были синими, огромные гематомы расползались по бледной коже, как чернильные кляксы. Ссадины, царапины, въевшиеся песчинки асфальта. Левое колено распухло — видимо, на него пришелся основной удар.

Но Еве было стыдно только из-за одного — она даже боль не так ярко чувствовала, как смущение, — девушка не побрила ноги и отросшие волоски уже были заметными!

Марк все осмотрел, но промолчал. Его лицо стало намного жестче, чем когда он смотрел на руки.

— А это, — сказал тот тихо, но сталь в голосе была явной, — ты тоже не заметила?

— Заметила... Просто не до них было.

— Ты не можешь так с собой поступать, Ева. Первым делом должна быть в безопасности ты. Иначе как оказать первую помощь, если ты сама себя же калечишь?

Она промолчала. Марк не стал дальше развивать разговор, он понимал, что девушка была со своим характером и навряд ли его бы послушала. Он видел ее в действии, видел, как она неслась к пострадавшему... Этот человек был действительно невероятным. Пока они все не понимали, кто кричит и что происходит, именно Ева Стоун в этот момент уже неслась на звук. И не прошло даже секунды с момента начала реакции, как девушка уже пробежала половину пути. Вебер достал из аптечки холодный гель в тюбике, вату и новый бинт, выдавил смесь на пальцы и посмотрел на нее.

— Будет холодно.

— Да давай уже, не сахарная я. Терпела и похуже.

Он стал втирать гель в ее колени. Медленно, круговыми движениями. Сначала правое — там было меньше повреждений, а после левое колено — осторожней, почти невесомо, обходя самый сильный синяк. Пальцы скользили по коже, разгоняя кровь и немного снимая отек. Марк работал молча, но каждое движение говорило громче любых слов.

Ева смотрела на его руки, на длинные пальцы и вены, на то, как они приятно двигаются — это было очень эстетично, на самом деле. Девушке очень нравились его руки, — плавные, уверенные, с некой грацией, которая принадлежала только ему, только этому мужчине. Эти руки держат всегда скальпель, смешивают реагенты в пробирках и колбах, знают холод трупного стола, но сейчас они лечили ее — нежно, почти благоговейно, как будто она была самой важной, самой ценной вещью в мире, которую ни в коем случае, ни при каких обстоятельствах нельзя было разбивать.

— Почему ты это делаешь? — спросила Ева, на что в ответ получила взгляд, который спрашивал «что именно?» — Лечишь меня. Почему ты вообще здесь? Почему не ушел, когда я сказала «не надо»? Почему ты не обижаешься на меня? Я не такой хороший человек, я не... приятная.

Марк поднял голову, закончив с обработкой ран.

— Потому что ты нужна мне, Ева. Живой, целой и невредимой. Знаешь ли... Не дай Бог такому случиться, конечно, но если однажды ты окажешься на моем столе... я этого не выдержу. Я уйду вслед за тобой. Понимаешь, насколько я к тебе привязался? Я не могу объяснить того, что происходит со мной, того, что я чувствую по отношению к тебе... Не говори так о себе больше, пожалуйста. Ева, ты прекрасный человек. Нет. Ты лучший человек, который когда-либо был в моем окружении. Прежде мне не давалось встречать таких храбрых и красивых женщин, которые, мало того, что умные, так еще и умеют постоять за себя, за свое мнение и чужих людей. С тобой я узнаю новые частички себя, которым сам поражаюсь, ведь никогда не знал, что могу так делать, могу так думать... Я просто хочу быть рядом, мне этого будет достаточно. И не бойся меня никогда, слышишь? Мне не нужно от тебя чего-то. Если тебе некомфортно, если что-то тревожит, то... давай договоримся разговаривать, хорошо? Давай просто научимся делиться друг с другом своими мыслями и эмоциями.

Ева усмехнулась, а на глазах появилась влага, которую она сдерживала всеми силами.

— Я смотрю, с сегодняшнего дня ты так и делаешь.

Марк улыбнулся в ответ.

— Я просто понял за такое долгое молчание, что ты действительно для меня важна. — Помолчав пару минут, Марк снова сделал вдох и на выдохе произнес: — Просто позволь быть рядом, не убегай от меня и не прогоняй меня. Я сделаю все возможное, чтобы тебе не было некомфортно. Но... если ты пожелаешь, чтобы я исчез из твоей жизни, то я исчезну.

Ева осторожно подняла руку и опустила ее в волосы парня. Тот стоял перед ней на коленях, держа руки на чужих бедрах, и смотрел прямо ей в глаза. Долго, с заботой.

— Нет в этом необходимости... Думаю, я и сама не выдержу, если ты исчезнешь. Без твоих подколов и тебя скучно жить, знаешь ли.

* * *

Они сидели на диване, укрытые одним пледом, снова заварили себе чай, заказали доставку и включили фильм. За окном падал снег, все не унимаясь, но двоим людям, что беззаботно сидели и смеялись, было все равно, — они проводили время вместе и это все, что им было необходимо для полного счастья: без работы, без обязанностей, просто вместе, просто рядом друг с другом.

— Ты сегодня была великолепна, — сказал как-то Марк, когда включилась реклама.

— В смысле?

— Когда спорила с Журавлевой. Да и в принципе, когда понеслась спасать человека. Я, наверное, не смогу описать тех чувств, которые испытал, когда ты это делала. Я тобой... сильно горжусь.

Девушка поморщилась.

— С Журавлевой был не мой лучший момент.

— А я считаю, что именно это был твой лучший момент. Я словно открыл тебя с новой стороны... Интересно, сколько еще личностей ты в себе прячешь, детектив?

Она посмотрела на него, а затем отвернулась, улыбаясь в ответ.

— Вас сегодня явно подменили, Вебер, иначе я не могу дать точного определения тому, что с Вами сегодня происходит.

— Я под впечатлением.

— Заметно, — сказала она тихо.

— Это тебя пугает?

— Немного...

— Меня тоже.

Они замолчали. Когда реклама закончилась и фильм снова пошел, ребята смеялись над ним и бурно обсуждали события, выдвигая свои теории или полностью осуждая действия персонажей, ведь в жизни все по-другому и что снимать качественно давно разучились.

Марк и Ева не спали до самого утра. Говорили. Молчали. Смотрели на снег, смотрели фильмы, кушали и просто проводили время вместе.

Самое лучшее время вместе.

У обоих на душе стало так спокойно, словно буря наконец утихла и выглянуло солнце.