Черный Круг

Акт Шестой

Сапфир

Ушел ли он? Не знаю...Помню только его лицо, седое; оскаленное. Все завертелось, закружилось; словно меня подхватило волною. Мир исчез, он ушел в темноту. Кому-то смерть, а кому-то только сон! Мне умирать еще рано; со мной всего лишь приключился обморок. Но слышу я в темноте, как кто-то шарудит там, в углу. Кто-то играет со мной. Скалится, и рычит. Его язык длинный, розовый. Глаза желтые, как два солнышка. Они должно быть заблудились здесь, в моем сне. На лице зверя; косматого и страшного.

Я вздрагиваю немного от холода. Холод сейчас, это очень кстати! Наконец и мне удается распахнуть глаза. Все пришло в движение; нас куда-то несет. А я все время спала, мое тело всего лишь нитка в чьих-то руках. Оно погасло; сломался механизм. Мои заводные шестеренки, кажется, кто-то надломил. Потому оно и лежит безвольной, куклой тряпочной на чьем-то плече. Устало протираю глаза, моргаю удивленно. Развидеть бы что-то среди сумерек, среди этой вечной темноты. Туман уже отлег от неба, оно треснуло пополам, горящей линией. Грозы воспламенили небо, оранжевым сумеркам. И облаками такими синими, и тяжелым, что если бы они упали на землю, то раздавили бы нас насмерть.

– Где Эйрин? – спрашиваю первым делом. Я помню только море, как нас качало по волнам. Волны никогда не заканчиваются, и всегда топчет зверь. Я видела лицо Ханса, мельком. Мое привидение. Согнул он брови сердито, и свой перекошенный рот; его серебряный взгляд вспыхнул и загорелся с ударом молнии. Белым пятнышком света он явился мне у края палубы, а затем исчез, погас в волновой стене. Не знаю, было ли это взаправду. Но мне снился сон, пусть он весь был и залит черной краской, и в этом сне что-то произошло. От чего мне теперь спокойно, и Ханса я не боюсь. Он ушел, ведь так?

Тем временем, все молчат. Наши спины чернеют на серой пристани; как кошки. А капли от дождя оставляют влажные следы на земле; и свесив голову вниз, я смотрю как серых пятнышек становится все больше. Железные краны исчезают вдалеке, в портовом чертоге. Мы ушли далеко, мы оставили наши корабли качаться на волнах у причала. Может, им лучше насовсем поселиться в гавани? Море слишком жестоко, мы увидели это сами. А солнце все гаснет, тает в воздухе. Оно спрячется там, в водном горизонте; даже если мы попросим остаться. Оно не услышит наших детских молитв. А кто, кто станет их слушать? Солнце танцует в пыльной дымке облаков. Косые лучи, все равно что молнии. Не согреют, только обожгут.

Часовщик ступает медленно. Шаг его размерен, он правильный. Ветер блуждает у ног, играет с полами пальта.

Леди, хмурая, сам налитый сумрак. Голубка, с лицом изнеможенным, сухим от печали. Кот бледный, губы его шевелятся, не издавая ни звука. Персонаж из немого кино, один из любимых героев. О, что он говорит? Тише дыхания птицы, голосом самого воздуха. Он снова услышал «мысль», кем-то оставленную так небрежно на пути, никем не усмиренную. Это сбитый сигнал, красное мерцание аварийных ламп. Кот ни пройдет мимо мысли. Каждая, на вес золота.

– Где Эйрин? – спрашиваю снова. Приподнимаюсь на плече Часовшика. Мой сон затянулся, он длился слишком долго! Я пропустила нечто важное, сейчас то я это понимаю! Где моя Эйрин? Ее темные локоны? Где ее нежный взгляд, прямиком из морской бирюзы? Но есть еще кое-кто, очень важный! Без которого я просто не смогу.

– Где же Лис!?

Молчание. Леди передергивается от ужаса.

– О горе, горе! – слышен мой плач, – Нет, не говорите мне! Лис – он мертв! Молчите! Я сама угадаю; он жив, или мертв...Он жив!

– Это неизвестно, – разозлено хрипит Часовщик, все еще мне перевозчик, – Он сбежал.

– Ложь! – кричит Леди, свирепая фурия, – Как ты смеешь клеветать, так подло, так нечестно!? Он, благородный человек! Возвратился к Эйрин; в логово зверя, чтобы поплатиться собственной кровью! Он спасает невинную; это честь, это рыцарская доблесть! Тебе, что тебе может быть известно о слове «честь?». Ты всего лишь мелкий завистник, тень от его огненного лика!

– Огненного лика? Тут ты права, но лишь потому, что он сам Дьявол, и никто иной, – рычит сквозь зубы Часовщик, лицо искажено злобой, – Это по его вине мы оказались в изгнании! Нищие, голодные сироты, теперь извечные скитальцы. Зачем, о боги, зачем я пошел вслед за Лукавым, за что так не ценил своей жизни! Лучше пусть меня сразит гром, в этот миг; пусть в сердце вгонят кинжал. Чем я назову его «святым», или хотя бы рыцарем. Он своего брата кровный родич, он из Каинова племени; и весь род их отмечен кровавой слезой на лбу, проклятой печатью!

– Молчи, разве смог бы ты поступить так благородно? Ханс, его злой призрак, должно быть, уже убил Лиса... – она принялась плакать, спрятав руки.

– Так Ханс был здесь? – кричу я, – Так это все не сон! И как же, Лис, Эйрин; они мертвы?.

– Мы не знаем! – испуганно вздрагивает Кот. И явно, мысль о незнании причиняет ему страшную боль!

– Эйрин осталась в каюте, на корабле, – говорит и Голубка, ворча, – А Лис спрятал нас, и вернулся к ней.

– Мы решили бежать! Выскочили мигом, в ближайшем порту, – заявляет Часовщик, будто с гордостью. Побег, его затея! Хитрый жук...

– Ах, так вы послушайте! – хлопает в ладоши Леди, счастливая. Уличила подлеца, – Так ему от этого радостно, он доволен собой! Удрал, ну молодец! Свезло тебе! Чем не повод для гордости, умение вовремя исчезнуть; оказаться в правильном месте. Крысы первыми бегут с тонущего корабля! Ах, Часовщик, вслушайся в эти слова внимательно! Это же ведь про тебя одного сказано!

– Да что ты заладила со своим Лисом, ведьма! – рявкнул Часовщик, закрывая уши, – Я теперь здесь главный, я вас от беды уберег!

– Кто главный, ты? Так мы сгинем же завтра, к полудню! Пусть лучше нас ведет Кот, с него и то, лучше будет атаман! – шипит она противно.

– Давайте, уж лучше я буду атаманом, – ударяю себя кулаком в грудь, выше сердце, – Со мной вы точно не пропадете, клянусь!

– Нет! – крикнули они в унисон.

Я выдохнув тяжко, растаяла на плече у Часовщика.

– Я верю, Лис жив. Иначе и быть на может, такая порода! Как кошка, что упав с дерева вскочит на четыре лапы и побежит. Да он, таков, у него в запасе жизней больше, чем нам с вами суждено прожить, – бормочу, несвязно, себе под нос, – А Эйрин, если приняла на себя удар, если погибла от руки Ханса...Тогда ее жертву, я запомню навсегда! Она мертва, чтобы жива была я. Ах, Эйрин, я того не забуду! Буду по тебе плакать, но завтра, когда наберусь сил. Смерть, и сон. Гром, и волны..

После я уже не могла говорить. Слишком ослабла! Только опустила голову на плечо Часовшика; и сквозь вечерний, дождевой сумрак я наблюдала блеклые черты города, как набросок, сделанный карандашом. Лишь несколько фонарей были зажжены на улицах, а час был уже поздний, совсем потемнело. Их газовый воздух зажег нам путь, городским факелом прорезал темноту города-незнакомца. Он показался мне юношей с серыми, вересковыми глазами, закутанным доверху в черное пальто. Этот юноша был нелюдим, и все время убегал от нас, по мокрым лужам. Дома-исполины возвышались над нами черными призраками, своими башнями и покатыми крышами. Желтыми, обветшалыми стенами, облупленной краской. Хмурыми оконными ставнями, и виноградными лозами, пляшущими вокруг. По узким улочкам лишь пару раз пронеслись автомобили; взревев, как чудища, и огорошив нас всплесками из грязных луж. От того мы теперь держались ближе к стене домов; нашей границы из редеющего кирпича, сводов узорчатых калиток, парой одиноких деревьев. Порой, на стенах нам встречались мокрые, желтые листки бумаги; пропал этот, разыскивается тот. И сколько пропавших в одном городе, всех не пересчитать!

Нет, здесь явно что-то не то. И ни машин, и ни людей кругом. Только пара зажженных фонарей, мелькают хвосты диких кошек. Некоторые окна первых этажей, заколоченные досками, в других и вовсе выбиты все стекла. Город призрак, город мертв. Все сбежали, нам ни сказав ни слова! Спасаются от страшной заразы, или от «людей с Востока», как заклинал Ханс. Одна только пропасть, и седая печаль в этом городе. Дождевые струи стекают с крыш, разбиваясь о волосы. А я слышу, как далеко, в проводах, гудит электричество. Смотрю на фонарь, и он мигает еле заметно в ответ. Страж этого города, хранитель его тайн. Только от чего так хочется спать, и никто не говорил, как утомительны путешествия? Зачерпнуть бы немного света, только слегка...

Но нет, нельзя! Мы на серьезном задании, в поиске ночлега. Один из желтых, просевших домов добежал конца за углом; а рядом старая калитка отворила нам дверь. Там, в темноте, в прямоугольнике парка, прогнулась плеть от плюща. Вздрогнула на ветру, уронив пару капель. И указала нам путь. Мы крадемся в темноте, среди деревьев: бесстыдниц и дубов, их хранителей. Влага сгустилась на стенах старой церквушки, в парке. Божий обитель оброс мхами и пресными листьями, стал приютом для папоротников, и дикарей из скалистых стран! Но вот наш маленький народец миновал каменные стены, пролез под бревнами частокола. Перед нами замерла старая хижина, что примыкает к церкви как верный друг. Чернеют ели, царапая ее битые стекла. По ржавым трубам струится вода, сомкнулись крыши на железном пике флюгера; ветер воет, и с ржавым скрипом вертится петушок, совсем как живой. Ветер ли, или это местные духи указали нам путь сюда, в наше прибежище у ночи? Кусты жасмина и желтых цветов струсили с себя росу, умыли мшистые стены. Скрипнула тихонько едва приоткрытая дверь, и переглянувшись, мы согласовываем это решение. Войти в дом, да поскорее! Холодно на улице, зубы стучат.

Часовщик опускает меня на землю. Мокрые травы щекочут ноги, промокли туфли в озерцах луж. Я устало так страшно, так утомительна была наша дорога! О, боги, поскорей, струсите с нас эту тяжесть, берегите наш сон! Мы крадемся, как воры, пусть и помыслы наши чисты. Притаились у темных окон, у древесных ставней. Домик маленький, серенький. Как мышонок, что уснул среди длинных трав. Скосился немного, стенами врос во влажную землю. Я подкралась к нему тихонечко, встала на носки. Смотрю сквозь стекла в пыльное царство комнат, да не видно ничего. Только смыкаются деревянные стены потолком, и пустота гуляет меж дверей. Мебели совсем и нет почти, словно кто-то выгреб все нажитое своей рукой, в карманах унес.

– Стало быть, здесь никто не живет, – заключает Часовшик. Очень умный довод, я с ним согласна.

– Здесь может жить черт, – тихо шепчу, вглядываясь в темноту. С хрустальной люстры свисают клочки пыли; угла сплетены сетями паутинок. Про такие дома говорят, что о них забыл Бог!

– Если это так, ему прийдется потеснится, – скрипит зубами Леди, и тут любой черт согласится.

– А если там кто-то есть? Живой... – дрожит озябший голосок Кота, – Ведь отсюда не видно, темно!

– Так иди и проверь сам, если трусишь! – огрызается Леди, – А с меня довольно, я устала и ноги мои замерзли!

– Принцесса на горошине, – ворчит Голубка, – Глядите, у нее намокла ножка! Бедная, бедная моя Леди! – она вздыхает и ахает, хватаясь за голову.

Она меня еще злит, эта Голубка, а все-таки, это очень смешно. И я смеюсь, слишком громко, заливисто.

– Ироды, – шипит Леди, и отходит от окна. Сама, мимо колючих плетей шиповника, она добралась до крыльца. Там, где дверь приотворена, на щелочку. Как будто нас кто-то ждал, взаправду. Привел нас в сад, и двери открыл.

Но кто удержит эту Леди, если ей пришло что-то в голову. Ни одна сила в мире! Она не услышит ни своего страждущего ангела, ни святого херувима; она последует своему гордому упрямству.

Мы не успели еще добежать до крыльца, как она широко распахнула двери! Раз, и нет ее, как ветром сдуло. Она исчезла в темных сенях дома.

– Ох, это зря! – говорю я, но и сама забегаю следом.

Здесь так черно, и сыро! А свет нигде не горит, только лунный одинокий блеск играет в соседних комнатах. Ветер вздымает белые занавески, как одиноких призраков, сюда заблудших. Крыша, дырявая, местами протекает; оставляя серебряные лужицы воды на полу. Я забегаю в узкие комнатушки; в тесный лабиринт незнакомого дома. Комнат совсем немного; слева, вон, кухня. И газовая конфорка, и старинная, каменная печь. Полки и шкафы пустые; ни еды, ни посуды. Только оловянные блюда на стене, и сажа под ногами. Справа у них, должно быть, гостинная. Меня сразу привлек белый зверь, с черными полосами. Старое фортепиано. Лунный свет скользит по клавишам, играет молчаливый сонет. Я сразу же бросаюсь к нему, играю битые ноты. Пою в такт, совсем неразборчиво.

На комоде стоит пара фотографий. Людей, что должно быть, жили здесь. Старик, с седой бородою, смотрит на меня словно гневаясь. Глаза сузил хитро, но улыбается. И жена его, старуха с туго сплетенной косою. На соседней фотокарточке, детки. Трое, мальчики и девочки, все как на подбор. Мальчик смеется, разинув рот широко, как щегол; а девочки хмурятся, смотрят большими, темными глазками. Я оставила игру, подхожу к фотографиям. Смотрю на детей; на мужчину с женщиной. «Йозеф и Серафима Кранец» – гласит надпись.

Люди; живые, у них есть и имена. Только вот, куда они задевались? Почему стекла выбиты? Почему отворена дверь? Букет цветов, засохший в вазе. Дверцы шкафов открыты, унес кто-то все добро. Только сломанные часы на стене; только книжный шкаф. Что уже истекает водой дождевой, из окна, и заплесневели все обложки. Размокшие листы нотных сводов лежат на полу, среди пыльных ковров. Среди сухих лепестков, пустых шкатулок и мусора оставлена детская кукла. С темными косами, с глазами бусинками. Похожа на девочек, с фотографии. Я поднимаю ее с пола, вытираю мокрые косы. Кукла сломлена, кто-то открутил ей голову. А на платье грязный след от подошвы. Кто так злосчастно топтался? Кто бросил игрушку здесь? Лица детей сверкают в рамах, скользит по стеклу лунный блик.

Мне стало здесь как-то вдруг холодно, как-то не по себе. Я бегу скорей прочь из комнаты, в попытке найти остальных.

Они все сбились в кучу, собрались в спальне хозяев. В углу кровать, железные быльца. На ржавых пружинах только матрас, на нем темные пятна от влаги. Сквозь окно, в комнату сделал шаг лунный луч, наш одинокий принц. Это облик самого города-иностранца; его покатых крыш, огней в чужих окнах, желтых лепнин. Теперь его чистый, лунный лик заглянул и в пустые спальни, наше прибежище. А мы сидим, завороженные его белым танцем, в кругу пола. Шелестом занавесок, что гладит теплый осенний ветер, звуком дождя. Какая тихая, мирная картина. Путники, что выбились из сил, нашли прибежище в чужих краях. Крышу над головой, сухое раздолье. Стены хижины спрячут нас от бурь и ветра, что терзают морской берег. Мы сможем уснуть, ненадолго, правда. Нас поднимет с постели холодный рассвет, первый луч солнца укажет дорогу. Мы скитальцы, вечный путь – наш дом, под куполом неба. Дети-сироты, дети-бродяги...Ах, еще вчера сытая, барская жизнь; теперь мы впроголодь волочим ноги!

Но вот я свернусь на полу, на лоскуте ткани, как кошка. За окном шумит ливень, стекают капли по прутьям решетчатых окон. Буду спать; и представлю, что мы не сбежавшие из дому дети, но орда свирепых разбойников. Как в любимой книжке Часовщика, что он всюду носил с собой. Да, мы разбили свой лагерь у костра в развалинах замка, мы выбились из сил. Я, несчастный Швайцер; подле меня мои братья. Здесь и Роллер, и Рацман, и Шуфтерле, и изнывающий Шпигельберг. Мы, разбойники; но где наш атаман? Где прекрасный граф Моор? Наш герой, владыка, где Лис? Эта мысль, прокралась так подло сквозь сон, от нее больно щемит сердце. И бедная, убитая Эйрин; и пасть черного зверя, Ханса. Все их бледные лица всплывают, кружатся рядом как призраки. Как бы их отогнать, отмахнуть рукою? Не хочу, не хочу себя мучать. Не хочу страдать...

Вдруг, тихонечко скрипнула входная дверь. Такой невинный, такой бледный звук; что во сне я не придаю ему значения. А затем что-то стукнуло на полу; упало. И наконец с громким треском распахнулась дверь в спальню; раздался крик, и топот, затем чей-то крик. Я первая вскочила со своего уголка, завизжав еще сильнее. Мне показалось, наверное, что если перекричать рассадник шума, он сам испарится! Все подрываются с места, и тоже, давай кричать! И вот мы все только и орем, перебегаем с места на место; пока не сбиваемся в кучу на полу.

– Замрите! Всем оставаться на месте! – вопит старик, в дверном проходе. На нас смотрит только черное дуло ружья, как чей-то прищуренный глаз. Мы слушаем его команды; мы стараемся даже не дышать. Я прижимаюсь крепко к Леди, позабыв о наших ссорах, обвиваю руками ее шею и держу. Она прячется за спиной Часовщика, и Кот где-то под боком. Только Голубка сидит чуть в стороне, насупившись. Кто же этот старик? Никак, мы ворвались в его дом? Но ведь нет его лица среди фотографий на комоде! Не родич он хозяевам. Так кто же? Он выглядит испуганным не меньше нашего. Лицо его белое, круглое; как у большого, старого ребенка. Глаза блеклые, смотрят на нас широко. И сам он будто не верит, что может выстрелить. И ружье ему не идет, он слишком пухлый и добрый.

– Кто вы такие? – спрашивает еще раз. Голос его тихий, спокойный.

Первой вскидываю руки вверх, мол «сдаюсь».

– Пощадите! Только не стреляйте, господин!

– Да что ж я, изверг в тебя стрелять?

Он как-то опечалился мигом. Поставил ружье в угол, а сам сел на кровать. Весь его вид поник, ни следа от угрозы. Но мы все еще держимся вдали, страшимся. Все-таки, он чужак. Новое, живое существо в нашем таком узком мирке. Настоящий, другой человек; и так близко!

