СПАСТИ ВСЕХ. 18+

Она осталась одна поздно вечером. Коул ушел домой - дети ждали, ужин, школа, обычная жизнь, которой у Евы не было. В участке горели только дежурные лампы и ее настольный светильник: желтый круг на столе, за которым - темнота.

Блокнот Марка лежал перед ней.

Она смотрела на него уже час. Может, два. Не решалась открыть не потому, что боялась найти что-то страшное, а потому, что боялась найти что-то... слишком личное.

- Дура, - сказала она недовольно вслух, выдыхая.

Никто не ответил.

Она открыла блокнот.

Первая страница - рука. Женская, тонкие пальцы средней длины, указательный прижат к безымянному. Та самая ладонь. Та, которую она видела у Виктории.

Рисунок был точным. Не просто набросок - анатомически выверенный, с тенями, с деталями и с четкими искусственными линиями. Марк не просто фиксировал - он изучал. Каждая линия, каждый изгиб ощущался, как то, куда вложили свою душу.

Ева провела пальцем по бумаге.

Она вдруг подумала: сколько времени он потратил на это? Сколько ночей сидел, рисуя чужие руки, чужие смерти? Для него это было не работой. Это было чем-то другим. Как будто он пытался понять убийцу через его подпись. Через жест. Через то, что тот оставлял после себя.

Он тоже ищет, - поняла она. - Так же, как я. Только по-своему.

Она перевернула страницу.

Вторая жертва - Барсуков. Пальцы. Асимметрия. Указательный левой прижат к среднему. Указательный правой отведен в сторону. Рисунок был сделан так, что она сразу вспомнила тело: как лежали руки, как застыли пальцы и как свет падал на них из окна.

Марк запомнил это. Не просто увидел - запомнил. И перенес на бумагу.

Девушка перелистывала дальше. Страница за страницей. Руки, руки, руки. Мужские, женские, старые, молодые. Некоторые жесты повторялись, некоторые были уникальными, а потом она наткнулась на рисунок, который не относился ни к одному из трех убийств: пальцы, сложенные в жест, которого она не видела раньше. Указательный и средний вытянуты, остальные сжаты. Похоже на знак, на какой-то ритуальный символ. Рядом - карандашная надпись мелким почерком: «Возможно, означает вопрос или ожидание. Нужно проверить по базам».

Ева улыбнулась.

Он делал заметки. Он анализировал. Он был не просто судмедэкспертом, который констатирует факты, он был исследователем. Ученым. Человеком, который хотел докопаться до сути.

- Какой же ты... - она не закончила мысль. Потому что не знала, какое слово подходит.

Ответственный. Трепетный. Одержимый. Или просто - хороший.

Стоун отложила блокнот и откинулась на спинку стула.

Перед глазами - его лицо: как он смотрел на нее в кабинете, как стоял над телом друга, сдерживая слезы, какое от него исходило тепло во время того, когда она расстегивала ему рубашку и какой у него был слегка одержимый взгляд, если бы не его боль в серых омутах, похожих на грозовое небо, как он уснул у нее в кровати, прижавшись, словно ребенок, какие его подколы или шутки были острыми, но в то же время приятными для ее сердца, какая была у него идеальна внешность, черты его лица, как он был похож на само искусство, особенно когда был погружен в дело. Если бы только Ева умела петь или рисовать, то, возможно, большую часть своей жизни она посвятила бы ему - создавала великие картины или произведения, стараясь передать все детали и все свои чувства настолько точно, насколько это было вообще возможно.

Ты не обязан быть сильным, - сказала она ему тогда.

А теперь поняла, что эти слова относились и к ней.

Она не всегда была такой.

В академии ее называли «ботаником» или «занудой». Она слишком много училась, слишком мало спала и слишком серьезно относилась к тому, что другие считали формальностью. Подтягивания, стрельба, тактика - все это давалось ей легко, но, признаться, первые пару лет девушка себя заставляла это делать, но после все уже вошло в привычку и без этого ее жизнь просто перестала бы существовать. Труднее давалось другое - верить, что она на своем месте.