Но и мы для него чужаки. Еще и найденные в собственном доме.

– Эх, господин, до чего дожили! – печально обернулся он в пустоту, – Теперь ваша обитель, дом для приблуд и воров!

– Мы не воры, – оскорблено взвыл Часовщик, – Мы лишь искали приют, на ночь!

– Бродяги, да уж, – все так же тихо проговорил старик. Его выцветшие глаза были пусты, – Боже, смилуйся надо мной.

– Извините нас, – подал голос Кот.

– От сердца клянусь, мы отплатим вам; если вы будететак добры, что не прогоните среди ночи, – разгорячено говорит Леди.

– Оставайтесь, – тяжко вздыхает старик, после минуты размышлений.

– Благодарим вас!

– А где хозяева? – спрашиваю, первым делом.

Он вдруг смотрит прямо на меня. Пристально.

– И сразу же все тайны надо разузнать?

– Как невежливо, – шипит Леди.

– А вы сами, кто будете? От чего бродяжничаете? Сироты?

Мы переглядываемся. Кто мы будем?

– Да. Наши родители умерли, – отчеканил Часовщик, уверено.

– Что-то вы не похожи между собой, голубчик, да Бог с вами.

Он задумался, на миг. Вздохнул печально.

– Что же с хозяевами? С моим господином? Эх, зверство, вот что! Человеческая несправедливость! Видели вы, как держали путь сюда, церквушку за садовой оградой?

Мы киваем.

– Так мой хозяин был там извечным благодетелем, человеком христианского толка! И это иудей, по крови! Да, праведный он был человек, и мудрый. Славные у него были жена и дети, а работал он мелким чиновником. Всегда был добр ко мне, всегда честен...

Старик затих на миг, помрачнев.

– Это все они, – голос его загрубел, – Их кровью писаные законы, эта новая власть! Они пришли ночью, ничего предварительно не сказав. Люди, в черных одеждах. В повязках, со своими огненными знаменами! Это дьявольский знак у них на руке, не иначе! Какой порядочный, божий человек нацепит это знамя, как кайдан? Он изгонит лихого святым распятьем! Но эти, эти люди у власти! И свои черные звезды они возвели над этой страной, прокляли христианские земли. Нет в них души, сердца нет. Ночью выломили двери, и забрали моего господина. Они его призвали, не дали и минуты вещи собрать. Я стал противиться, за господина готов был бороться; но что мне, старику. Один из них меня прикладом по бошке огрел, и плюнул в придачу. Сказал, что я «жидов послушник», и гордости за нацию свою нет. А какая тут, скажите гордость? Я бедный, босый человек! Меня эта земля не греет, не кормит. Только небесный дом надо мной. Чего мне стыдиться? Я всего-то слуга! А господину своему верен. Да вот, забрали его таки. Это у них там новшество такое, «трудовые лагеря». Мало им, что народ разделен; мало законов, мало запретов. Нет, теперь человека из дому его можно забрать...

Он говорил, а пальцы сжимались в кулак. Багровел его старческий лик; гремела седина. Словно гнев его воскресил, он дал ему силу на слово! Какая страшная перемена, в этом хилом, старом человеке! Наверно, ему причинили столько боли!

– Жена его, фрау Кранец, женщина не из простых. Утром же взяла денег, все что было, и пошла прямо в их «лагерь» за мужа проситься. Выкупать из этого рабства. Говорила мне Серафима, снимая серьги и кольца с рук: «Как не вернусь, продавай золото, все что есть. Детей моих сбереги только!». И ушла. День, второй, третий. Фрау Серафимы нет. А дети голодные, детей кормить надо. Я и взял, как она говорила, все золото что в доме было; и пошел менять. Весь день меня не было, но что-то да раздобыл. Возвращаюсь; а дверь открыта. Сразу мне не понравилось это, но думаю, забыли дети закрыть. В прихожей слышен был запах духов, что носила хозяйка. Запах женский, тонкий; как весенний ландыш. Я обрадовался тут же, мне ведь показалось, что фрау Кранец вернулась домой! Вот это счастье! Но смотрю, это флакон от духов разбит на полу, отсюда и запах. Будто кто-то как уходил, задел флакон, и тот разбился. Тут же сердце мое как сжалось от дурного предчувствия. И увидел я, что от двери до самой детской, стелится тропинка из чужих, грязных следов. Подошвы армейского ботинка. Я бросился в комнату, да слишком поздно. Детей не было. Их забрали. Только кукла девичья осталась лежать на полу, словно выронили ее бегло. Так я и оставил ее в том месте, сил моих нет поднять ее.

Когда старик закончил свой рассказ, я понимаю, что щеки мои влажные от слез.

– О боги! – кричу я, – Кто же, кто же их забрал!? Кто?...

– А ты не знаешь? – говорит гневно Леди, поднимает серый взгляд свой, – Не знаешь? Это те же люди, твои герои, в черных плащах. Солдатики, с которыми тебе так весело! – она презрительно отворачивается.

Мне вспоминается ее испуг, каждый раз, как приезжали в школу военные. Теперь страшно и мне самой.

– Но зачем, Леди? – я вытираю слезы, – Зачем они крадут людей, так подло, прямо с собственных домов!?

Они переглянулись с Часовщиком. Тот как-то боязливо смотрит в пол. Будто бы им известна некая тайна. Как же это неприятно, раздражает!

– Это ненависть, – наконец говорит она.

– Права твоя сестра, – хрипит старик, протяжно. Весь он будто изнеможен своим рассказом; он заметно ослаб, – Причина тому ненависть, животная ярость! Нет, иудейский народ в этих землях не жаловали. Сам я всю жизнь прослужил у белого человека, я от господина своего вертел нос поначалу! Эх, да что же эта национальная гордость! Чего она стоит; если вся почернела, как сгнившее яблоко, если она давно вскормила этого гадкого червя! Эти страшные чувства, это презрение. Им, они сами, как молотом; раздавят нашего человека! Огреют по голове всю нацию, так, что искры с глаз! Ах, теперь мне стало вновь дурно; сердце болит. Где Бог в этом адском котле?

И старик упал на постель, схватившись за сердце. Я испугалась на миг, что он умрет. Но он только вздохнул прерывисто, и вскоре вышел из комнаты. Мы молчим какое-то время. Леди первая ложится назад, ко сну. Все следуют ее примеру. А я, еще посижу тихонько в углу. Подумаю о своем.

Когда все уже спят, я слышу мелодию из глубины дома. Слуга играет на старом фортепиано. Я дверь осторожно приоткрою, чтоб никого не разбудить, и пойду послушаю...Вот я иду по коридору, скрипят половицы. А к сердцу прижимаю куклу, той самой девочки, что жила здесь не так давно. Что же с ней случилось? Как разрешить эту загадку? Подкрадываюсь к дверям в детскую, слушаю тихий звук клавиш. Текучее пение, волшебное и тихое, старого инструмента. Сколько печали, сколько боли вложил этот слабый старик в свои мелодии? Я прижимаю куклу ближе к сердцу. Смотрю, как лунный свет гуляет по комнатах, танцуя в такт этой музыке. Сколько всего натекло, сколько тяжести упало теперь на мое сердце. Пусть оно еще и юное, пусть оно не знает столько горя. Но время бежит вперед неумолимо, а мы покинули свой дом. Чтоб быть свободным...

Лунные искры кружатся в воздухе, танцуя вальс. Их дирижер; минорный аккорд. Тихие струи далеких, забытых музык. Ах, скажите мне, мои друзья! Те, что одеты в свое извечное черное; что приезжали навестить нас каждую неделю. Наши учителя, наши «наставники». Те, что были так добры к нам! Солдаты, что смеялись с моих слов; и что дарили полевые цветы. Гладили по волосам, трепетали за щеки. Я видела их невинные, белозубые улыбки; и лица, обращенные к солнцу. Как они могли быть жестоки к другим детям? Как могли забрать девочку из дома, украв у нее мать? Лунный луч спрятался за облаками. Музыка стихла, зажурчав совсем печально. Дом погрузился в темноту. Я выдохнула, тяжко; и вернулась в спальню. Пусть мне было и как-то тоскливо на душе, и все же, мне показалось, я стала чуть взрослее, чем была.

Но когда легла спать, куклу все же положила рядом. Чтобы стеречь ее сон.

Лис

Я знал, что он обязательно вернется по мою душу. Иначе, и быть не могло. Мой брат, он из мстительной породы. И ничто, ничто не загладит моей вины перед ним. Если верить в хорошее в людях, можно предположить, что Ханс простит мне все. Что он любит меня. Но хорошее в нем видеть слишком трудно, и мне мерещатся только зловещие тени над его головой. Я не знаю; он жив, или мертв. Но его дух, очевидно, где-то рядом. Пришел поквитаться со мной, и это только в радость. Он меня простит, или накажет; но груз вины навеки спадет с моих плеч. Но только если, он прийдет ко мне; если бесплотный призрак встанет из могил, и протянет ко мне руку. Для объятий, или удушья; не столь важно. Только бы он пришел за мной.

И он был здесь. Мы все видели, как бестелесным, черным; облаком ли зверем, он явился из воздуха. Его привел к нам шепот волн; или может, запахи теплой, живой кожи. Свист нашего дыхания, тихая поступь шага. Он ведь знал наши звуки, наши запахи и повадки до последней мелочи. Наверное, ему не составило труда найти наш беглый след, ведь он и вправду, был зверем. Больше волком, а не человеком. Лес он любил больше моего, тот был его единственным домом. Теперь Ханс волком вернулся за нами. Только оскалился, сделал шаг. Как Эйрин сотворила чудо; и своим словом пленила зверя. Кто она, эта девушка? Что за дух объял эти плечи? Существо лесное, далекое. По ту сторону от людского света. Оно говорит птичьими и рыбьими языками; оно дышит шелестом листьев, журчанием рек. Оно своим заклинанием опечатало Ханса; заключило в теле Эйрин. Никто не видел этого. Даже Леди, что говорит с призраками, и знает их всех; она не видела. Маленькую женщину, в белом саванне. Что стояла за спиной Эйрин, и говорила ее устами. Она была одновременно старухой, и в тот же миг и молодой, красивой девушкой. Я не мог угадать ее лица; но оно мне было и не зачем. Хватит, и того, что я рядом с ней чувствовал. Словно приотворилась дверь, от садовой калитки, и меня позвали домой.

В Лес.

Но Эйрин принесла свою жертву. Она впустила животный дух Ханса. И я был должен встретиться с ним один-на-один. Я запер детей в одном из ящиков, спрятал их от него. Ханс, он не простит нанесенной ему обиды. Сам он, немного ребенок. Я пробежал сквозь палубу, сквозь дождевой, дикий ветер. Он словно пытался сбить меня с дороги, но разве кто-то бы смог? Внизу, в каютах темно. Никого нет, совсем. Найдя нужную дверь, я замираю у входа. Так тихо, и Эйрин больше не кричит. Тишина зовет следом, в свою мягкую пелену. Узнать ее тайны.

Дверь тихо скрипнула. Никого нет. Только ветер шумит, звеня в разбитые стекла. Я слышу далекий рев волн, как последний стон зверя.

Тело Эйрин лежит на полу. Шея вывернута под странным углом, затылок испачкан кровью. Ветер колышет черные, густые кудри. Мне видется, будто это черные волны вздымаются вверх, и бьются о скалы. Что это линия деревьев согнулась к земле, под порывами ветра. Она мертва. Я сажусь рядом, подбирая под себя ноги. Мне тоскливо, но я не плачу. Плакать сейчас, совсем ни к месту. Ханс исчез. Ни следа от зверя; ни царапин от его когтей, ни клочка черной шерсти. Наверно, душа Эйрин унесла его с собой, на небо. От этой мысли становится еще больнее. Неужели, он ушел навсегда, в свои дали? Неужели, он никогда со мной не заговорит? Как же, как же он тогда скажет, что простил меня? И как он мне покажет; что все еще ненавидит?

Играю с волосами Эйрин, что так небрежно оставлены на полу. Наматываю на палец локон волос, и раскручиваю, с новой силой. Черный блеск вороньих волос, так радует еще взгляд. Кожа Эйрин еще тепла на ощупь, тлеет слабый румянец на щеках. Но огонь жизни уже погас, утек сквозь легкие. Что больше не колышут мировой воздух, не гоняют ветер по крови. И не вздымается пламя ввысь. О, Эйрин. Она была так спокойна, так неподвижна в этот миг. Как спящая красавица, как молодая леди, что умерла от назойливой болезни. В этот миг, миру явилась вся роскошь ее облика, немые красоты. Ее тихая, королевская гордость. Он больше не сможет любоваться ей в своем отражении, и от того, мир так печален. Это последние секунды, когда человеческий дух еще может приблизиться к Эйрин, к ее жизненному огню. Пусть она теперь спит, мирно. Как белолицая русалка, как привидение из сна.

Погладив черные волосы, я отпустил Эйрин. Рядом лежала кожанная сумка, оттуда выпали листы разных бумаг. Ветер, гулящий на полу, прошелестел сквозь страницы. Что же она носила при себе, теперь покойница? Переворачиваю листы. Записи, выведенные тонким, женским почерком, рукою самой Эйрин. Я успел просмотреть пару из них, когда в коридоре послышались шаги. Не хотелось бы, чтобы кто-то видел меня здесь. Рядом с телом мертвой девушки. Складываю все бумаги назад, в сумку. Помимо старого, черного блокнота; там лежит только папка с документами. На обложке беглые, неровные строчки «Körper der Mutter. Projekt».

Звук шагов раздается вблизи. Думаю, мне стоит убираться отсюда, как можно скорее. И все же, любопытно побеждает; я раскрываю папку и читаю первые страницы. «Редкий случай одержимости. Влияние на тело постороннего духа» – гласит заголовок. Рядом; пришпилена черно-белая фотография. Это Сапфир, только гораздо младше. Взгляд сбегает вниз, мимо пунктов анкеты. «Влияние тела на сторонние источники энергии». «Усиление магнитных полей человека; выработка световых волн». Чем дальше я читаю, тем меньше улавливаю суть написанного. Из научных терминов ясно одно; это наблюдения ученых. Выводы, заключенные из экспериментов. Над Сапфир...

Соседняя дверь с треском выламывается. В другой комнате слышен шаг тяжелых ботинок. Я прячу документы назад в сумку Эйрин. Нужно забрать это с собой, если удастся. Времени, совсем нет.

Тихо открываю дверь, в коридоре пусто. В соседней каюте слышны голоса. Ступая ближе к стене, я крадусь дальше, к лестнице. Стараюсь не издавать ни одного шороха. Это удавалось мне раньше, в те ночи, когда я уходил из дома, когда бесшумно ускользал в сад. Но уже у самой лестницы я слышу крик, когда один из рабочих зашел в нашу каюту. Когда он увидел тело Эйрин...

– Эй ты, стоять!

Слышен его крик, позади. Должно быть, завидев крадущуюся тень, недалеко от трупа; он успел сделать выводы. Но мне некогда объяснять, и дать себя поймать я не могу. Приходится бежать; и его крик обрывается скрежетом железной лестницы. Бегать быстро я тоже умею. Нередко, в лесу, меня преследовали существа и пострашнее.

На палубе собралось уже достаточно много рабочих. Мне удается улизнуть от преследователя, скрыться за чужими спинами. Во всю у них кипит работа; они разгружают корабль. Железные контейнеры сползают вниз, на сушу, один за одним. Добегаю до места, где оставил своих подопечных; и вижу. Их уже нет. Со всех сторон меня толкают, бьют в плечи; я только путаюсь под ногами. Спускаюсь бегло по трапу, быть может, они ждут меня там. Но их снова нет. Кругом только крики, ругань; треск и лязг от металлов. Чужие лица; запачканные пылью и грязью, смотрят сурово, гонят прочь. Всюду громадные постройки, всюду корабли и незнакомые предметы. Все слишком большое; все слепленное из кубических форм. Что-то упадет, что-то придавит меня здесь, к земле. Я бегу скорей, мимо незнакомых лиц; машин и ящиков. Поворачиваю голову, ищу их глазами. Детей нет. Только волны бьются о железные ставни; только громадные бока кораблей. Хаос из людей; механизмов и груза.

Я их потерял. Кажется, навсегда.

Ночь стекает над городом, неповоротливой струей. То осыпет градом, то вновь затрещит дождем об асфальт. Здесь сыро, промозгло и темно. Я ношусь по улицам незнакомого города, как брошенный на дороге пес. Волосы мои промокли от дождя, как скомканные нити путаются на плечах. Вода льет с неба, заливая глаза. Я ослепленный, промокший и выбился из сил. Иду у самого края стены, цепляясь пальцами за изгибы кирпича. Сумка превратилась в тяжкий груз, что все тянет к земле. Искривилась спина, и болью отдает правое плечо. Город пуст. Город погрузился в сон, в дождевую дремоту. Он позабыл только обо мне. Только меня обошла ночь своей колыбелью, не приняв под свое крыло. Но пройдет время, и я растворюсь с дождем. Сольется воедино его сбивчивый ритм и ветер, и их танец усмирит меня. А пока, я все еще способен идти. Пусть не знаю зачем, и ради кого теперь. Где мне их искать, куда они подались в полуночной темноте? А может, они отправились прочь, на другом корабле. В море. Тогда, нам не встретится уже никогда.

От слабости, от холода; я запнулся, и упал. Тяжело ударилась об асфальт кожаная сумка. Рассек подбородок; одежду мгновенно пропитала вода из луж. Пусть она и до того была промокшей до нитки. Я так устал от этой вечной дороги; что какое-то время просто лежу на земле. Мимо проезжали машины, но никто не останавливается. Уже поднимаясь с лужи, я слышу вдалеке крик.

– Вон, тот парень! Приведи его!

Поспешив, я поднимаю с земли с сумку, и равняюсь со стеной. Меня не радует новость об очередных преследователей, но я все же оборачиваюсь. Сзади припаркован автомобиль. Оттуда вышло двое людей; в размытом свете фар я увидел только блеск кожаных плащей и ботинок. Офицеры. Один из них двинулся прямо ко мне.

– Предъявите документы, – донесся издалека его голос.

Конечно, у меня нет документов. Кроме тех, что лежат в сумке Эйрин. Но этого им знать точно не стоит. Он подошел слишком близко, когда я сообразил, что нужно бежать.

Я сворачиваю в соседний, неосвещенный переулок. На тот момент уже еле переставляя ноги от долгих скитаний по городу. А легкие, кажется, отказывали от холода. Дышать сквозь плотную завесу дождя становилось все труднее. Но выбора не было; если я все еще собирался жить. Пусть и не знал, где закончится эта ночь; и что принесет с собой новое утро. Довольно быстро, бег отозвался острой болью в боку. Горло жгло изнутри, дыхание сбилось. Но я не переставал бежать, так быстро, насколько был способен. Позади был слышен только их крик, плеск воды, топот ног. Порой казалось, за мной бегут не двое человек, а целая рота. Я все время вспоминал солдат, что приезжали к нам в школу. Те, кто должны были оберегать меня, теперь хотели изувечить. Разве это правильно?

Передо мной менялись пестрые переулки, изгибались улицы и обрастали новыми поворотами. Зажигались и гасли фонари; порой мимо проезжали машины, накрывая волнами воды из грязных луж. Они следовали за мной неотрывно; как цепные псы, как дикие гончие. Сердце билось как бешеное, ведь знало, стоит остановиться – и они разорвут меня в клочья. Мне мерещились их горящие огнем глаза, их сверкающие в темноте клыки и острые когти. Может, среди них даже был Ханс. Его лицо порой выныривало из темноты, как облако тумана.

Но этого нет. Это ложь.

Мне удалось оторваться, лишь на пару кварталов. Нырнув в одну из темных арок, я оказался в жилом дворе. Свод крыш сомкнулся кольцом, оголив только купол черного, беззвездного неба. Дождевые облака таяли на глазах, извергая последние капли. Можно выдохнуть, с облегчением. Здесь можно спрятаться, затаится.

Из темноты на меня набросилось что-то тяжелое. Что с тихим рычанием повалило на землю, прижалось своей мордой. Надавило своими лапами на живот, и топчется по костям. Я отползаю в сторону; где меня встречает только мусорный бак. Псиная, злобная морда спереди; железная стена сзади. Я в западне; окружен одними врагами. Скоро здесь будут солдаты, и мне прийдет конец.

Я пытаюсь оттолкнуть его ногой, ударить в пасть. Но пес от этого только сильнее злится, лает все громче. Оглядываюсь по сторонам. Неужели нет никакого спасения?

– Шварцер, ко мне! – доносится грубый, мужской голос из темноты.

Пес еще немного оскалился, брызжа слюной, но все-таки вернулся к хозяину. Им оказался мелкий, лысый мужчина. Он возник из темноты, так же внезапно, как и собака. Синие, узкие глаза неотрывно следили за мной. В них сквозило предупреждение. «Оставайся на месте». Из переулка вновь донесся шум. Еще миг, и двое солдат застыли посреди двора, пытаясь отдышаться. Я остался на месте, за железным баком. Мужчина смотрел прямо на меня. Собака лаяла, бегая у его ног. Я молил о том, чтобы ни он, ни его пес не выдали моего присутствия.

– Вот крысеныш... – прошипел один из солдат, оглядываясь по сторонам. Было слишком темно, чтобы он мог заметить меня. И все же, я старался сидеть, не дыша.

– Не видел здесь мальца? Грязные волосы, сумка наперевес, – обратился второй солдат к мужчине.

Тот покачал головой, глядя прямо на меня. Затем все же повернулся к вопрошающему.

– Украл что-то, или как?

– Да пожалуй, что мог и украсть, – первый солдат вновь осмотрел округу, сузив взгляд, как коршун. Пес тихо зарычал.

– Доброго вечера, – кинул он резко, и оба военных ушли. Я видел только черные ботинки у дороги.

Мужчина вытянул меня за шиворот из-за угла.

– Ну показывай, что стащил, – раздается тяжелый, басистый голос.

– Там ничего такого нет...

Но он уже вырвал сумку, вытряхнул все содержимое. Вид случайных бумаг и записных книжек явно его раздосадовал.

– Вот черт. Я думал у тебя есть хоть какое-то добро.

Я поспешно собираю бумаги назад в сумку, пока их не размочила вода от луж. Пес крутится рядом, все время вынюхивая что-то в сумке.

Мужчина закурил, и ночную темень на миг прорезал свет зажигалки.

– Еще один бродяга, Шварцер.. Ты гляди, новый друг тебе! Очередной приблуда.

Я выбираюсь из своего тайника, смотрю по сторонам, нет ли кого. Но нет, солдаты ушли, оставшись с пустыми руками. Маленький беглец им не по зубам. Пес все время вынюхивает меня, словно ищет что-то в карманах куртки.

– У меня ничего для тебя нет, – говорю ему, погладив черное ухо. Он смотрит печально, словно внимая моим словам. Уже не так гневливо, допустив меня в свой круг.

– Черный друг, прибился ко мне вчера, и не отпускает, – слышится сверху голос незнакомца. Он довольно низок, но широк в плечах, слегка полон. Кажется, ему не составило бы труда избить одного из тех солдат, было бы желание. Он курит, выпуская клочья дыма; кашляет в кулак. Блестит лысина на черепе, черные рисунки на шее. Стрекоза, среди листьев.

Она чем-то привлекла меня. В ночной тишине, в дыму сигарет; я видел только ее прозрачные крылья.

Слышен звук разбитого стекла, чей-то крик из-за угла дома. Мужчина остался спокоен. Он даже не обернулся, кинул окурок на пол. Две черные тени вышли из-за угла, смеясь. Они несли в руках мешок.

– Ты посмотри, Стрекоза.

Его так и звали, лысого человека. Это не показалось чем-то странным. Он должен был быть именно таким, тучным, сгорбленным слегка, с суровым синим взглядом. Он словно всегда был здесь, в этом незнакомом городе, в жилом квартале. Стрекоза ждал меня.

– Тише, идиоты, – пригрозил он.

Двое мужчин подошли ближе, шаг их был неровный, сбитый. Словно они бежали вприпрыжку. Один из них развернул ткани мешка, показал содержимое. В тусклом свете фонарей я уловил блеск жемчуга, столового серебра и золотых браслетов. Воры.

Эта ночь не отпустит меня, она решила бить всем, что есть. Из рук солдат – я перешел у лапы бандитов. Тело мое останется в этом самом дворе, утром, его нашли бы люди...Пес лает, обнюхивает руки пришедших.

– Идем, – приказывает Стрекоза, – И ты с нами.

Как не повиноваться? За мной гнались по темным улицам солдаты, теперь я иду с шайкой воров, головерезов; теми же путями. Может, они все же задумали зло? Ищут, кому продать меня? Или найдут какую-то грязную работу, в своем деле. Те двое постоянно кричат, весело шутят, спорят разгорячено. Стрекоза, их главарь все время молчит. Пусть клекочут сороки, хвастливые нажитым добром; но его лицо не озаряет довольной улыбки. Он серьезен, он мрачен. И все же, во всех трех лицах сквозит одна и та же черта. Нечто хмурое, напряженное; какая-то тайна. В разрезах их глаз, в линиях рта, в складке на лбу. Нечто фамильное, родственное. Все трое – братья.

Я волочусь за ними, все так же прижимаясь к стене. Шварцер путается у моих ног, все время тянет за рукав, кусая зубами. Отгонять пса нет сил, я слишком устал. Пусть так, отдам жизнь в руки этих бандитов. Не на что больше, мне не остается надеятся. Мою судьбу разрешит случай.

Но пес все не унимается, тянет за руку. Цепляется зубами, рвет рукав куртки, и при этом лает неистово.

– Чего тебе, Шварцер? – произношу замученно.

Пес убегает в переулок, и возвращается снова. Все гавкает на меня, и машет хвостом. «Иди, иди со мной. Посмотри, что там». Я замер у поворота, смотрю вдаль, в конец улицы. Там, уже на порядочном расстоянии, шагают все трое. Их черные спины, размашистая походка и громкие речи в тают в облаке тумана с дождем. Рассыпаются искрами в свете фонарей. Трое черных, длинных теней, исчезли за углом улицы. Мы сворачиваем в переулок.

– Идем, Шварцер.

Я следую за псом. Он счастливо пробежал вперед, мимо темной улицы. За каменным сводом между домов виднеется дорога. Здесь темно, и фонари не горят. Плотно закрыты ставни в окнах, и дома не смотрят друг-на-друга. Пес рвется дальше, и мы бежим по дороге, расплескав воду в грязных лужах. Там, на другой стороне виднеется только церквушка. Пес сбежал вверх по ступеням, прямо к высокой двери. Здесь только узкие полосы арочных, решатчатых окон; не пропускающих свет. Витражная роза в прорези камня; потускневшие, золотые кресты на одиноких башнях. Я постучал в дверь, и никто не ответил. Но это оказалось и не нужно, дверь и так была открыта. Словно нас ждали. Пес зашел первым, а я за ним. Рядом с живым существом не было так страшно. Так одиноко. Внутри царила густая тьма, и только бледные просветы витражей освещали помещение. Длинные ряды деревянных скамей сводились воедино у капеллы, где над арочными сводами, сияли картины. Христианские сюжет; ангелы-херувимы собравшиеся вокруг Девы Марии. Ее смиренный лик еле заметно улыбался во тьме. Пес прошел вдоль рядов, оставив мокрый, грязный след. Все вынюхав, изучив; он успокоился. Мы расположились на одной скамей. И я лег, опустив голову на сумку Эйрин. Усталость сразила достаточно быстро, и долго ждать сна не пришлось. В стенах церкви еще задержалось тепло; может, дыхание человека, или еле уловимый огонь от свечи. Я слышал размеренное сопение пса, неподалеку. Стук дождевых капелях о стекла и крыши. Тишину, во мраке церковных комнат. И думал о них, о детях. Выбрались ли они с того корабля? И как сложился их путь? Остались ли они в порту, или так же добрались до города? Если они сейчас здесь, где-то между мной и этими домами? Между пройденными мною тропами? Спят, вздыхают в темноте. Ждут меня, когда же я прийду, когда найду их. Это случится скоро, я обещаю им всем. Каждое лицо, до боли родное, всплывает в памяти, и тут же тает, как призрак на воде. Задерживаюсь долго только на одном из них. Белая жемчужина в темноте; бледная, черноволосая. Косящий глаз, оттопыренное левое ухо. Мечтательный взгляд, и холодная, королевская гордость. Леди. Принцесса.

Привидение гаснет в воображении. Мне не прикоснуться, не дотянуться до него рукой. Я еще думаю немного о ней, и о письме, что она вложила мне в ладонь. Что же ты там написала? Что за детские мечты? Сон побеждает сомнения, исчезают любые, прежние мысли. Меня принимает в свои объятия ночная тьма. И только образ женщины на потолке, улыбается, смеется нежно надо мной.

Мария, окруженная своими ангелами.

Леди

– Не подходите, не смейте его трогать!

На траве лежал ястреб, с ушибленным крылом. Его смятые, окровавленные перья смешались с влагой утренней росы. Дрогнул побег папоротника, осыпав ястреба водой. Он лежал не земле, судорожно вздрагивая от холода. Все четверо замерли за моей спиной. Их любопытный, детский взгляд упал на израненную птицу. Ах, бедное, живое существо! Кто сбил твой шаг, во время полета над облаками? Кто посмел подрезать тебе крылья, когда ты вздымался в высоту? Разве не дано было им знать, что ты, не протянешь без воздуха, что на земле, ты обречен...Я склонилась ниже, к запутанным травам, к колючими кустарникам. Возложила птицу себе на юбки. Она встрепенулась, издав свой дивны плач. Как жаль, что ни мне внимать птичьим языкам! Но, как существо, тоже брошенное здесь, на земле; я могла понять его слегка. Ястреб, он страдал от боли. А крыло его истекало кровью.

Я беру его аккуратно, двумя руками, складываю на подол юбок.

– Леди, не сжимай его так сильно! – встревожено пищит Сапфир, – Ты его раздавишь!

Ястреб дрожал, от ран и холода, дергал крылом. Меня осыпали бурые перья, птичьи когти порезали руки. Но я отрываю край серого платья, перевязываю крыло.

– Как бы мне хотелось обещать тебе, что ты вновь сможешь летать! – я переплетаю ткани, завязывая их узлом на птичьем крыле, – Но надеюсь, пока, ты сможешь просто жить! Просто жить...

Я роняю слезы на его оперение. Птица молчит, внимая моим словам. Как тих, как горд этот с неба упавший ангел. Как странно, что он похож на одного человека в этот миг. От этого слезы еще пуще льются по щекам, а я едва успеваю их утирать.

– Ну что ты, как маленькая, – говорит Часовщик.

Они стоят вокруг меня, четверо длинных теней. С самого утра лил дождь, небо вновь затянули свинцовые тучи. Старик позволил нам остаться, на время, и мы вышли прогуляться в сад. Там он и ждал меня, этот раненный ангел.

– Он умрет, – тихо шепчет Голубка, в стороне. Стоит сама, у дерева. Вновь сорвавшийся с неба, мелкий дождь, стекает по темно-рыжим волосам. Она смотрит, как испуганный, затравленный зверек, который теперь наловчился кусать. Я поднесла птицу ближе к сердцу.

– Пусть так. Зато сон его, навеки спокоен, – говорю я.

Побеги папоротника спрятали ястреба от дождя, когда он оказался в саду. Мягкие травы и плети шиповника; сплетут для него новый дом. Когда птица умрет, мы похороним ее здесь, в земле. Если умрет...Мы собрались печально, вокруг его израненного крыла. И Сапфир, и Кот, Голубка, и даже хмурый Часовщик; все молчат, насупившись. Смотрят. Умрет, или нет? Но на наши лица упала первая тень, мы уже погрузились в траур.

– Давайте дадим ему имя, прежде чем он умрет, – испуганный возглас Сапфир. Она наклонилась ближе к ястребу. Моргает удивленно, разинув большие, голубые глаза. Для нее это приключение, это забава; раненый птенец, да игры в похорон. Ей некогда печалится, ей это не по душе.

– Не могу смотреть! – вскрикнула она, зажмурившись. Раз, и убежала; сорвав с мокрой травы лепестки клевера. Исчезла между яблонь, в туманной дымке дождя. В желтом платье, как одуванчик; бежит, играет с цветами клевера. Ветер развивает светлый волос, качает как волну, как рожь. И только детские песни, только улюлюканье слышится из-за деревьев.

Голубка ушла следом. Скучающе играя палкой, водя ею вдоль живой изгороди. Как блеклый призрак несчастной девушки. И Голубка исчезла среди деревьев, вобрав на длинные юбки колючий терн и травы. Часовщик только покачал головой, и вернулся в хижину, размашистым шагом. Кот еще постоял немного. Поглядел сочувственно.

– Отнеси его в церковь, – вдруг сказал он, совершенно буднично. Но взгляд его был не здесь, он витал вместе с туманом. Кот вздрогнул, отряхнувшись от дождя, или мысли; и ушел так же быстро, в дом.

Мы остались одни, с моею птицей. Что же оставалось делать? Я осторожно подняла ее на руки, и поднялась, поправив подол платья. Он остался запачкан кровью. Вместе, мы тихо вышли из сада, сквозь калитку. Прошли вдоль домов к зданию церкви. Серые шпили печально свисали с неба; потемневшие от снегов и грозы. Золотые кресты сверкали сквозь дождевой плен; умытые ливнем витражные окна смотрели вниз. Стекла, и старый кирпич утопал в зарослях дикого плюща. Как и стены нашего дома, этот храм был оставлен на смерть. Он вынужден медленно угасать, по кирпичу, по черепице и кресту терять каждую зиму. Вековечные ступени смерили мой шаг, старые двери скрипнули при входе. Внутри, только сырость, темнота. Дождевой сумрак простирается над лавами до самой капеллы. Ни блеска свечи, ни чужого шепота. Только пустой алтарь, только пыль и застоявшийся воздух. Сколько чужих молитв, что уже никогда не будут услышаны, еще звучат в этих стенах? И никогда не уйдут.

Я прижимаю птицу к сердцу, я взором обращаюсь в высоту. Там. Над колоннадой, на белом полотне арочного купола; сияет женское лицо. Богородица, вымощенная из мозаики, как слепленная из звезд. Сияет ее лунная, таинственная улыбка. Тело и волос скрыты белым одеянием, а ладони она простилает ко мне. Такой нежный, такой материнский взгляд нарисованной Мадонны; что мне щемит сердце. Я делаю шаг вперед, между скамей. Одинокий, светлый луч серого неба выхватил мой облик с темноты.

– Мария, услышь меня только сейчас, прошу. Если есть у тебя такая сила, залечи крылья моего ястреба. Если любишь его, если ждешь дома; в сенях небесного дворца, то расправь ему крылья; пусть он снова летит выше неба. Не оставляй на земле, не бросай его! Разве ты не знаешь, что он зачахнет здесь, среди нас?

Голос срывается на плач, и я падаю на колени перед образом. Птица испуганно трепещет крыльями, кричит, прыгая на полу. Все пытается мне что-то взволнованно сказать, скачет на одном месте, вздымает одно крыло вверх. Да разве же я способна понять его? Руки складываю в молитвенном жесте, закрываю глаза и шепчу.

– Мария, верни его мне. Я разве я так много прошу? Разве у тебя и так, не много детей? Оставь мне только одного из них, я молю тебя! Верни мне Лиса!

Я вскидываю руки, уже в бессовестном рыдании. Я прошу об одном, чтобы он вернулся.

– Ну пожалуйста...

Но Богородица молчит. Только светится ее улыбка, среди серебристых мозаик, как хитрый полумесяц.

– Верни мне его! – голос срывается на крик.

Я падаю вниз, прячу лицо ладонях. Сквозь тихий всхлып, я слышу звук чужого шага. Тихий шорох, на каменном полу. Птица вскрикнула снова. Испуганно гляжу по сторонам, утираю слезы. Вон, из темного угла за алтарем; ко мне движется тень. Кто, бес, оставленный здесь человеком? Ангел, запертый поневоле? Такой черный, такой прозрачный и водный облик; что мне становится страшно, до ужаса. Я отползаю в сторону, к двери. Дождь, как сумасшедший бьет по окнам, все усиливаясь. То чернеет, то светлеет в церкви; и мне даже слышится, будто забытый, святой гимн звучит еле слышно над капеллой. О, что же это за сила здесь, со мной?

Он вышел на светлый луч, встал прямо под куполом. Где сияет в синем серебре, в золоте, лик святой девы. Он замер, прямо под нею, как один из ангелов, посланный мне навстречу. Из надзвездного мира, из колыбели Марии, прямо в мои руки.

– Лис! – собственный голос прозвучал слишком громко. Он эхом отскочил от стен, пронесся над арочным сводом и растаял в тишине. Я закрываю рот ладонью, испугавшись. А если я сплю, и некому меня ущипнуть! А если, это все только видеться мне, издалека? Но вот он стоит здесь, родной, такой знакомый; на лешего похож. Стекают волосы темные по плечам, одежда вся изорвана, запачкана землей. Где же он лазил, где бродил, куда снова загнал его ветер? Еще вчера, мы думали, он исчез навсегда. Мы остались в гавани, его прочь унесли корабли. Но он здесь; слегка сгорбленный, косится то на меня, то в пол. Молчит, топчется на месте. Долговязый, тощий, и такой хмурый; как самый настоящий лис.

– Как ты меня нашла? – первым делом говорит он, смутившись. Все время смотрит на пол, чешет руку.

– Как нашла? – я бросилась к нему навстречу, – Так я не и не искала! Хочешь верь, хочешь нет; сама Божья Матерь свела нас здесь, в ее храме!

Я руками обращаюсь к сводам, к мозаике; а затем беру его за руки.

– Но как же, неужели ты не рад? – сама не понимаю, что несу. Голос срывается от волнения, – Я сейчас схожу с ума, от счастья! Никогда, никогда в мире я не знала, что могу быть так счастлива!

Он все время избегает моего взгляда, его влечет то птица, то окна во двор.