После академии ее отправили в патруль. Два года на улицах - драки, пьяные скандалы, домашнее насилие, которое она не могла остановить и которое она просто не могла видеть - у нее либо жалость проявлялась, либо сильнейшая злость, - что и было зачастую, - которую никто не мог остановить. Ева буквально издевалась над насильниками, и особенно хорошо она это делала, когда ей позволяли, давали официальное разрешение на допросах делать все, что ей вблагоразумиться, только бы та нашла ответы на необходимые вопросы или добилась бы правды от молчунов. Именно к ней все, кто знал ее как молодого специалиста полиции, не хотели попадать, потому что знали, что девушка таких на дух не переносит. Кто-то однажды из преступников даже как-то выразил свою шутку вслух о том, что, если бы она была в колонии как нарушитель закона, то вся эта тюрьма под ней бы ходила. Но, к сожалению, девушка выбрала светлую сторону, но все еще запятнанную кровью. Ее в итоге повысили, когда она вытащила ребенка из горящей машины. Не думая, Ева просто быстро среагировала: ринулась вперед, разбила стекло, вытащила мальчика и отдала в руки врачам. Некоторые тогда ее даже узнали, ведь история почти идентична той, что была в прошлом - только вместо собаки теперь был человек.

Начальство спросило: «Почему ты не ждала подмогу?», а Ева ответила: «Потому что он мог умереть. Это ли не мой долг, спасать всех, кому нужна помощь?»

Тогда-то ее и перевели в отдел убийств. Ассистентом. Но в основном она просто бегала за кофе, перебирала бумаги и сидела на допросах с блокнотом, ничего не делая, потому что рядом находились более квалифицированные люди выше ее по званию, поэтому девушка даже пискнуть не могла, иначе бы вылетела. Ей приходилось терпеть.

Коул тогда уже работал там.

Она его запомнила сразу. Высокий, лысеющий, в коричневом пиджаке, намного худее, чем на данный момент. Он не обращал на нее внимания первые полгода, только кивал в коридоре и иногда просил принести кофе, когда был сильно занят - с молоком, без сахара. Она злилась. Хотела быть не «девушкой на побегушках», а детективом. Хотела доказывать, расследовать и ловить нарушителей закона, но могла только молчать. По крайней мере, Майкл Коул был тем мужчиной, который проявлял к ней справедливость. Он никогда ей не приказывал что-либо сделать, он просто вежливо просил, говоря о том, что это не обязательно, если девушка не хочет. Именно из-за характера детектива Ева смогла к нему привязаться и испытывала глубокое уважение.

Однажды ночью, на месте преступления, она заметила то, что пропустили остальные. Следы на земле - почти незаметные, стертые дождем. Она показала их старшему следователю, но тот отмахнулся, не желая ее слушать, ведь та только и умела отвлекать и мешать работе. Она же была новичком и ничего еще не знала из того, что умели они. Коул подошел, посмотрел и присел на корточки. Кажется, только он тогда замечал в Еве Стоун хоть какой-то талант, а не девочку на побегушках.

- Это следы от колес, - сказал Коул. - Не от машины, а от тележки. Или, возможно, от какой-то коляски. - Он посмотрел на Еву. - В любом случае, это весомая улика, от которой мы будем отталкиваться.

Они нашли ту тележку. В ней находилось орудие убийства, и благодаря этому получилось раскрыть дело ровно через три дня.

После этого Коул сказал ей: «Хочешь быть моим напарником?» И она согласилась, не думая.

- Но будешь спать хотя бы иногда, - добавил он, глядя на ее синяки под глазами.

- Не буду, - честно ответила Ева, улыбаясь и наклоняясь вперед. - Вы еще пожалеете, что выбрали меня, как своего напарника, детектив. Вот увидите, будете работать без продыху.

Он вздохнул, покачал головой и повел ее выпить кофе. Как потом поняла сама Стоун, именно этот напиток заставляет хоть как-то продолжать жить сотрудников, иначе они бы уже все давно полегли, особенно те, кто действительно старался на работе, а не просто просиживал задницу.

С тех пор они не расставались. Четыре года. Она выросла из ассистента в детектива, а он стал ее наставником, партнером и верным другом. Единственным, кто мог сказать ей правду в лицо и не бояться, что та уйдет.