– Тебе так только кажется, – тихо говорит он. Руки его безвольно лежат в моих, он ни сделал ни жеста мне навстречу. Такой же сухой, такой же бесчувственный, как всегда. Он всем телом неловко сжимается, отторгает меня.

Я поражено выпускаю его.

– Ты и вправду, не любишь меня, – голос заледенел, а сердцем, а сердцем я лечу в пропасть. Все былое блаженство разом отлило, как румянец от щек. Я побледнела от ужаса, - Ты не любишь.

Он еще более ссутулился, всем своим существом сторонится меня.

– Как я могу? – шепчет он, неуверенно. Все так же отрешенно смотрит в окно. Ногтями впивается себе в кожу, оставляя глубокие следы.

– Ты что, меня боишься? – щурюсь я, подозрительно.

Он оставляет свои царапины, и на миг подводит взгляд. Он смотрит так прямо, так серьезно; что мне и самой становится страшно.

– Только немного. Я боюсь своего брата.

– Ах, но разве он сейчас здесь, с нами? Оглянись вокруг, разве ты его видишь!?

Он совсем печален. Смотрит как-то виновато.

– Ну что же ты молчишь? – я шепчу, разгорячено, – Говори со мной, Лис!

Лис выглядит так, словно каждое мое слово причиняет ему страдание.

– Я хотел бы быть таким, как вы, – наконец говорит он, вздыхая, – Но боюсь, во мне всегда победит Ханс.

– Ты не он! – кричу я, сопротивляясь, – Ханс, это зверь, это чудовище, темнота! Не верь, что ты хоть каплей схож на него! Пусть вас породила одна бездна, но над тобой сжалилась сама Мария! Те небеса, что связали нас с тобой сегодня вместе, те добрые ангелы; о, они возжелали спасти твою душу, Лис! Они наделили ее таким светом; что ни один из нас не осмелится к нему прикоснуться. Верь мне, Лис, иначе я не та, что видит духа!

Он вдруг обнял меня, так крепко, что мне сдавило ребра. Дышать стало почти невозможно, а сердце стучало так дико, будто собиралось выпрыгнуть с груди. Я могла только обнять его в ответ, зарывшись пальцами в длинные волосы. Мне было так хорошо, и одновременно так печально; что лучше и быть не могло. Каждое чувство слилось воедино, в то, что я никогда не знала прежде.

Лис прогладил мои волосы, ладонью. Пальцы больно сжимали спутанный волос, но я молчала. Молчала и на объятия, от которых было нечем дышать. Ведь это он делал первый раз; первый раз он был так близок к другому существу.

– Как хорошо, что ты вернулся, – шепчу я, сквозь слезы.

– Хорошо, что ты меня нашла.

Я поднимаю взгляд вверх, к изображению Марии. «Спасибо» – говорю самими губами. Спасибо, что вернула мне моего печального, доброго ангела.

Когда мы вернулись в сад, все словно уже нас ждали. Почувствовали, как воздух искрится от моей радости. Солнце вышло из-за облаков, одинокий луч прорезал завесу от дождя. И каждая капля облачной влаги, воссияла на солнце, как искра от огня. Мы вошли в садовую калитку тихо, держась за руки. Я прижимала к груди израненного ястреба, и он приподнял израненное крыло; будто приветствуя остальных. Он почувствовал, что рядом с Лисом, уходит боль, безвозвратно. Что крылья его вновь нальются силой, что он расправит их и взлетит снова, в небо. Даже если это только иллюзия – если это только на миг. Я знаю, Лис, великий утешитель, он желал бы, исцелить каждое живое существо взаправду. Но мое сердце – оно ожило вновь. Мы идем, мимо тропинки, и травы послушно стелятся у наших ног. И льются светлые росы с неба; и огненной струей дождь осветила радуга. Наши волосы намокли, одежда прилипла к телу. А мое сердце, оно запоет снова, оно птицей упорхнет в небеса, выше ястреба. Сама природа приветствует нас, сам божий свет благословит наш союз. Я смотрю на Лиса, на его бледное, выточенное лицо; и понимаю. Я знала его так давно! Еще прежде, чем родилась здесь, на земле. Наши души – рожденные небом, вместе летали над луною. И тогда, в ее бледном свечение, мы принесли свои клятвы. И каждым шагом своего птичьего, безкрылого тела я помню его. И помнила, миллионы лет.

Расступились папоротники на лужайке, вокруг высушенной травы. Все четверо уже стояли там, под чистым небом, у дерева. Они знали, что он прийдет. Ястреб издал болезненный крик. Он хотел сообщить им о моей находке, о пришедшем Лисе.

Он только улыбнулся им, по-своему мрачно, и тепло.

– Лис! – Сапфир первая бросилась к нему навстречу. Сразу заключив в свои объятья, без долгих приветственных речей, – Как я рада тебя видеть! Еще вчера, представляешь, я думала; неужели это все? И мы никогда больше не увидимся!? Ты только представь, вдумайся в это слово: «Никогда!», – трепещет детский голосок.

Она сама как птичка, маленький воробушек. Порой, ее детская нелепость, кажется мне истинным безупречным. Той солнечной, полной обычных радостей жизни, красотой, на которую я никогда не была способна. Конечно, и Лис сразу улыбается. И ему веселее на душе, и ему тоже радостно теперь. А стоит заговорить мне, и все становится только печальнее, только суше и одичалей; чем было раньше. Моя душа, черна и полна горя. В ней туман окольцевал лес, в ней птицы испуганно дрожат, замерзшие в своих гнездах. Я мрачнею, я выпускаю руку Лиса и отхожу в сторону. Он этого даже и не замечает, кому я нужна, когда без меня легчает воздух? Когда без меня, всем только легче дышится. Сапфир продолжает:

– А теперь, все вдруг переменилось! Так бывает в жизни; вот смотри! Еще с утра, лил дождь, сверкали грозы! А теперь вышло солнце, и улыбнулось нам. Ты вглядись, как солнца луч играет в кристалликах воды! И ты увидишь, что в каждом из них, притаилась настоящая радуга! Ты видишь это, Лис? – хлопает ресницами, блестят голубые глаза.

– Я вижу, – он вдруг смеется, – Я все это видел сам!

Почему так холодно моему сердцу, среди их усмешек, чужого веселья? Почему прошел дождь, оставив внутри густой, колючий туман. Ледяным своим дыханием он пленил мою душу, он усыпил зверей и погрузил лес в вечный сон. Во мне только выжженная земля, серебряный пар, невидимая завеса. Я вдохну, зажмурю глаза; но туман не уйдет. Жидкое, темное и холодное; паровое облако, белый змей. Печаль, она колышет мои усталые ветки, все обрастает терном и уходит под водную гладь. Все стремится ко сну, в немой сон; в усталый взгляд. Жизнь и смерть, сливаются воедино; и оставляют только пустое, нелюдимое нутро. В нем не будет места живому сердцу, ему там негде согреться. В тумане нет солнца, дождя тоже нет. Зато в нем спокойно, а в холоде мне легче дышать.

Вот я стою с краю, и все обогнули Лиса. Все допрашивают его, где был, что видел. Где провел ночь, кого встретил, и куда подевалась Эйрин? Что же с ней стало, одной, на корабле.Все улыбаются, все обнимут и пожмут руку. А я что, какая от меня теперь польза? Я отошла к дереву, серая, бледная. Птицу прижимаю к груди, а она только молчит в ответ. Живи, мой ястреб, только живи.

– Леди, пойдем с нами в дом. Хочу вам кое-что рассказать, – он смотрит на меня. Щурится от солнца, горят малахитом, зеленые глаза. Такой робкий, такой застенчивый и красивый; он так похож на настоящего лиса. Сердце болезненно сжимается. Холодным, белым облаком меня поглотил туман. Не жить мне среди них, не гореть с ними. Только холод, только ледяные волны. Только я одна.

– Вы идите. Я еще постою.

Все четверо детей, ушли поспешно в дом. Веселые, и в то же время взволнованные; от того, что вернулся Лис. Все хотели скорей его послушать, внимать его новостям. Лис, он всегда интересен. Так редко говорит, и только делом.

Он замер, посреди лужайки, посмотрел внимательно. Этим своим хитрым, пронзительным взглядом. Хотел будто еще что-то сказать, но замялся. Робким шагом двинулся в дом, оглядываясь. Ну как же так, ничего от него не скрыть! Я еще посидела на траве, рядом с птицей, и ее гнездом в папоротнике; что мы сами сплели из веточек, сухих травинок и мхов. Она смотрела черными, такими же умными глазками.

– Он не станет меня любить, – говорю я птице, – Он слишком добрый для меня, я знаю. Ему нужна такая, как Сапфир, чтобы пробуждала в нем свет. А я что? Я не свет, темнота, что мне так ненавистна. Там мой дом, там мне спокойнее. Среди своих домовят, бесов, мертвецов и маленьких духов. Это моя семья. Моя душа, она ближе к тому, холодному, незримому миру. А Лис, он здесь, на земле; в самом ее сердце. Он не станет меня любить, не станет...

Все твердила я себе, спрятавшись среди зарослей терна. Птица свернулась в гнезде, спряталась под крылом. Мой ястреб хотел спать, его утомляли мои речи. Треснули ветки старого дуба, накрыв меня дождем сорванных листьев. Ветер засвистел под древесной корой, и черная тень пролетела над головой.

– Ах, это же он! Друг, братец мой!

Я вскочила, искать его в кустарниках наощупь. Ветер становился все сильней. Темный, ехидный, холодный; встал за спиной. Словно обняв меня руками. С ним; я могу быть собой.

Со своей одинокой, милой тенью. Своим демоном, порождением ночной тьмы.

– И только ты меня не оставишь, – я улыбаюсь, прочесываю темную косу. Ястреб встревоженно вскрикнул в терниях. Черный принц, демон; стоял за моей спиной, обнимая плечи. У него не было лица, не было земного тела; он был сгустком бездны, жидким, эфемерным облаком. Мраком.

Ветер накренил ветви деревьев, колышутся на ветру травы. Буйствует зеленое море, к почве спадают его волны. И листья с деревьев, и пыль, и трава; все летает в воздухе. А они все собрались здесь; и белые, бесплотные облака, фантомы мертвецов. И церковные бесы, соседи. И лесные, и домашние черти. И маленький темный дух, мой спутник, тоже здесь. Играет с черными волосами, смотрит пытливо. Притаился на ветвях дуба. Это он смеялся, его бегала тень.

– Ну что, Принцесса, снова вас оставили одну?

– Я сама ушла, – сержусь в ответ.

– Сама? Правда? Заметь; их не беспокоит ни капли твое отсутствие.

Ветер, с надрывом, клонит ветви к земле. Сверкают черные пряди, синие глаза наверху. Он затаился среди листьев, в тенях между крон дерева.

– Молчи! Почему ты не можешь просто замолчать?

Он смеется, звонко.

– Что, неужели правда, настолько горькая на вкус? Никого не заботит маленькая леди?

– Леди, мы тебя только ждем, – слышу голос вдалеке. Лис, он застыл на крыльце. Смотрит так долго, выжидающе; что мне кажется, он что-то знает. Я посмотрела еще раз, на дерево. Темный дух исчез. Вместо него на ветке сидел черный грач.

– Я иду, сейчас.

Я огибаю дерево, возвращаюсь в дом. Но все никак не могу взглядом оторваться от дерева. Оно молчит, молчат и птицы. Братец, этот маленький бес знает истину: никто не станет меня любить.

Часовщик

Лис вернулся. Никто не ждал, не гадал; и вот он здесь. Воскресший, явился к нам из-под земли. Я стоял в саду, у дерева; когда они с Леди зашли через калитку. Ее лицо так ясно светилось от счастья; украшенное кристалликами дождевой воды. Мне и не снилось никогда, что Леди может быть настолько красивой. Когда ее лицо озарила улыбка; младенческая, бездумная. Серые, туманные глаза горели синим пламенем; в них я увидел столько силы, столько смелости. Я знал; о, Леди будет готова ходить самыми дремучими тропами, самыми черными лесами, самыми непролазными горами; только бы найти его. Лиса. И вот он здесь! Он стоит рядом с ней, умытый грозами, дождями; он был спасен. Это все она, она ходила лабиринтами дворов, она бродила вдоль серых, асфальтовых улиц чужого города; перед ней расступались и люди, и земля; и небо готово было преклонить колено. Потому что Леди любила его, и готова была вернуть ценой собственной жизни.

Я увидел это сам; в тот миг, когда они зашли в дверь. Вот мы обступили их со всех сторон. Вот Сапфир тянет руки, вот что-то говорит Голубка. И Кот, счастливый, что вернулся его побратим. А я стоял там, покосившись от холода. Дождевая вода не радовала своим солнечным блеском, не тешили меня облака-лошадки или серебристая радуга в лужах. Мне было холодно, а сердце мое стремительно дрожало в груди, словно готовое разорваться в клочья. Нет, не буду плакать. Я лучше отвернусь сейчас в сторону, а слезу бегло вытру рукавом. Поправлю волосы ладонью, как делаю всегда. Сейчас, мне бы только на миг отвернутся; не хочу видеть, как Леди с Лисом стоят вместе, держась за руки. Вон, у старого дуба, скопилась лужа, у самых корней. Вот блестят росы на солнце, вот зеленеет трава на лужайке. Птица села на ветке дерева, смотрят глаза-бусинки. Но вот я вздыхаю, побольше бы воздуха набрать, и оборачиваюсь. Я, кажется, проглотил кусочек ветра; это он теперь блуждает в ребрах, это он бьется с надрывом изнутри. От чего еще мне может быть так больно?

Я жмурюсь от солнца, отмахиваюсь от дождевых капель.

– Ну что же Лис, с возвращением, – говорю, с улыбкой. Но голос предательски дрожит, а лицо исказила горькая черта. И Лис это заметил, но ничего не сказал, только пожал руку в ответ. Хитро глаза сощурив, присматривается ко мне. Угадать, что ли, пытается, от чего мне так паршиво на душе. На меня напал приступ какого-то мрачного, что ли, веселья. Я смеюсь, его по плечу хлопаю.

– Ты и из мертвых вернешься, правда? – говорю, и досада в голосе слышна сильнее, чем мне того хотелось бы.

Лис задумался. Этот бледный, тощий, молчаливый леший. Длинноволосых, неопрятный. От него всегда пахнет влажным, сосновым лесом; куда бы он ни ходил. Слегка рыжий, с парой веснушек на щеках; сутулый и зажатый, будто меня боится. Ну как его можно ненавидеть? Я так хочу, я так к этому стремлюсь; но не могу. Сердце говорит, нельзя. Так и умру от своей боли: молча. Лишь бы ее не расстроить. А она, вновь сбежала. Помрачнела в миг, как только Лиса обступили другие. Не хочет его ни с кем делить, вот и ушла от нас, спряталась в терниях.

Я смотрю на черные косы, не ее бледные руки вдалеке.

– Прошу, только не злись на меня, – шепчет он, виновато, – Я знаю, как поступить правильно, ты можешь мне верить.

Его слова меня в миг пристыдили. Как же можно, быть таким хорошим? Таким правильным; которого все будут любить! Нет, я так не могу; ни стану любить я это ваше добро. Кому оно такое надобно?

– Не понимаю, о чем ты говоришь, – сердито говорю в ответ. Но к щекам уже поднялся жар, удушливой волной сомкнулся на шее. Дерет, больно, колюче; в самом горле. Что-то влажное подступило к глазам, их заволокла пелена.

Еще и плакать при нем? Ну уж нет, до такого я не опущусь. Мало того, что он украл мою любовь, так теперь он еще узрит мою слабость перед ней? Ну нет! Я отвернулся, сцепив зубы. Изнутри меня распирал гнев; так и видел, как он этот красный зверь, проснувшись, потянулся изнутри. И все мое тело разом зажглось, и исчезло на его красном языке, на огненной гриве. Он раскручивается, он заполняет все внутри; как алые волны, одна за одной скользят по коже. Это огненное море, и его раскаленный песок; сомкнулись в адскую бездну. Я стоял, покосившись на лужайке, а небо вновь затянули серые тучи. Руки мои были сцеплены, челюсти сжаты. Всем своим существом я изогнулся, уменьшился в формах; до камешка, может. Ветер становится все сильнее. Он срывает листья с деревьев, и меня хочет сорвать тоже. Унести в свои зыбкие, грозовые края. И вот, волна вырвалась наружу; и щеки обожгли струи раскаленных вод. Может, мои слезы были в тот момент огненные.

– Вернемся в дом, – сказал Лис, так тихо, – Мне нужно рассказать кое-что важное. Про тебя, про остальных. Кто мы такие, на самом деле.

Рукой, он касается моего плеча. Этот жест такой названный, такой странный. Я вздрагиваю от него, словно меня обожгли настоящим огнем. От него я еще более сжимаюсь цепко, еще более отхожу в сторону, пошатнувшись. Но эти пальцы что-то украли, ловко вытащили из-под сердца. Кольца огненного моря свернулись, упав на дно. Гнев отступил. Дышать стало легче; но новый воздух обжег холодом. Все до предела раскаленное, такое горячее, ушло. Во мне осталась только легкая пустота, только дождевая дымка и серебристые капли росы. Холодно, свежо. Спокойно...

Я снова посмотрел на Лиса. Он стоял в стороне, такой же неприступный. Молчал, буравя взглядом зеленых, болотистых глаз. В них танцует ветер, и дождь, и росистые травы. Все, что попадает в эти глаза – легко тает. И в них остается. Но долго смотреть страшно, невыносимо. Я не хочу помнить, о том, что он помог мне.

– Идем, – тихо, безжизненно ответил я.

В комнате сухо, и темно. Хозяева ушли, и не вернутся больше никогда. Серый свет проникает сквозь окна, что старик местами забил досками. Разрозненный луч, сплетенный из вечернего сумрака, блуждал по комнате. Нам казалось, что дом погрузился под воду. В пузыри серого, бурлящего моря. Что мимо окон проплывают водоросли и стаи карасей, что вот-вот волны накипят и разобьют стекла. Но это был только тихий, седой вечер; только иссиня-холодное облачное небо. Это зеленоватые молнии плыли над окнами, это капли дождя стекали из ржавых труб. Ничего из этого не было. Мое море, оно мне только приснилось.

Я сидел у одной из стен, закрыв глаза. Пусть серый, густой сумрак; пусть черный закат увлечет меня за собой. Я хочу послушать тишину, и как она пузыриться нежно в дома. Как она заливает стены, как объятья теплых, синих вод. Растения на подоконниках казались спинами черных, морских чудовищ. Они восстанут из своего узкого круга, как только небо навсегда затянет ночь. Пока, можно было не бояться. Ослабленный дождем, я не в силах бороться с призраками. Мне вспомнится наша школа, и чистая постель, и обед на столе. Морщинистые руки фрау Агаты, и добрая улыбка Эйрин. Я вспомню и про Элоизу, что сидела в кресле за шитьем, и пела. Ее глубокий, бархатный голос, и старая детская песенка. Так игриво ласкают мне слух, проникая внутрь. Льются, как тягучие волны меда...И вот я вижу, Эли, сидящую передо мной в кресле. Блеклое, голубое платьице; иглы в руках. А лицо спрятано локонами светлых, золотистых волос. Вот она поднимает взгляд, и я в предвкушении, увидеть ее синие глаза; что всегда смотрели так любящее. Но вместо них, на меня смотрят только призрачные дыры, пустые глазницы. Миг, и я кричу. Просыпаюсь от наваждения. Все смотрят на меня, испуганно. А дождь вновь усилился, сверкает фиолетовым закатом грозовое небо.