«Ты не умеешь отдыхать», - говорил он.

«Ты слишком много берешь на себя».

«Это не твоя вина, что ты не спасла их всех».

«Хватит выкаблучиваться, тебе не к лицу».

«Этот наряд на тебе просто отвратителен».

«Фу, ты сегодня вообще не умывалась? Из-за рта несет. Дело делом, но приведи себя в порядок, как зомби ходишь. Ты так себе никого не найдешь».

«Прекращай пить кофе литрами, сердце откажет».

«Стоун, твою мать! Это же начальник, как ты могла ее укусить!?»

«Только не говори мне, что вместо закрытия дела мы... Ну не-е-ет...»

«Стоять! Три ночи, а ты вернулась на место преступления, так еще и документы выкрала!? С ума сошла? А меня не пробовала позвать с тобой? Куда ты, туда и я, мы - одно целое!»

«Я устал, отвали».

«Врешь, Стоун. У тебя уши красные. Кстати, теперь я знаю, как видеть тебя насквозь. Давно приметил, но не считал чем-то важным».

«Прекращай ерничать, я старше тебя».

«Ева Стоун!»

«Мне за это не доплачивают...»

«Еще раз ты кому-то вмажешь просто за уродливую рожу... Прикрывать перед Журавлевой больше не буду!»

«Ты серьезно меня просишь не палить тебя? Ты в курсе, что это против правил? Тебя уволят, если узнают».

«Я устал за тобой носиться».

«Куда же я без тебя, глупая».

До недавнего времени Ева особо не верила Майклу за его глупые фразочки по типу «ты не можешь спасти всех, ты тоже обычный человек, который имеет право на ошибки и усталость», но теперь - глядя на рисунки Марка, думая о его сломанном голосе и о том, как он уснул у нее на плече - она поняла. Она не должна была спасать всех. Она должна была научиться быть рядом с теми, кто спасал ее.

Через час Ева снова вернулась к блокноту. Что-то было в нем магнитное, что-то, что заставляло ее не отпускать даже обычную обложку, просто находиться рядом, словно привороженная. Девушка перелистывала страницы медленно, рассматривая каждую деталь, каждый изгиб графита: рука старухи - пальцы скрючены артритом, но убийца и их сложил в жест, рука подростка - тонкая, почти прозрачная, с синим пятном от чернил на указательном.

Он видит то, что другие пропускают, - подумала Ева. - Как я, например. Возможно ли, что Марк угадал и убийца идет по данному шаблону? Если так, то следующая жертва...

Девушка вдруг рассмеялась - тихо, почти беззвучно. Вот он, судмедэксперт, сидит в своем кабинете и просто рисует трупы, делая пометки, пьет кофе с кардамоном, а она, детектив, сидит здесь же, в пустом участке, и рассматривает его рисунки, как какую-то священную реликвию.

Что со мной происходит?

Она знала ответ. Просто боялась произнести его вслух.

Марк ей нравился. Не как коллега. Не как свидетель. Не как подозреваемый, который никак не мог стать подозреваемым.

Как мужчина.

Она вспомнила, как он смотрел на нее в кабинете и как приближался - медленно, почти неосознанно, как ее собственное сердце колотилось быстрее, чем на пробежке.

Если бы она не упала в обморок, что бы случилось?

Она не знала. Но хотела узнать.

Ты дура, Стоун, - сказала она себе. - Ты влюблена в человека, который рисует трупы.

И это была не насмешка. Это был факт.

Она закрыла блокнот и положила на стол. Завтра она вернет его Марку. И скажет...

А что она скажет? Нужно ли вообще что-то ему говорить?

«Ты хорошо рисуешь»? - глупо.

«Я хочу, чтобы ты знал, что я видела»? - слишком откровенно.

«Мне нравится, как ты смотришь на вещи»? - почти правда.

Она решила, что ничего не скажет. Просто отдаст и посмотрит на его реакцию. Блокнот не был уликой. Он был кусочком его души, и она держала его в руках.