– Я что, все проспал? – лениво протираю глаза. Все эти долгие, затянутые дни меня утомили. А эти чувства; эти лихие чувства скоро сведут меня с ума.

Леди сидит в углу комнаты, сонная и печальная. Болотный, зеленый огонь молний отобразился в этих глазах. Лунные грезы, черные кошки, что вечно переходят дорогу. Мне от них – некуда не деться. Хорошо, что для них, я только случайное пятно света. Слишком размытое, чтобы долго сосредоточить на нем взгляд.

Нет, лучше не буду о ней думать. К чему понапрасну резать сердце? Вон, Лис сидит в центре комнаты, на старом ковре. Серый свет огибает его спину, волною расплываясь по комнате. Он сидит, все темнея в сумерках, как наш черный атаман. Кот в сапогах, с окровавленной шпагой; в какие темные дебри завела тебя судьба?

– Я хотел бы кое-что вам рассказать , – заговорщически прошептал он. Будь проклят Лис, и его таинственная манера говорить, – Как вы уже догадались, Эйрин мертва.

Мы и вправду уже знали это. Необъяснимо, но я чувствовал, что ее уже с нами нет. Как только мы выбежали с каюты. Тем не менее, по комнате пронесся взволнованный вздох. Сапфир, что печально смотрела на течение дождевых капель, едва не упала с подоконника.

– Это нечестно! Она была такой хорошей... – жалостно кричит она.

– Знаю, – вздыхает Лис. Перед ним лежит черная, кожаная сумка; принадлежавшая Эйрин, – Она думала обо всех нас, хотела, чтобы с вами узнали правду.

– Правду? Какую правду? – перебивает Сапфир.

– О том, что за сила нас породила, – Лис говорит так тихо, но от его голоса кожу осыпает мурашками. Он говорит так, словно мы чудовища, словно мы порождения некого Дьявола.

– Да здесь же и так все ясно! – протестует Голубка, – Мы: это маленькие, хищные фейри. Они отловили нас всех в лесу, и закрыли в школе! Чтобы пытать и мучить...

– Ах, значит «пытать и мучить»! – кричит Сапфир, – А раньше, ты мне другое говорила; что нет, и не может в мире быть никого добрее! Как же так вышло? Когда это твои любимые учителя вдруг стали тебя мучить?

Голубка поспешно отвернулась, прикусив губу. Взгляд у нее был такой злобный, что меня словно самого огрела молния.

Лис посмотрел то на одну, то на другую девушку. С тех самых пор, как Сапфир ранили на занятиях, между двумя подругами словно пробежала кошка.

– У каждого из нас было время, переосмыслить случившееся, – говорит он, – Не нужно из-за этого ссориться.

Он пристально смотрел за Голубкой, что будто бы совсем извилась. Дикая, лесная девочка «фейри», сидела раздирая себе кожу на руках. Она выглядела так, словно любое слово могло вынудить ее броситься на кого-то из нас. Шипящая, свирепая; как загнанный зверь.

– А ты чего смотришь? – шипит она.

Я с опаской отодвинулся подальше.

– Прошу, перестань, – прошептал Лис, для нее одной. Она еще немного покосилась на него, нахмурившись; но смолчала. Мне показалось, между этими двумя имелась тайна. А секреты Лиса не сулят ничего хорошего, это нам известно, – Всем пришлось не легко.

На время воцарилось молчание. Леди пусто глядела перед собой, играя с рваными кружевами на платье. Сапфир постукивала пальцами по стеклу, пытаясь поймать капли дождя. Голубка выполнила просьбу, прекратив злиться. Она сидела, подобрав юбки, думала, о чем-то своем. Кот как обычно стремился быть ближе к Лису, словно к очагу домашнего пламени. Я сидел с другой стороны, на ржавых прутьях кровати.

– Может, вернемся к делу? – говорю, прокашлявшись.

Лис слабо подводит голову, думает. Затем достает из сумки старую папку с документами. Желтая, заклеенная скотчем, перевязанная одной только красной ниткой. Все придвигаются ближе, посмотреть, что же скрывается внутри. Лис шуршит бумагами, и принимается каждому раздавать по листу. Когда очередь доходит и до меня, понимаю, что это досье. Пару исписанных неразборчивым очерком листов, сцепленных одной только скрепкой. На первом, в углу прикреплена фотокарточка. Мое фото, сделанное наверно, пару лет назад. держать в руках эти документы, кажется чем-то опасным. Будто я взял, и вопреки словам взрослых, нарушил правила. Руки дрожат, а лоб покрывается испариной пота. Я не могу, не могу так просто взять и прочесть свою историю. Мой наставник, что за все время он мог обо мне сказать? Был ли я вообще чем-то дельным? Годился ли для какой цели? Все время, я слышал только обратное. Но вот, дрогнула рука; развернув страницы. Нет, я наберусь смелости, я прочту опись всей своей жизни.

«Часовщик. Так мы зовем второго парня. Прорицатель, пророк, заклинатель – все эти имена сгодятся. Я всегда говорил, что он способен на большее! Его элемент – Время. Это его область влияния; Часовщик способен предсказывать ближайшее будущее, в основном, не отдавая себе в том отчета. Его способность – не контролируема. Если он уловил что-то в пространстве, совершенно нечаянно, тогда он сможет об этом сказать. Я давно считаю, что его способности остаются на примитивном уровне, и никто не желает их развивать. Часовщик и вправду способен предсказывать только ближайшие события; часто в считанные секунды. Если мы сможем развернуть его сознание и дальше – тогда сможем получать информацию глубже, качественнее, дальше в будущее. И так же само, мы сможем и завернуть его назад, в прошлое; что равносильно. Пока что, качество Часовщика является уместным только на поле боя; где счет идет на секунды. Там, он сможет указать нам на ближайшие действия противника; и просчитать ход битвы. В целом же, я думаю, нам стоит научить его смотреть и дальше. Тогда ценность от знания, от возможности изменить нашу стратегию и в следствии, весь исход событий; неизмерима.

Филин».

Подумать только, он и вправду рассчитывал на меня! Думал, и от меня выйдет какой-то толк...А я мог бы? И вправду, развернуть свое сознание вдаль, в высь: в будущность? Мог бы помочь, хоть одному живому существу, своим этим знанием? Теперь, наверное, мне не суждено узнать.

Оглядываясь по сторонам, и все уже спешат прочесть и свои истории. От их энтузиазма даже смешно. Со всех сторон слышатся возмущения, удивленные возгласы. Сапфир читает отрывок из своего досье:

– Они здесь пишут обо мне! Смотрите: «Мы зовем ее Сапфир. Она самая младшая из всех детей. Ее кодовый элемент, проходит под номером один. Свет». Бла-бла-бла, столько информации, и все какие-то научные термины! А, вот что-то интересное: «Мы пытались отследить ее поведение в естественной среде, но выводы не самые приятные. Сапфир не отличилась особыми умственными способностями, как и видимыми талантами. Она слишком не внимательна и неусидчива; напрочь не склонна к прорицанию, спиритизму или любого рода магическим способностям». Ах, значит так? Не склонна к прорицанию! Я вам что, ведьма!? «Единственное качество, которым может быть полезна Сапфир, это особая восприимчивость к энергетике». Ну спасибо!

Она рассерженно сцепила руки, отбросив подальше досье.

– Послушайте мое, – говорит Леди, – «Старшая из девушек. Она наш третий элемент; Медиана. Граница жизни и смерти.

Волосы темные. Глаза серые. Слишком высокая на свой возраст; почти сто семьдесят сантиметров. Весом в шестьдесят килограмм. С виду, совершенно обычная, не примечательная. Держится ото всех в стороне, молчаливая и замкнутая. Поддерживает близкий контакт только с Часовщиком, но...», – на миг Леди замолкла. Щеки ее залил румянец, и она продолжила читать, скрипя зубами, – ...Не имеет с ним романтической связи».

Я только посмеялся над этими строчками, поспешно отвернувшись.

– Здесь сказано, – неуверенно начинает Кот, – Что меня они считают шестым элементом. Они называют его «Знание».

– И? – не унимается Сапфир.

Кот смял бумаги, вчитывается внимательно.

– «Кот маленький, низкий. Метр шестьдесят, весом едва сорок пять. Волосы светлые, глаза голубые. По характеру он очень робок, застенчив, всегда молчит. Порой над ним смеются, но он не имеет ничего против. Слишком он мягок».

Он резко замолкает. Очевидно, прочитанное не делает ему чести.

– Меня они назвали оборотнем, послушайте, – говорит Голубка, – «Девочка с необычными способностями. Она может изменять собственную форму тела! Это принцип оборотничества, метаморфозы. Это пятый элемент; как ни странно, его мы зовем тьмой». С какой это стати, я вдруг, и тьма?

– Ну ты же сама говорила, что мы все, это злобные фейри, – отвечаю я, раздраженно.

Она покосилась, смотрит внимательно.

– А ты почему свое не читаешь? Что у тебя там написано?

Я отвернулся, стараясь избегать ее взгляда. Как на зло, на меня теперь заинтересованно смотрели и остальные.

– Я не хочу читать это вслух! –шиплю я, и только.

В этом досье одни только планы на меня. Ни настоящего имени, ни даты рождения, ни город, откуда я родом. «...ценность от знания, от возможности изменить нашу стратегию и в следствии, весь исход событий; неизмерима». Вот и все. Вся польза моего существования.

– Что, там что-то обидное? – не унимается Сапфир.

– Сказал же, не хочу это читать! – говорю я резче, чем мне хотелось бы.

Я бросил досье на пол.

– Мне нечем похвастаться перед вами. Мои способности слишком ущербные, и в этом клочке бумаги, должно быть, изложена вся их суть...

Мне становится еще более тошно от себя.

– Они дали нам клички, как собакам; они держали нас взаперти столько лет. И кроме этого, у нас нет более ничего. Никому больше, мы не нужны...Я знал это, знал. Потому мне было так страшно уйти. Так что же теперь? Голодная смерть?

Я прислонился к стене, замолчав. Все накипевшее, такое тяжелое и болезненное начало выливаться наружу; как взмахом волны. Все заметно помрачнели, выпустив досье из рук. Леди смотрела на меня, внимательно.

– И все-таки, мы предпочли смерть, несвободе, – говорит Лис, – Мы больше не принадлежим этому миру. Смерти, оружия, пыток. Миру взрослых, миру людей в черных одеждах. Мы сможем придумать что-то свое; новый мир. Только для нас.

Я только хмыкнул.

– Придумать мы сможем! Но жить то нам, негде.

Это была страшная истина, которая вновь пронеслась над комнатой пылающей волной, всех взбудоражив. Ведь мы теперь бездомные, бродяги; которым нечего есть.

– Я что-то придумаю, – решительно говорит Лис, после недолгих раздумий, – По моей вине мы лишились дома. Но я подарю вам новую, другую жизнь.

Его слова, как тихое журчание воды, или шелест листьев, подействовали на всех успокаивающе. Как всегда. Но мне уже надоело эти игры в сказочного крысолова, в заклинателя змей. Не нужен мне его лихой, временный покой.

– Мне интересно, куда приведут нас дальше твои помысли, – с насмешкой говорю я, – Хорошо, если куда-то помимо могилы.

Лис улыбается.

– Я знаю, что виноват. Но там нам, оставаться было нельзя.

Все согласно закивали, зашептали; и я смолчал. Смолчал о том, что там, мы могли кому-то помочь. Пусть и ценой собственной жизни. Внешний мир для меня, теперь все равно что мир разбитых кораблей. А школа, изживший себя мираж. Я жаждал свободы, любви, подвига; но только сейчас понял, что имел это все, и потерял. Лис меня не обманет, мне не видать другой жизни. Любовь обошла меня стороной, но одно еще есть. Я могу помочь. Правда могу. Но еще не знаю, как.

Я загибаю страницы, долго смотрю на собственное досье. Наставник всегда считал мои способности заурядными, по сравнению с другими. Поднимаю взгляд, кошусь на всех присутствующих. Мы все были зажаты в этом огненном кольце; все мы – лишь шестеренки, мы крупицы смысла в общем океане. Что я, если не пылинка, не мошка, не клочок бумаги, исписанный чьим-то случайным очерком? Но и мои пророчества могли быть ценными. Нас всех связала вместе, нас объединяла общая цель. Чужая, и все же цель. Все мы – звенья одной цепи, что опоясала всю землю. Мы, это только одна часть общего, черного круга.

Я смотрю на детские, такие светлые лица всех остальных. И мне кажется; они сами не до конца понимают, в чем наше предназначение. В чем наша миссия. Лис ее отнял. Он перечеркнул все, когда поведал нам об убийстве. Зачем же, зачем он сделал это...Зачем отнял то, единственное, ради чего я мог бы быть полезен?

Но Лис не признает своей ошибки. Как бы он мог? Это всевидящий призрак, порождение лесной глухоты. А ведь он тоже ни прочел ни строчки из своего досье. Видимо, там нечем похвастаться.

– Каким представлен твой элемент? – спрашиваю я, подозрительно.

– Смерть.

Чего еще было ожидать? Я понимающе киваю.

– У меня написано; «Время».

Это было довольно странное слово, чтобы описать им стихию моих талантов. Время, это цикл. Это первые, желтые крокусы в запорошенной снегом, мерзлой траве. Рыжеватые качаны дозревшей кукурузы летом; сухие, желтые поля. Время, все начинает и все заканчивает. Каждая секунда есть первой и последней; каждый миг рождается внутри призрачного, мыльного пузыря. Он раздувается; и вот, одна из стрел бьет в стеклянный циферблат. Круг разворачивается; и скручивается вновь, спиралью. Во времени цветут сады, рождаются дети и кипит вода под крышкой кастрюли; это что-то вечное, эфемерное. Я, всего лишь черта на циферблате, стрелка ударится об меня и полетит, дальше кругом. Черным, черным кругом...

Все молчат, будто испугавшись самого слова, «время». Раньше, дома, это никогда не имело значения. Мы знали, что оно существовало; но оно никогда не затрагивало наших судеб. Только наш дневной порядок; только смена солнца и луны в небе; только новая осень, новые дождь и снег, хризантемы в снежных клумбах. Все одно. Почему вдруг это слово – и оно всецело мое? Время.

– Что значат эти ваши элементы!?Я одна никак не пойму? – спрашивает Сапфир, ко всеобщему облегчению.

– «Элемент» – значит часть чего-то одного, целого, – рассуждает Кот, – Значит вместе мы: представляем единую силу, важную для них.

– Что это за сила такая, что состоит из Тьмы, Смерти, и тому подобного?

– Об этом, я и хотел вам рассказать, – голос Лиса звучит тихо, приглушенно; он обладает странной магией в водных тенях комнаты. Лис развернул перед собой синий блокнот, изрисованный белыми цветами, – Это дневник самой Эйрин.

Я невольно затаил дыхание. То, что могло показаться всего лишь девичьим блокнотом, на деле предстало перед нами древней реликвией, книгой, исполненной кровавых тайн; каждая страница которой могла таить в себе вечный мрак, как и сакральные истины. В ней таилось дыхание жизни, в ней еще теплилось присутствие такой знакомой, но навсегда ушедшей девушки. И каждый белый цветок на обложке, выведенный тонкой рукой, служил воспоминанием, о ней самой. Эйрин.

Лис читает:

– «Шестое мая. День выдался слишком жарким, словно на дворе – самый разгар лета. В комнатах душно, несмотря на открытые окна. Но вечер во дворе, среди темнеющих стволов сосен; несказанно меня пугает. Я боюсь оставаться в этих лесах одна, а когда наступает ночь, мне страшно даже выйти с дому. Агата сидит на крыльце, с фонарем; ее не пугают сказки о призраках и лесных фейри. Ей нравится слушать, как поют цикады в саду. А я предпочитаю вечерний покой, в своей спальне.

С самого дня, как я приехала в закрытую школу, мне кажется, будто кто-то смотрит за мной. Наблюдает из-за деревьев; что-то дикое, древнее. Что было в этих лесах задолго, как сюда ступила нога человека. Ученых...Нет, в этих чащах, в этих горах и пещерах есть нечто незримое, что внимательно слушает, пристально следит за нами. Быть может, лес, сам по себе; и есть живое существо, думающее, чувствующее. Было легче зимой, когда я только приехала; от леса были видны одни только голые деревья, одни мерзлые ветви. Тихий, серый, железный лес. Он молчал мне в ответ; он дышал только смертью, отсутствием жизни; он пах холодом и скрипел метелью. Только волчий вой ночами, только крик диких, черных ворон. Они оставляли тропинку из своих следов; маленьких лапок, под моими окнами. Волки ходили вдоль ворот, силясь прорваться в дом. Тогда, мне показалось; лес ждет меня. Но он звал тихо, еле слышно.

Теперь, природа проснулась. Солнце налилось светом, трава влажной росой, и в сухом устье ручья зажурчала вода. Качается тростник на ветру, поет шелестом листва. Я люблю спрятаться у речного камня, среди скучающих берез. Они мне говорят свои молитвы, а я уношу их в дом. Вода лечит, а ветер учит меня заново дышать. Не знаю, что происходит со мной в этом месте. В нем живет древняя, забытая магия предков, в нем лес умирает и рождается заново. Я люблю так сидеть, рисовать водою на камне. И в такие моменты мне кажется, что я жива только в устье ручья, в белом платье березы, в могучих ветвях ясеня...Я учусь слышать, думать лесом; мои чувства пускать золою на ветру, мой голос становится волчьей песнью. Я пишу эти строки, глядя в темноту за окном. В дикие, животные глаза лесного мрака, в полчище черных, кривых сосен. Я теряю себя в этом месте; я дичаю, изменяю свою прежнюю память. Вся моя жизнь вне этого места стала только прахом. Ночь закончится, прахом обернется и страх. Наступит новый день, и я сбегу, в ручьи, в затоки горных рек. Однажды, я уйду навсегда, чтобы самой стать рекой. А пока, эта сила крепнет, дичает во мне. Когда я прийду на свой камень, она будет ждать меня там. Не волчица, не женщина; нечто большее. Живое, родное, и нелюдимое – я не знаю кто она, эта ведьма леса, но она бережет мое сердце».

Он закончил чтения. Многозначительно осмотрел всех нас.

– Эйрин сходила с ума от одиночества, в наших нелюдимых краях, – говорю свое впечатление. Бедная девушка, приехав работать; потеряла рассудок в темнице лесов и скалистых гор, где не ступала нога человека. Один, неизменный пейзаж, вечный лабиринт долгих елей, замкнутое королевство одиноких сосен. Никого, и ничего. Только ехидный шепот ветвей, только дикарский нрав окружавших ее людей. Только птичий крик, только те же тропы, что водят по кругу. Не спастись, не выбраться из заворошенного туманами леса. А может, и не лес это вовсе, а прожорливое днище бездны; ледяное озеро в преисподней.