Девушка приехала домой в двенадцатом часу ночи. Выключила свет и села на диван в темноте. На кухне стыла чашка с недопитым чаем, а на столе - ее собственный блокнот, раскрытый на странице с зарисовкой фонтана. Она рисовала плохо. Примитивно, одни каракули, где больше подписей, но зарисовывала, потому что иначе забывала детали, а фотографировать на свой собственный телефон девушке было запрещено, только на специально отведенное дл этого оборудование. Сидеть в участке часами без надобности надоедает, да и фотографии та выносить также не могла, поэтому придумала такой способ: в участке она себе быстро все зарисовывала и, пока никто не видит, уносила домой, а все документы оставляла в ящике и запирала на ключ. Очень не удобно было, что нельзя взять то, что тебе необходимо, домой...

Марк рисовал красиво. Художественно. Даже страшное у него получалось почти эстетичным.

Интересно, он так же красиво видит мир? - подумала она. - Или видит только его изъяны, трещины, шрамы?

Она вспомнила его слова, когда они гуляли вместе: «Мертвые не врут».

Для него мертвые были честнее живых. Они не скрывали, не притворялись, не убегали.

Как она сама.

Ева убегала. От чувств, от близости и от самой себя. Она спряталась за работой, за синяками под глазами и за вечным «я в порядке», как за щитом, который давно уже покрылся множественными трещинами, который вот-вот разрушат, но девушка держалась стойко, а Марку просто хватало прийти, войти с ноги в ее жизнь и все это сломать. Не нарочно, конечно же.

Ева, ты в порядке?

Да.

Она соврала.

Девушка легла в кровать, но снова не смогла уснуть. Казалось бы, та достаточно много работает и сегодня день был не из легких, но сон как рукой сняло. Поэтому, вместо красивых снов или черноты в глазах, она смотрела в потолок и слушала, как тикают часы, думала о рисунках Марка и о его настойчивости.

Он рисовал для того, чтобы понять, чтобы приблизиться к убийце. Наверное, он делал так всегда - вглядывался в детали, которые другие не замечали, и складывал их в картину. Илья, тот добрый старик, наверняка знал его настоящим и знал обо всех его мотивах. Они показались ей в тот день действительно близки. Марк часто оборачивался и смотрел на мужчину, а тот иногда, когда был не занят заказами, оборачивался и смотрел в ответ. Оба дарили друг другу улыбки. Когда Марк с ней собирался уходить, то попросил подождать его пару минут. Ева поняла, что не хочет мешать чужим разговорам, поэтому и вышла. Хотелось бы девушке знать о нем все так же, как знал о нем Илья. Хотелось бы ей быть рядом именно тогда, когда тот приехал сюда совсем зеленым и потерянным...

Она восхищалась всем этим.

И боялась.

Потому что если он ошибется - если его интерпретация жестов будет неверна - Ева последует за ним в эту ошибку, ведь Стоун уже начала ему верить.

Не как эксперту.

Как человеку.

И это было страшнее любого убийцы.

Ты не должна, - сказала она себе.

Но сердце говорило другое.

Стоун закрыла глаза и перед ними возникло его лицо. Бледное, уставшее, с красными глазами, и его голос: «Я не убивал их. Я просто рисую».

Она верила. Или хотела верить.

Разница была огромной. И она не знала, как ее измерить.

Она уснула под утро. Ей приснился Марк - последствия множественных мыслях об этом человеке перед сном. Не в морге. Не в кабинете. На скамейке в парке, где они гуляли в выходные. Он просто держал ее за руку и улыбался - по-настоящему, без тени грусти.

Также ей снился после и кошмар... Но она не помнит какой именно.

Девушка проснулась с прекрасным чувством от первого ее сна, - совершенно быстро забывая о втором, - которое, казалась, уже успела забыть (если не брать в счет то, что ей всего было комфортно наблюдать за тем, что она в очередной раз кого-то спасла) - теплом, разлитым по грудной клетке.

Ева встала, умылась и оделась. Она посмотрела на себя в зеркало: синяки под глазами, бледная кожа и до невозможности растрепанные, слегка жирные волосы.

Но глаза горели.

Впервые за долгое время - горели.

Она улыбнулась.

Ты в порядке, Стоун?

Да.

В этот раз, кажется, не врала.