– Бедная Эйрин! Как же ей, наверное, было грустно, а мы и не замечали, – говорит Сапфир.

– Это она нам была нянькой, а не наоборот, – снова сердитый шепот Голубки. Как же унять этот ее злобный нрав?

– Мне казалось, она скучает по дому, – сознается Кот, – Я слышал это не раз, когда проходил мимо. Одна только мысль, но столько боли.

– И мне доводилось это слышать, – говорит Лис, – Эйрин хранила в своем сердце тоску, а я едва мог чем-то помочь. Мне жаль...

– Ты не виноват! Это все это проклятое место! – возражает Леди, из своего дальнего угла, – Эли погибла, а Эйрин сошла с ума.

Лис только слабо улыбнулся, посмотрев на Леди. Не хочу на них глядеть, что толку? Лучше сосчитать ржавые пружины, или клочья пыли на полу...Всяко будет интересней, чем их детские игры!

– Это лишь один фрагмент, из того, что я хотел вам прочесть. Дальше, будет хуже, – сказал Лис, прежде чем продолжить, – «Девятое июня. Лето давно в самом разгаре, беспощадно палит солнце. С каждым днем я чувствую себя все более чужой, дикой самой себе. Там, где мной руководил моральный долг, мой рассудок; все начисто заменил инстинкт. Природа побуждает во мне неизведанные чувства, которые теперь завладели мной всецело. Раньше, я была всего лишь гувернанткой для этих шестерых детей. Мои будничные тревоги, мои заботы и переживания; переросли в нечто иное, сугубо материнское. Я полюбила их всех, сперва одной своей мыслью, своими суждениями. Они казались мне прекрасными: такими живыми, необузданными, дикими, и в меру опасными. Детьми, оторванными от цивилизации, в тихом лоне сельской жизни; окруженными буйными силами природы. В них мне мерещилась не только красота, не только сила, но любовь. Я была готова любить их всех, безвозмездно. Мое сердце сгорало дотла от такой любви; никогда, никогда я не знала, что могу быть на нее способной. Но когда мы бегали в лесу, играя в стаю дикарей, или когда спали на береге ручья, укрывшись папоротником. Когда слушали поздним вечером трель соловья, в саду, и гуляли болотистым берегом реки. Лес открывался нам своими тайниками; изрисованными крыльями бабочек, над водою; камнем, что зовут куриной лапкой, сквозь которое просвещается солнце; желтыми спинками ужей в траве, уханьем старой совы, темным дуплом в ясене, песнями лягушачьего хора над вечерними прудами. Белыми лицами кувшинок, птичьими трелями и каплями росы на тонких паутинах. Мы были вместе, так счастливы, так едины. Мы принадлежали лесу, всецело; а он принадлежал нам. Они были моими детьми, по-настоящему. А я была их единственной в мире матерью; и вскоре приняла это за истину. Так должно было стать; природа окрестила меня ей. В миг, мне казалось; я была уже очень старой, когда смотрела, как они играют на лужайке. Но когда меня увлекали их песни у костра, их хороводы и танцы; я вновь смеялась, я была одной из них, очень юной, совсем девочкой. Я могла быть любой, и могла не быть вообще; растворится в тенях от деревьев и смотреть на них издалека. Но сходя с ума от одиночества, я отдала ей свою душу, я повиновалась исполнять волю этой женщины. Ночного призрака, в белом одеянии; что приходит неслышно, во снах и в солнечный день. Ее взгляд я ловила на поверхности зеркал, в блеске воды и шелесте сосен. А чаще всего, в своих собственных глазах. Она была уже внутри»

– Мамочки! – вскрикнула Сапфир, когда Лис закончил рассказ, – Какая жуть!

– Выходит, Эйрин была одержима? – голос Леди, в темноте, – Как мы сразу не догадались, с ней же явно было что-то не так!

– А я вам говорила, что мы злые, лесные чудовища, – не унимается Голубка, – Дикари, подлые эльфы. А вы мне не верили!

– Одного только не понимаю, – бормочет Кот, – Кого же она называет нашей истинной «матерью?». Чью волю волю воплощает Эйрин?

– У меня как раз есть ответ, – Лис достает из новой пачки документов листок, – Посмотрите.

Мы все собрались в круг, поглядеть, что же за новые сведения таит в себе эта запись. Но это было рисунок, всего лишь. Схематический, строго выверенный в пропорциях, начерченный рукой умелого геометра. Туловище женщины; голова, конечности. Но это не был строго художественный набросок, напротив; казалось, это был целый архитектурный план.

Рисунок был поделен на шесть схем; шесть частей тела. Каждая обозначалась гектограммой, внутри которой были вписаны числа и слова на латыни. От этого чертежа веяло мистикой, чем-то тайным, оккультным.

– Шестеро сфер, шестеро элементов.. – прошептал я.

Черные, нарисованные глаза женщины казались пустыми глазницами, дырами. Ее волосы были изображены длинными, а над головой был странный убор; напоминающий круг в полумесяце. Сверху, над чертежом находилась надпись: «Körper der Mutter».

– Тело матери, – прочел я, зловеще, – Что они имели в виду?

– Думаю, Матерь в их понимании, это некое незримое существо, – Лис смотрит на рисунок, не отводя взгляд. Он словно манит его, больше

прочих, – Мистическая сила, которая создала нас. Среди вещей Эйрин я нашел не так много записей, сделанных учеными. Все, что нам остается, это воспоминания самой Эйрин.

– Матерь, должно быть, это злой, болотный дух. Я часто слышала раньше, как он воет по ночам. И мне все мерещилось его белое лицо, в отражении зеркала... – шепчет Голубка.

– Все ты врешь! Надоели твои эти детские сказочки, – нахмурилась Леди, – Ты повторила то, что записано в дневнике!

– А вот и нет! – вскочила с места сердитая Голубка, – Я все видела, видела...Как она стояла; седая женщина, за окном. Пока я на кухне сидела, всеми вами оставленная, она меня караулила в саду! Чтобы, наверное, украсть; утащить собой в лес...Ай!

Голубка кричит, когда Леди больно щипает ее за руку.

– Лгунья! Как тебе самой не стыдно!

Покраснев, и тяжело дыша, как рассерженный мул, Голубка вернулась на место.

– Ей всюду мерещатся химеры! – возмущается Сапфир, – А мне вот кажется, что Матерь – это добрый ангел, призванный нас защитить!

– Думаю, Матерь – это метафизическая концепция. Наш коллективный разум; может быть... – мнение Кота.

– Это всего лишь вымысел! – говорю я, – Матерь, это то, как они пытались объяснить наше происхождение; суть наших сил. Конечно, приятнее думать, что это происки злого духа!

– Думаю, вы все ошибаетесь, – улыбается Лис, и смотрит на каждого в комнате. Слабо мигают глаза-светлячки, наполняя комнату текущим, зеленым сумраком, – Эйрин права. Матерь – ничто иное, как воплощение самой дикой природы. Это та сила, что завладела Эйрин, «свела с ума». На деле же, всего лишь показала Эйрин ее истинную сущность.

– Как это понимать, сама природа? – морщусь я, – Неужели ты считаешь, что нас породили деревья, горы и ручьи?

Лис смеется, тихо.

– Не совсем. То, что ты говоришь – всего лишь твердая оболочка. Но за ней кроется нечто глубже, что наделяет природу самой жизнью. Тихий волчий шаг, древесные смолы, течения реки. Беспрерывное движение, дыхание самой земли. Она древняя, как мир; и все же, вечно молода. Она в каждом деревце, в каждом листике, в птичьих когтях. В звериных следах, в затопленных лужах, мшистом камне...Ее взор проникает во все щели, а птицы доносят ей вести из нашего мира. Я и сам с ней знаком; с Матерью. Это ее тихий, нежный голос зовет меня в лес. Его можно сравнить только с музыкой реки, или воздушным свистом флейт. Но когда она зовет – я откликаюсь. Потому что другой матери, у меня нет.

– Теперь все ясно, – тихо шепчет Сапфир, – Почему ты такой. Почему мы все такие. Дикие, и не от мира сего. Наш дом – раздолье полей, и каменистые ущелья. Темный, древесный склеп и колючие овраги. Кусты диких ягод, цветочные лужайки. Миры эльфов, и речных нимф. Теперь я тоже это знаю – что за сила живет во мне. То, что они назвали светом; это не ток, что бежит по проводам. Это солнечный луч в блеске воды; это искры диких костров и молния, ударившая в ясень. Пусть я ребенок, а сегодня, я вновь стала мудрее. Больше не видать мне этих детских забот, и ребяческого смеха; теперь я чувствую этот огонь в груди. Это она вдохнула его внутрь, и оставила меня, немощной ходить на земле. Смотреть в пустые лица – и знать, что где-то там, вдалеке; в доме бурь, в ночном полотне неба; я рождена гореть, вновь и вновь. Огонь в моем сердце – уже не молод; он древний старик, а я по его руку, совсем уж старуха.

– Теперь я тоже это знаю, – говорит Голубка, – Вы не считаетесь с моим словом, но черный дух уже прошел вновь найденной тропой, в мои руки. У него длинный, хвост; грязные лапы и колючие когти. Он не прирученный, и слишком дик. Ступил сквозь поля, прошел через топи; и вот он здесь, в моем сердце. Скалит зубами, воет под луной; словно волк. Они назвали мою стихию, мое тело: тьмой. Самим сердцем ночи. Мой дух согласно кивает, облизывая грязную лапу. Мы танцуем с ним у старого древа, на самих его корнях; а может, это кости кругом разбросаны. Скрипнули ветви, из дерева вышла белая женщина. Или прекрасная, белая сова. Крикнула три раза, погасла в темноте. И лес замолк, в нем не осталось жизни. Только мгла.

– Ночь грядет; за окном темнеет, – говорит Кот, – Вы пугаете меня своими странными видениями. Но и я кое-что видел, краем глаза, по ту сторону обычных наших жизней. Как пузырится вода в ручье, бежит стремительный поток горных рек. Белое облако, ехидный туман; летает над водою. Тянет ко мне свои серебряные руки – все ветры надувает своим ртом; в нем каждая мысль, каждое слово и шаг человека; все навеки осталось, под коркой льда. Исчезло в белом тумане, чтобы однажды выплыть вновь на поверхность дня, а пока он будет летать вдоль реки; а я слышать, как он шепчет. Туман, таким передо мной предстал этот дух.

– Послушайте и вы меня, – говорю, – Отгоните прочь свой детский кошмар, свой младенческий сон. Это вам только мерещится, в тенях промозглого вечера, за окном гроза; а в спальне гуляют призраки. Как вы можете быть так наивны? Верить сказкам Лиса, и на ходу сочинять свои. Вы верите, что Матерь – это живая природа, это женский мировой дух. Но послушайте меня; это только домыслы взрослых, их попытка объяснить нас с вами. Неужели вы думаете, мы порождение этого темного Бога? Но постойте, и я что-то вижу: там на полях, где уже скошена вся пшеница. В косых, закатных лучах настает жатва; земля сиротеет, стонет от боли. Вот прийдет снег, спрячет целомудренно голые почвы. Чтоб весной они потянулись от ленного сна, оделись в зеленые травы. Я вижу это, как ясный день; как сменяются времена года, как проходят они за минуты. И виноградные лозы, и красные осенние листья, и подснежники в снегу...Все исчезает за небосводом времени. Кажется, я вижу его самого; это старик в черном сутане, стоит в поле и колдует. Он слеп, веки его стянуты нитями; да, он не увидит нас с вами; махнет рукой – и мы тоже закончимся, навсегда. Это вы зовете духом?

– Вы зовете духами; свои жизненные силы. Те, что даровала вам Матерь, – говорит Леди, – Но я привыкла видеть их самое множество. Каким же предстанет передо мной собственный дух? Вот он, его стану звать Темным Братом! Он стоит сам; среди полчища самых различных сил! Здесь светловолосые ангелы, подняли грозно мечи; целый легион, разрезает воздух! Здесь и демоны, создания инфернальных миров. Есть здесь и те, что ужасно уродливы; скалят зубы, черные рты. Есть и те, что красивы безумно, на ангелов схожи. Ангелы – они все схожи лицом; а демон от демона разнится. Но мой дух, стоит где-то между. По колено в пылающей адской он бездне; но руки тянет в небесный простор. Сердце его – отдано тьме, в той черте где схлопывается мир, умирая. В той черте; где добро становится злом, а зло – самим благом. Там так черно, и так темно; что боюсь, ничего не развидеть. Остается только верить Темному, что он меня не предаст.

– Я вижу, вы верите моим словам, – вступает Лис, – Вы знаете, что есть на свете Матерь. Может, это только дикие силы природы; и она такая же мать всем волкам. Может, это и есть сама бездна, ее черное пламя. Может, это сила, породившая Бога. Матерь – Богиня. Но вы знаете, я с ней знаком; долго спал, как птенец; в гнездах лесов. Так долго, что впитал запах влажной почвы и листьев; речной ил оставил след на коже и лапы зверя извечные шрамы. Не пугайтесь, когда ночью иду лесной тропой; пусть вам и привидятся рога, и кости. Пусть мой дух соткан из звериных шкур и черепов; от сгоревших костров и горького дыма. Но он так же само близок; он также само среди вас. Черный, косматый; не зверь, и не человек. Что-то навсегда между; река, рожденная в устье реки. Его дикий, змеиный шепот; заклинателя. Его топот, его дикий рев; он все ведающий, но вечно ищущий. Лес – его дом, и дорога. Он смотрит на меня из неба ночи – черное, призрачное ничто; шагает между землей и звездами. Почва хрипит, а люди сладко спят; пусть увидев его, стали бы плакать. Он вечно голоден, он способен отнять все. Наводнением, пожаром ли, обрушенным валом. Песней, когтистой лапой исподтишка, или словом. Все его, и все ему предназначается. Все с него рождается, в нем все умрет, чтобы родится снова. Он все знает, и помнит; его лапой записана книга судеб. И наших с вами, они уже тоже записаны в ней.

Что-то ударилось об стекло. Мы все разом ахнули, сбежав в дальний угол комнаты. За окном была только ночь, только беспросветное черное полотно. Из темноты кто-то рвался к нам, внутрь; прочь от мертвого холода, в огонь живого дыхания. Мне вспомнилась история старика-сторожа, о пропавших хозяевах. Тех, что украла из дому когтистая лапа; люди в черных униформах. Неужели, там, в слепой глазу ночи, где воют беспрерывно бури; где царствуют туманы и дожди. С другого берега реки, ее мутного потока, населенного мертвыми. Неужели, они нашли дорогу домой? Летали над мокрой травой, стучали в окна. Холодно, темно; и так одиноко, так пусто в этой мертвой стране. Что это за пламя тлеет в домашнем очаге? Чья поступь лихая, шаг чужака; осквернил их покои? Ледяные струи воздуха стекают по позвонкам, сверху вниз. Страх накрывает медленной, прохладной волной; но затем хватает цепко, крепчает его пасть.

Звук повторился три раза. Что-то билось в окно, а вдалеке бушевали грозы. Но вот, наступил долгожданный момент тишины. Призрак ушел, путь ему в дом заказан. Я только выдохнул облегченно, как вдруг стекло треснуло. Мириады осколков разлетелись по сторонам, осыпав пол. Тогда, мы уже стали кричать. Дико, неистово, словно нас разом пронзали сотни игл, точенных секир, острых ножей. Детский кошмар восстал перед нами, он слился воедино из сгустков темноты. Но кто же это, пришел к нам? Кто этот ночной гость? Я осторожно выглянул из своего угла. Она лежала на полу, среди осколков стекла. Ее перья истекали кровью, и она отчаянно хлопала крыльями, будто силясь взлететь. При этом она издавала крик; истошный, мучительный. Предсмертный возглас. Птица; в бледном оперении. Кукушка, предсказательница людских судеб. Она еще раз вдрогнула в агонии, и затихла, навсегда.

Леди первая бросилась к птице, со слезами на глазах. Но Лис остановил ее; грубо схватившись за руку. Взгляд его был невидяще устремлен вниз, на птичью тушку; которая напоминала смесь крови и перьев, с одним изогнутым крылом. Дождь свободно затекал в пробитую в окне брешь, оставляя мокрые следы на ковре. А багряная кровь зловеще блестела, переливаясь на крупицах стекла. Это была сцена убийства, чьей-то жестокой расправы. Мне в миг стало тошно от такого зрелища, и я отвернулся.

– Бедная, бедная птичка! – чуть ли не плачет Сапфир, – За что мир так жесток к ней?

– Ветер сбил ее с пути, – печально говорит Кот, – Она заблудилась в темноте.

– Какое несчастье, – глухой, далекий голос Голубки.

Лис подходит ближе, не выпуская ладони Леди. Он нагнулся, провел пальцами по мокрым перьям. Поднес к лицу кровавые отпечаток, вдохнул его запах. Как обычно, ведет себя подозрительно. Он затаил дыхание, словно наслаждаясь запахом крови; как зверь, дикий волк в лесу. Когда Лис снова посмотрел на нас, взгляд его смутил меня более, чем эта сцена. Казалось, он был чем-то напуган. А этот леший никогда не боится.

– Это предупреждение, – шепчет он не своим, далеким голосом. Ночное небо ответило раскаленным ударом молнии вдалеке, и в комнату ворвался ветер.

Ночью я лежу в темноте, а все уже спят. Мне мерещатся птицы, залитые кровью, что силятся выцарапать мне глаза. Я лежу в своем углу, и все не могу перестать думать. О странных рассказах, о научных документах и мертвых птицах, что несут беду не своих изогнутых крыльях. Берег мертвых, туманные реки. Заблудшие призраки, и скрип ветвей в саду. Ничто не дает мне покоя. Но я держу в руках картосхему, я глажу углы страниц. Шесть сфер; шесть элементов. «Тело Матери». Пустые глаза сводят с ума, они увлекают в свои черные, неземные миры. Предлагают свои тайны, но не дают ответов. Молчаливая женщина, с нарисованной, химерной улыбкой; странно напоминавшей полумесяц. Река, под рекою.

Вдруг, я слышу чей-то шаг. Кто-то тихо вышел из комнаты. Может, мне это только снится? Но вот, черная тень прошла мимо, и исчезла в дверном проеме. Я полежал тогда еще немного, дрожа, как осиновый лист. Но вот, я смотрю на комнату; дождь прошел, и светлый луч луны освещает спящие, белые лица. Но одного не хватает, кто-то вышел за дверь. Леди. Сердце болезненно сжимается, стучит в груди, от страха. Нет, как я пущу ее одну? Во тьму, во двор; где стережет ее беда, принесенная на крыльях ночи. Я выбегаю следом, я огибаю пустые коридоры и сени; и вот мое лицо уже гладит холодный воздух. Белая, налитая луна танцует над одиноким, редким садом. Над шпилями домов, и оконных ставен; над углами покатых крыш. Луна царила над городом, и в узком квадрате сада.

Леди стояла у плетеня, серая, слившаяся со мглой. Ветер колышет черные волосы, а она застыла, как неживая. Как кукла, или ходящая во сне. Я пересек поляну, мокрый клевер под ногами; я бросился в заросли, к ней. Добежав, легко плеча касаюсь. Но она меня не слышит, ведь Леди спит...

Я подошел с другой стороны, смотрю в бледное, безжизненное лицо. Древо качает ветвями, скрипя, осыпает нас моросью. Сад, и поляна намокли; сверкают серебром росы. Небесная вода дышит свежестью, и деревья молчат. Леди смотрит на меня пустыми глазами, синими лунами; светящаяся в дымке рассеянного, лунного света. Девушка-мертвец, сомнамбула. Шевелит губами, говорит что-то сама себе. Я знаю, нельзя будить ее резко; потому я вновь касаюсь ее плеч.

– Леди, вернемся в дом, – прошу я, – Во дворе так холодно.

Она посмеялась, себе под нос. Вздрогнула, зашатала головой. Все белым, невидящим взглядом.

– Леди, вернемся, прошу... – нежно держу ее за руки, тормошу слегка. Но она не слышит, не признает меня. Поет свою мелодию, совсем тихо. То смеется, то говорит чужим звуком, похожим только на птичий щебет.

– Мир пройдет, пройдет и этот день, – говорит она, – Мир пройдет, от него останется только зловещая тень. Тени ходят кругом, не живые не мертвые. Водят хороводы, вокруг старого дерева. Дерево вечности, не знавшее предела. Почему оно растет сверху вниз? Я вижу девять его ветвей, девять корней, в самом лоне первозданной земли. Смотри, кто-то еще будет жить, когда прийдет смерть. Один, два воробушка; прыгают на самых корнях. Я была одна, а теперь нас стало трое...Я была одна, но теперь у меня есть вы.

Вдруг она распахнула глаза широко, словно чего-то испугалась. Меня от этого только больше страх берет.

– Что? Что случилось? – кричу нетерпеливо.

Она показывает пальцем за мою спину, на верхушку дерева. Первозданный, животный страх не дает мне сделать шагу. Что она там увидела?

Леди пошатнулась. Бледное лицо изукрасила струя алой крови, хлынувшей с носа.

– Они уже здесь, – прошептала она, прежде чем упасть. Я едва сумел поймать Леди, и она растаяла сном в моим руках. Прижимая ее к себе, я с надрывом оборачиваюсь. Низкие, черные ветки старого плетеня были пусты. Не о чем беспокоиться. Поднимаю голову выше, вслед за ее указанием. Они здесь. Стая птиц пленила ветви деревьев. Они были самыми разными; голубями, синицами, галками. Черными воронами, сороками, чайками. Древние совы, серенькие воробьи. Все собрались здесь. Они молчат, не издавая ни звука. Не слышно хлопот крыльев, скрежета когтей. Они только смотрят, пристально; черными глазами-пуговками. Как будто я, их старый, хороший друг.

– Пусть это будет только сон, – молил я, глядя на сотни пернатых существ, что пленили деревья вокруг, – Это сон.

Я несу Леди на руках; отступаю назад, в дом. Но не оборачиваюсь, не свожу взгляда с птиц. А они, не сводят взора с меня. Долгие минуты, царило молчание. Тишина поглотила все вокруг; не шелестела листва, не пел хор лягуашачий.. Только глухая, подводная немота. Живые не умеют так молчать. Я сделал последний шаг в дом, и ушел. Ни разу не вскрикнув, не пытаясь их прогнать. А они в свою очередь – оставались на местах, не издавая ни звука. Наблюдали. Самое странное, что когда я возвращаюсь в дом, когда укладываю Леди; и ложусь ко сну, то знаю. Птицы, никуда не улетят. Они все еще сидят на том дереве, не двигаясь. Ждут. Вот только, чего?

Голубка

Там кто-то есть, я точно знаю. Одна, гуляю в доме, и черный коридор извивается под моим взглядом, как страшная тень. Но я иду, сдавив дыхание, я не верю своим страхам! Все еще спят, небо только сереет вдалеке, но я-то все слышала. Я слышала, три грозных удара в дверь, словно кто-то силился ее выбить. Они прозвучали, совсем тихонько. Так что я решила тогда притвориться, будто ничего и не слышно! Но нет, это ложь, самообман; снова три удара, так, будто кто-то пытался вынести дверь! Что же делать? Все спят, и сторож тоже. Наверное, это мой долг, первой идти на запах крови. Лезть на рожон, быть пойманной, снова загнанной в угол. Сжимаю край платья, задыхаюсь в тишине. Серый виток рассвета свернулся в клубочек на горизонте. Только маятник стучит, только одинокие капли дождя за окном. Тишина.

Но кто же стоит там, за дверью? Кто пытался проникнуть в дом? Стучавший притих, а затем на улице раздались тяжелые шаги. Он ходил вокруг, по траве, наверное, заглядывал в окна. Нет, я не буду бояться. Не даром говорят, у меня горячая кровь. Понапрасну ей стыть в человеческих жилах; пусть либо льется наружу, либо делает дело. И я несусь следом, за его шагом, прямо к окнам. Забегаю на кухню, ставлю табурет. Будь, что будет. Но я все узнаю; прочитаю этого гостя. Ничего им от меня не скрыть.

Я стою на шатком табурете, притулившись к холодному стеклу. Но в саду – пустота. В рассветном мраке видны очертания деревьев и кустов; их ветви мерещатся черными когтями. Небо серое, утреннее и тоскливое. Дождь стекает с крыши, одинокими струями. Но в саду не видно никого. Быть может, мне это только приснилось?

Секунда, и я кричу, слетев с табурета. Он возник так резко передо мной, словно вылитый из воздуха. Мужчина; я не видела его лица, только черный плащ, что тенью окутал его всего. Между нами – только тонкая завеса из стекла, которую он легко разобьет, одним ударом! Я бегу прочь, а может, лечу. Захлопываю за собой двери на кухню. Задыхаюсь, дрожу, вся в слезах. Нет, я сдержу его, когда он ворвется внутрь. Пусть он выбьет эту дверь вместе со мной...Но не пущу, его к остальным, не посмею. В окно прилетело что-то тяжелое. Камень. Я вскрикнула.

– Голубка! – слышится далекий голос. Как, он знает мое имя? Теперь все ясно, это те самые солдаты! Следовали за нами по пятам, из лесов, до самого города. Ходили, искали, потрошили норы в земле; как охотничьи псы, что ищут рыжие хвосты лисиц. Военные, они уже здесь. В городе.

– Голубка, это я! – этот голос мне знаком, кому же из солдат он принадлежал? Не могу вспомнить, – Маттео!

Маттео, как же? Да ведь это наш спаситель! Я бегло вытираю нос рукавом, смахиваю остатки слез, и вбегаю назад, в комнату. Он стоит под окном, кидает щебенку в стекла. Все заладил, опять за свое. «Голубка, это же я!». Сперва мое сердце оттаяло, оно вздохнуло от радости. Вот, Маттео; из крови и плоти, живой. Лопоухий, синеглазый. Со своим смешным, крючковатым носом; с этим детским, испуганным взглядом. Черная форма его в пару раз шире, весит, как полотно. Он так сосредоточено, так запахано; бросает камни. Увидев меня, Маттео радостно машет. Мне тоже хочется смеяться от облегчения. Он нашел нас, он нам поможет! Но что-то внутри неприятно сжимается, по спине пробегает холодок. Плотный, змеиный комок; поселился прямо в сердце желудка. Это голос из недр тела, его темных глубин, подземных пещер. Там пусто, темно, холодно. Но тело мне никогда не врет; с ним мы на ты. Я застыла на месте; пошатнувшись. Подозрительно сощурилась, вглядываюсь в его лицо. Что же мое тело нашло за угрозу, в этих чертах? Маттео разводит руками нетерпеливо; мол «чего-же ты ждешь?».

Я оглядываюсь назад, ищу пути к отступлению. Мне страшно не хочется ему открывать, сама не могу понять, почему. Но эта пытка была разрешена. Что-то сбило меня с ног, пронесшись мимо. С виду комок из желтого платья и белых волос. С радостным визгом Сапфир залезла на табурет.

– Стой! – кричу, – А если он обманщик?

– Ах, Голубка! Ты что, не признала? Это же Маттео.

Имя было произнесено так, что перечить было просто невозможно! Я отошла подальше, обижено сцепив руки. Пусть делает, что ей хочется!

Сапфир открывает окно, счастливо выглядывает наружу.

– Маттео, ангел! Ты нас нашел!

– Нашел, – доносится его хриплый, простуженный голос со двора, – А теперь живо открой мне дверь!

Мне не нравится этот тон. Но что поделать? Сапфир энергично кивает, и бежит скорей открывать. В дверном проеме я вижу Лиса. А за его спиной собрались все остальные, озадаченно смотрят на Маттео в окне. Сапфир замерла только на миг, остановившись перед Лисом. Он медленно кивает, словно дает ей благословение. С ним, особо не поспоришь.

После ухода Сапфир, я слышу, как со скрипом повернулся дверной замок. А затем старая, железная дверь с лязгом отворилась. Змеиный клубок в животе вновь сжался, прыснул ядом. Тело говорило со мной. Не к добру все это. Но вот, Маттео прошел по коридору, сгибаясь над низким потолком. Поправляет фуражку, отряхивается от дождя и холода. Как мокрый, замученный пес. Лицо его бледное, с болезненным, зеленым оттенком, а под глазами залегли темные круги. Словно он провел множество бессонных ночей в поисках, пусть и не отправился с нами в путь. Он кивнул мне, в знак приветствия. Но лицо его при этом искривила злоба. Я хмурюсь в ответ; словно мы с ним заклятые враги.

– Всем здравствуйте, – говорит он, своим этим смешным, гнусавым голосом, – Вижу, вы неплохо здесь обустроились.

– О, это все благодаря этому старику! – Сапфир бегает вокруг, хватает его за рукава, – Он разрешил нам остаться здесь, Маттео! Правда, лишь на пару ночей...Как хорошо, что ты теперь здесь!

Ее слова громко звенят в ушах, а лицо сияет ярче солнц. Вся она сияет, светится от восторга. Было бы чему радоваться! Один покалечит, и второй следом...

– Правда? Так вам несказанно везет, – он с неприязнью осмотрел помещение, сырые стены, протекшие крыши, – Но пора бы покинуть эту дыру, разве нет?

– Да! Да, именно так! Мы пойдем теперь с тобой, Маттео, – трещит Сапфир, – Куда, куда теперь лежит наш путь?

Маттео молчит. Он пустым, долгим взглядом окинул Лиса. Тишина между ними такая тяжелая, сколько и громкая. От нее все разом поникли, и даже Сапфир затихла, опустив голову. «Где же Эйрин? Где она?» – был его вопрос, когда он смотрел в темноту за нашими спинами. Там не было никого.

– Эйрин нет, – первым решается Лис. Голос его был тверд, холоден, – Она мертва.

Маттео быстро схватывает эту мысль, смирятся с ней. Он кивает в пустоту, смотрит размытым взглядом. И тяжело выдыхает.

– Да, да, я так и думал. Ее нет. – он еще немого молчит, словно в смятении, – Слишком поздно.

Поздно что? Неужели, он никого более не смущает. Не пугает своим внезапным появлением. Нет, не нравится он мне! Слишком похож он на остальных солдат. Тоже в черном, в грозном плаще, и с фуражкой. Тоже крупный, тоже широк плечами; острые черты лица, шрамы. И эти некрасивые, грубые руки. Как бы он ни смеялся, не ластился как кот; а на поверхности, одна твердая, звериная шкура. Оскал волчий; взгляд сердит. Смотрит по сторонам внимательно, чует кровь. Он среди нас; но он нам не друг. Слишком он непредсказуемый, слишком опасен. Кто знает, что в голове у этого Маттео? Быть может, он в точности такой же, как и Ханс...

Все обогнули Маттео, все расспрашивают его о чем-то, приветствуют. Я стою в стороне, я злюсь. Почему, почему они ему верят? Почему они его любят? Просто не знают, на что бывают способны люди...

И я среди всех, но остаюсь в стороне. Я ногтями больно в кожу впиваюсь, оставляю красные полосы. Мое тело налито, выковано из черной смуты; из злобы. Я стою в своем темному углу; у стены. Смотрю на всех гневно, исподлобья. Ногти глубже входят под кожу. Мой цвет лица – белый цвет; мой рыжий волос иссяк, он поблек до русого. Дышу тяжело, как загнанный, свирепый мул; только вздымается узкий корсет от платья. Змеи расправляют свои длинные, чешуйчатые тела; они ползут вверх, по позвонкам. Сворачиваются вновь где-то в области горла, замыкаются не шее. Чтобы давить, давить меня. Душить слезами...Как нестерпимо, как больно жалит этот призрачный яд! Я бью себя по лицу, тяну косы. Мне бы прийти в себя, мне бы на миг снять этот дикий оскал, эту боль, эту злобу. Я тоже хочу быть среди всех вас – и держать Маттео за руку; тоже хочу искать себе брата, отца, и найти его. Но я уже была закована в цепи, я была брошена всеми вами задыхаться от испуга. Он накроет меня волной, и я останусь там на совсем. В маленькой, тесной комнате. И только чайник свистит на плите, но никто уже не слышит. Дрогнет лампочка на потолке, и перегорит насовсем.

Кто-то едва касается плеча. Втягиваю воздух, судорожно; вытираю заплаканные глаза. Это Лис; тихий, сумрачный. Завис надо мной, руку положил на плече. Я смотрю на эти тонкие, белые пальцы. Черная тень всколыхнулась, и утекла прочь, по суставам, по изгибам чужих рук. Чувствую; как боль уходит, неспешно. И яд свирепых змей растаял; его до последней капли впитала чужая ладонь. С новым выдохом приходит боль испаряется, остается только пустое дно. Как чистое зеркало, в котором не видно лица.

– Спасибо тебе, Лис, – голос мой, он теперь звучит нежнее, так мягко. Лис, этот волшебник, своим колдовством укротил внутри змея, он сгладил волны тьмы. Теперь только штиль, от которого клонит в сон, – Спасибо.

Он забирает руку. Лицо его не изменилось в чувствах, он все так же был таинственно спокоен. Будто старое, мудрое дерево; или черный кот. Как мне хотелось бы, отплатить ему тем же! Забрать, всю его боль. Ведь он так много сделал для меня! Лис еще стоит немного, смотрит, в порядке ли я. И возвращается к остальным.

– Ну что, детки. Пора бы нам осмотреть этот город, – говорит Маттео, устало, – Вы хоть что-то ели, за последние дни?

Не помню даже, когда видела что-то съедобное последний раз. Я-то стерплю, а другие! Смотрят не него, как голодные звери на своего кормильца.

– Ничего! Ни крохи хлеба! – возмущается Сапфир.

– И из дому тоже не выходили, – говорит Кот, – Боялись.

– Мало ли, может они объявили охоту за нашими головами! – вмешивается Часовщик.

Маттео смеется, как-то нервно.

– Никто ваши головы трогать не будет, успокойтесь. Тем более, когда с вами есть я!

И как он вообще нас нашел? А главное, зачем? Не очень то хочется ему доверять!

– Так что предлагаю вам краткий экскурс! Всем на выход! И даже Голубке, которая кажется, меня не очень любит.

Как же он мне противен! И эти лихие шуточки. Все косятся на меня, подозрительно, будто это я им враг.

Маттео открывает двери, всех сгоняет во двор. Когда я выхожу последней, он ободрительно мне подмигивает. Тошно! Но туман уже развеялся, и солнце стремительно поднимается в небе. Дождя нет, впервые за долгие дни. Быть может, это все же благой знак? Но вот, все уже бегут вслед за Маттео, по садовой тропе. Им не терпится по скорей увидеть город, с его радостной, счастливой стороны. Я иду последней, все оглядываясь назад, и на старую хижину, и на дерево на лужайке. Ветви старого плетеня, умытые дождем, колышутся на ветру, словно машут на прощанье. В блеске солнечного луча взмахнула крылом птица, сойка. Села на верхушке дерева, и смотрит.

Сад закончился калиткой, все ушли. Но меня что-то не отпускает. Птица поглядела на меня еще немного, и взлетела ввысь. Трепет ее крыльев еще звучит эхом в ушах, когда я выбегаю на улицу.

– Вы хоть знаете, в каком дивном месте оказались? – Маттео идет спереди, как наш новый лидер. Мы еле поспеваем за его широким шагом, за его бурными жестами и громким, развязным голосом. Волочимся следом по тротуару, как стайка утят. Косых, слабеньких, хромоногих. Мы жмемся ближе к каменным стенам, чтобы они скрыли нас от прохожих. Быть может, тени озябшего города сжалятся над нами, укроют в своей пелене. А пока мы идем, уже рассвело; поспеваем за бодрым шагом Маттео. А он все трещит, рассказывает что-то свое, будто и не слышал о смерти Эйрин. Но глаза помутнели, то ли от слез, то ли безумного блеска. Он все машет руками, и не затыкается, – Штральзунд; с виду мелкое, портовое городишко. Здесь ничего нет, от слова совсем; кроме нескончаемых рядов этих милых, кирпичных домиков; стариков и диких уток на море! Старый собор, ратуша и рынок; втиснутый между домов – вот вам и все примечательности!

– Фе, скука, – говорю я, провожу рукой вдоль стены. На пальцах, на рукавах и складках юбки остаются грязные следы от пыли; но я не обращаю внимания. Могла бы хоть вся испачкаться грязью, мне это все равно.

– Никто не принуждает тебя веселиться, Голубка! – все так же бодро отвечает Маттео, но теперь в его голосе слышатся нотки нетерпения, первые признаки злости. Меня так раздражает это самодовольное лицо, что я бы с удовольствием свела бы его с ума; и посмотрела, как их милый друг, этот остряк, будет кричать что есть силы. Да, мне бы еще немного; и я услышу, как он сердится, как он зол на меня! Спадет тогда эта фальшивая маска, и все узнает его нутро! Черное, звериное, дикое...То, что хочет только веселья, крови и жара чужих тел. Я иду одна, в стороне ото всех; я в сердце ношу эту тайну, и никто мне не верит. Младшие смеются, радостные; бегут рядом с Маттео; все время спрашивают его о чем-то; об истории города, о людях, что здесь жили. Беззаботные, счастливые Сапфир с Котом, что вновь обрели своего друга. Леди с Лисом идут совсем рядом, чуть ли не держась за руки. Она смотрит на него, так мечтательно; и солнце играет в ее мрачных, серых глазах. Они так посветлели; что кажется, это сами глаза излучают солнце; что небо – только их отблеск. Смотрит, и вся словно исчезает в воздухе; растворяясь всецело в нем одном. Лис, как всегда, молчит, думает о чем-то своем. От нас надежно он спрятан; заключен под семьи замками. Что ему видеться сейчас? Как ветер качает сосны в родном лесу, наверное. И все же, от него струиться, перетекает странное тепло. Кажется, и он мягок, и он беззащитен в этот миг. И только Часовщик, хмуриться, как обычно, все ему не так. И поглядывает то на Леди, то на Лиса, будто хочет им глотки перегрызть. А я иду сама, смотрю под ноги, играю со складками юбок. Я серое, мрачное облако; сотканное из печали и злобы. Не хочу, чтобы на меня кто-то смотрел! А сама, никого не стану слушать.

За спиною остались пройденные улицы и кварталы; выстроенные шеренги кирпичных домов. Загнутые крыши, церковные шпили и мелкие бакалейные лавки. Машины, механические звери, проезжали мимо; то и дело обливая холодной водой из луж. Неприветливые мужчины в тесных пальтах и широкополых шляпах проносились мимо, задевая плечом. Женщины с длинными, пышными юбками и крошечными сумочками; странно косились. Наверное, их пугала, эта странная с виду семья. Шестеро детей; и военный во главе. А может, им казалось; что мы – это преступники, пойманные благородным офицером! И заключив нас в конвой, он вел нас прямо на эшафот. Как ясной передо мной предстала эта картина; как гром среди белого дня! Вот мы; замерзшие, голодные, в грязных, порванных одеждах; уличные бродяги, воры. Серое, от дождей намокшее небо тяжким грузом легло над нашими головами; свой поклон отвесили старинные дома, темные спины свесив над дорогами. Мы идем; мимо узких переулков, речных каналов; таких близких нам чужих окон. Эта тесная тропа между домами, старой пивоварни и бедного, пусть еще зеленого сквера; это наш последний путь. Вот размыкается угол квартала; вот кольцевая дорога свела нас в одном месте; сереет окно переулка, это виднеется вдалеке городская площадь. Мы с вами были хороши, мои разбойники; но настал наш смертный час! Вот, город вновь размахнулся перед нами своими широтами, площадью, вымощенной из серого камня. Глядите, как высоко в небо взлетает солнце! Слепит нас своим ярким крылом, и прячется за тучи, это белое колесо. Это все для нас, это прощальный жест! Эх, пропали мы с вами, дорогие друзья! Очень жаль, что так трагично все вышло! Ах, вглядитесь в синие пустоты неба; чернеет круг в его чертоге. Это веревка, связанная в кольцо; это виселица качается на ветру.

Но нет, это все лишь приснилось мне! Это все моя печаль, это только мои темные мысли. Если приглядеться, все веселы, все хороши; и Часовщик тоже смотрит с интересом по сторонам, жмурится от солнца. Такой он смешной, когда не злиться! И вот, на площади нас окружил рой людей. Он зажужжал в ушах, он проник на самое дно, вывернул на изнанку. Он накрыл нас оглушительной водой и смыл с берега одиночества. Мир перед глазами засверкал, он налился новыми, невиданными красками. Сплошь и рядом; один непроходимый лабиринт из чужих лавок и палаток. Здесь торгуют и фруктами, и цветными платками, и газетами. Старым, изжившим себя барахлом; настенными часами, столовыми ложками, порцеляновыми фигурками. А также табуретами, корзинами, коврами, мехами, шкурами, перьями...Глаза потеряли свой шаг, они заблудились в новом, неизведанном мире. Он предстал перед нами мулом, с золотым, сверкающим в носу кольцом. С пестрыми шкурами, с изогнутой спиной; на которую нагромоздились люди. И мы с ними, и мы следуем по позвонкам зверя. И нас погрузили в эту лодку; она качается, и нас бьют о скалы; зеленые волны людского моря. Все мы теперь в одной, деревянной лодке; все мы теперь чем-то схожи. Вот я улыбнулась девочке, что торгует цветастыми платками, что дамы носят на шеях. И она машет мне в ответ; и наши с ней улыбки, слеплены из одной глины, из одной волны. Я прохожу мимо старика, с корзиной сочных апельсинов, таких налитых, таких огненных; словно это восточные солнца, из песчаных стран лежат в корзине. Какая красота, какое дыхание цветочной, цитрусовой свежести. И я хочу это солнце; себе. Тянусь рукой в корзины, сжимаю пальцами фрукт. Меня вдруг одергивает чья-то рука чужая, грубая совсем.

– Ты что, спятила? – кривиться Часовщик, презрительно, – Воровкой решила стать?

Ах, что ему – до моих чувств; до моих диких, неподвластных инстинктов! Что, если я так счастлива, что готова все звезды с неба хватать, прятать по карманам? Я показываю ему язык, убегаю вперед. Нет, он меня не словит; никто из них. И я теперь жива; в сердце этого города, на его рыночных площадях. Ветер качает меня на волнах; лодка бьется о скалистый берег. Зажигаются тысячи солнц в корзинах, цветные платки надуваются ветром, а быть может, это алые паруса чужих кораблей? И я распускаюсь, как парус, и я готова отчаливать, дальше, в плавание; в открытое море. Мое сердце еще может гореть; среди вод, во мне еще тлеет, живиться искра. Та самая, которую пытался, но не смог из груди выцарапать прожорливый Ханс! Она моя, а сама я распустила яркие перья, как птица-фазан, или морская ракушка.

Но мы петляем между непролазными рядами, среди всеобщего гласа, и крика, и смеха. Нас зазывают к себе, то ласково, то настойчиво. Меня даже хватают за руку пару раз, и я испуганно жмусь ближе к остальным. Но вот, всеобщий шум, цвет и смрад закончился; мы вышли на широкий проход между рядами; тут пылает жар от еды; здесь сосиски, и мясо, и крендели. Кругом разливается мед, пьянеют вина. Пустой, изголодавший желудок; тут же сжался, скрутился змеей. Рот обожгла слюна; все навострилось от одного этого смоляного, жареного запаха еды. Как же мы были голодны все время! Сапфир бежит впереди, хватает Маттео за руку. «Хочу это, хочу то!» – только и слышно от нее. Голова вертится по сторонам, трепещут на ветру белые кудри. Кот смотрит на прилавки, неверующее, боится даже заикнуться. И я молчу; я только бегу следом, в надежде, что и мне перепадет кусочек. Но Маттео; что привел нас сюда ради обеда, будто и не думает что-то брать. Он смотрит растерянно, в пустоту; в толпы людей, в щели между деревянными прилавками. Будто ищет кого-то, или сам потерялся. Все бормочет что-то себе под нос, шевелит самими губами. Движения нервные, резкие; он сильно куда-то спешит. Когда Сапфир тормошит его в очередной раз, он грубо, нетерпеливо; отталкивает ее прочь. Она только пищит от боли, протирает руку. Что же это?

И вдруг, я понимаю, когда смотрю в глаза Маттео. Белые, стеклянные, замыленные пеленой. Он в бреду, не в себе. Замедляю шаг, отстаю немного от него, от остальных. Как, как им это объяснить? Как сделать так чтобы они мне поверили? Пока еще не поздно...Я иду, кусаю ногти, сердце громко стучит в груди. Не осталось во мне злости, есть только одно; шипящее, холодное, мертвое на ощупь. То, что змеей восстает с живота; что я чувствовала тогда, в тот самый день...Страх. Только он один остался во мне. Но что это? Кто-то вновь дернул меня, чьи-то пальцы крепко сдавили запястье, да так, что я не могу вырваться, сбежать. Я кричу, перепуганно, и все оборачиваются. Часовщик, весь будто встал на дыбы, искривился от отвращения. Кот смотрит; растерянно, но без страха. Кто же там, кто за моей спиной? Приходится смотреть.

Женщина. Сидит на табуретке, перед ней, на полотне, разложены всякие вещицы. Сама она старуха, а кожа темная, как ореховая скорлупа, как черное золото. Смуглая, темно-коричневая; вся иссушенная и морщинистая. Волосы черные убраны назад, красной косынкой; и все равно выбиваются темными косами, скрученными прядями. В ушах сверкают золотые кольца, а шея обвешена всевозможными платками, шарфами и бусами. Она сидит; и у самого подола длинных юбок, разложила все свое добро. Талисманы, амулеты, серьги, кольца, пучки сухих трав. Глаза разбегаются; а в нос ударил горький, пресный запах старости. Он так отвратителен, он так пугает; что я спешу выдернуть руку прочь. Но женщина держит, крепко.

– Пусти, пусти! – я начинаю плакать от боли, силясь высвободить руку.

– Ты что, ее не слышала? Отпусти, живо! – рявкнул Часовщик. Лис подходит ближе, смотрит на женщину. О, я знаю, кто она! Не раз мне встречались эти женщины на страницах английских романов, в стихах и народных суевериях. Цыганка; женщина из кочевных племен, владеющая колдовством. Ловко впутает в свои сети, сплетет обман; кажется, она гадает, а обернешься, и пропало все мое добро! А у меня – ни черта! Разве она не видит; что мы бедны, мы сироты? Она смотрит пристально, черными, мелкими глазами. Улыбается насмешливо, долго. Растянулись углы ее рта, морщинистые щеки в длинной, пугающей улыбке.

– А ты знаешь, а ты все знаешь, – она смеется, показывает мне пальцем игриво. Голос ее высокий, писклявый; так остро, так скрипяще он звучит, будто в голове кричит стая сорок.

Маттео тоже оживился, подходит ближе к нам.

– В чем дело? – крикнул он женщине

Она не сводит с меня взгляд. Я молчу, вытираю слезы. Но все еще боюсь ее.

– Птица трижды простучала, в окно разбившись. Это смерть за вас просила! – ее голос становится еще выше, еще крикливее. А от слов меня накрывает холодной, ледяной волной. Она все расползается дальше, по телу, а я не в силах ее удержать. Все стоят; как завороженные, никто с места не сдвинется чтобы помочь.

– Прекрати, прекрати! – кричу. Но она тянет меня ближе; она уже совсем у моего лица. Дышит мне в рот своим старческим, своим мертвым воздухом.

– Будет, будет еще время, – она указывает вверх, на небо. Где солнце скрывается за облаками, так быстро, так стремительно... – Зачем же ты с недругом идешь, а? Это ж он тебя и ведет на смерть!

Маттео вдруг вышел из оцепенения, он рывком вытащил меня из рук женщины. Так больно он при этом сдавил меня, что мне нечем дышать.

– Сумасшедшая! – кричит он цыганке, вид у него, как у бешеного пса. Та все смеется, и смеется. Как треск сухих ветвей, как возглас птицы, черного ворона. Показывает вверх, в небо. Тучи несутся так быстро, гонимые ветром; кажется, гроза вновь похитила солнце. Слышаться раскаты грома вдалеке; и серая мгла, пришедшая из моря, накрыла рыночную площадь.

Первые капли дождя окрасили серый асфальт, ледяной порыв пронесся над головами. Холодные струи дождя обжигают кожу; на площади начинается спешка. Все куда-то спешат, все бегут; а я слышу только, как трещит смех старой цыганки в новом громовом ударе. А небо все чернело, и чернело...В его зеленом, дышащем молниями сердце; кажется, кто-то правил. Тот, кто гневался на нас, кто желал справедливости. Молния ударила в море, совсем рядом; осветив нас белой, яркой вспышкой. Маттео тащит меня вперед, между рядами, схватив за рукав. Он совсем обезумел, взгляд его потерян, он все высматривает кого-то в дождевой темноте.

– Куда ты нас ведешь, на самом деле? – кричу. Рыжие косы намокли от дождя, горячие слезы выступили на щеках. Я знаю, он что-то задумал; и я не в силах это остановить...Оглядываюсь назад, сквозь бурю вижу два зеленых, ярких глаза. Лис что молчал все время, теперь должен понять, спасти нас...В следующий миг, что-то тяжелое прилетает в голову Маттео. Он выпустил мою руку, согнулся пополам. Пальцами протирает ушибленный затылок; и на ладони остается красный, густой след. Серый дождь смывает кровь на землю, а Маттео смеется. Ему весело, как всегда; пусть и подгибаются ноги, а лицо бледнеет с каждой минутой. Он выровнялся, смахнул кровь; и смотрит на Лиса внимательно. Тот замер совсем рядом; в руках сжимает деревянную ступку. Какая-то старуха, видимо хозяйка кухонной утвари, кричит неистово. Но на нас почти и не смотрят; все люди пробегают мимо, как нечто цельное, движущиеся. Как стая муравьев, что спешит вернуться по домам, прежде чем их смоет водой. Но ливень уже застыл стеной; между небом, и городом. Единый, дождевой поток хлынул вниз; кажется, чтоб умертвить все живое. Рушатся палатки, люди бегут, толкают друг-друга; торговцы теряют свое добро, и ни кому не нужным оно лежит на земле. Площадь пустеет стремительно, словно дождь взаправду смывает людей; оставляя только чистый, старинный камень.

Глаза Маттео зловеще сверкнули; отражая новый полет молний. Я сбежала от него, спряталась за спиной у Лиса. Тут же дрожат от холода все озябшие, замерзшие дети. Маттео пошатнулся, его шаг клонит влево. Кажется, он еле стоит на ногах; и все же смотрит твердо, прямо не нас. Забыв обо всех распрях, я сжимаю руку Сапфир. Она еще крепче прижимается, мы вместе сцепились; испуганные, промокшие. Что будет дальше? Что сделает Маттео?... Алая струя крови стекает по его виску, вниз, дальше по шее... Но он не замечает боли, или урагана вокруг. Для него есть теперь только мы. Лис все также сжимает деревянную ступку, готовый применить ее как оружие, снова. Он неспокоен, весь сжался от напряжения; как темное, грозное облачко. Вдруг, Маттео смеется; неистово, как сумасшедший.

– А ты и вправду, такой же, как братец, – говорит он, сквозь смех, – Неприученный, дикий зверь. Манерам бы не мешало научить; не бросаться на людей, знать свое место, не лаять...

Что-то в лице Лиса на миг дрогнуло, изменились черты. Нет, неужели он ему поверит? Неужели всерьез воспримет эти подлые слова? Я тяну к нему руку, касаюсь плеча. Не слушай его, слушай нас...

– Что мы здесь делаем, Маттео? – говорит Лис, как-то обреченно, – Не надо лгать, посвяти себя нас в свой тайный замысел.

– Замысел? – Маттео наклонился ближе, словно не расслышал его, – Замысел!? Ты думаешь, я хотел бы этого?

Он весь словно враз вскипел, лицо его побагровело от ярости. Он шипит, свирепеет; брызжет слюной. Руками размахивает во все стороны, будто нам охватывая просторы.

– Хотел бы, чтобы она умерла? Стать предателем, последним подонком...Нет, это не мой замысел. Я хотел бы, чтоб они вернули ее живой. Но вы, вы сделали это невозможным, – его голос резко стих, кажется, достигнув высшей меры отчаяния, – Они сказали, что нашли Эйрин в Штральзунде, что вы сбежали...Велели вас найти, а иначе, они бы заживо с нее содрали кожу. И это мой замысел? Как ты думаешь!? Что же, я бы не позволил им этого сделать. Но теперь, оказывается, слишком поздно.

Маттео весь поник, сжался в плечах, как ребенок. Он взвыл, истошно; кажется, готовый разрыдаться. Я поворачиваю голову, смотрю на Сапфир. Ее глаза испуганно блестят за завесой дождя; белые волосы намокли, прилипнув к лицу. Мы смотрим друг-на-друга, недоумевая.

– Мне жаль, что так произошло с Эйрин, – говорит Лис, глядя в пол, – Но поверь, мы не хотели чтобы все так...

– Лжешь! – Маттео вскрикнул так, что мы отдернулись в сторону, – Это вы, вы убили ее! Изверги, демоны...

– Все не так! – кричит Лис в возмущении; кажется, я впервые вижу его таким озадаченным. Сказанное не укладывается в его голове.

– Молчи, – хрипит Маттео, – Лучше бы тебе заткнутся, пока я с каждого из вас не содрал шкуру!

Его разъяренный крик перебивает гул вдалеке. Тяжелый удар, а за ним раздалась глухая музыка. Это звенят колокола, на крышах темного собора. Маттео затих, слушая их пение. Размеренные удары колокола, волнами накрывали нас с головой; проходили под самой кожей.

– Слышите? – говорит он, улыбаясь, – Это пробил девятый час. Ваш последний.

От его слов мне не по себе. Оборачиваюсь, и вижу странное шествие за нашими спинами. Люди в длинных, черных плащах, высыпались из-за углов, палаток. Так, словно каждая тень на площади, все время таила внутри зло. Они притаилась, сидели в засаде. Чувствовали, как бьются наши сердца в груди, как пульсирует в жилах кровь. Выжидали подходящего момента, предвкушали; когда настанет этот миг, и они смогут ее отведать. Смотрю вперед; но они уже и там, стоят за спиной Маттео. Окружили нас плотным кольцом; ни пролезть, не протиснутся. Замерли, как черные исполины; каменные ангелы, и смотрят. Чего они ждут? Сапфир крепче сжимает мою ладонь, пальцы немеют, обескровленные. Солдаты молчат; стоят неподвижно. Ждут своего приказа.

– Ну вот, – Маттео разводит руками, – Вину искупил; и голова моя спасена!

Тощий, высокий человек в форме прокашлялся, сухо глядя на Маттео. Все взгляды были прикованы к нему; очевидно, он был их командиром. Мужчина не спешил отдавать приказ. Он стянул с себя фуражку, отряхнув от дождевых капель. Пригладил ладонью влажные, седые волосы. Надел вновь; поправив на голове. Каждое его движение было невыносимо медленным, плавным. Взгляд неотрывно следил за нами. Кажется, спешить было некуда, и незачем. Дождь ослаб, и в глухой тишине был слышен только шорох чужой фуражки, что командир так старательно поправлял на голове. Все ждали. Он отдает приказ так быстро, что мы не успеваем и дыхание перевести.

– Взять их, – звучит надломанный голос, похожих на металлический лязг.

За все время мы еще теснее сбились в гурт; держим друг-друга за руки. Но этот голос, решает все. Черная орда срывается с места, устремившись прямо на нас. Я знаю, их теперь не остановит ничто. Единой волной они накроют нас с головами, эта звенящая, громкая, шустрая; машина смерти.

Кричу; пусть мой голос украдет топот их ног, их свирепое дыхание. Кто-то тянет меня за руку, вперед. Это Сапфир, рывком затаскивает меня в щель между палаток, и мы протискиваемся туда все вместе: огромное, шестиголовое «нечто». Всеми нашими конечностями, нашими лапами; всеми телами. Пробиваемся сквозь препоны, ограды; мы вылетаем в соседний рыночный переулок. Здесь есть где разбежаться; где ускорить свой шаг. Но вдруг, как из-под земли вырастает еще один солдат; пышный, высокий, с тонкой линией усов.

– Ну что, попались? – слышу его смех.

– Йоган, держи их!

Но Йоган не смог. Кот влетел в него со всей силы; сбив с ног. Такого геройства от него не ждал никто! Но нет, нельзя оставаться на месте, эта жертва не должна быть напрасной. Мы с Сапфир расцепили руки, мы огибаем солдата с разных сторон. Вот я сворачиваю в один бок, она в другой. Остальные растерялись, как осколки мозаики, позади. Но я бегу, сворачиваю между палаток; залажу в непроходимые щели. Ноги наступаю в лужи, и серая вода летит в стороны, скопом брызг. Все резко меняется, все поворачивает и летит перед глазами в этом нескончаемом лабиринте. Я бегу, между товарных рядов, и задыхаюсь. Многие люди еще притаились в сухих тайниках, все добро свернули в полотна; и прячутся от дождя. Они смотрят на меня пытливо; из-под своих сухих завес; им интересна эта сцена погони. А за мной бежит пара солдат, и огромный пес; что все лает и лает. Тянется своими челюстями, хлопает пастью; все пытается зацепиться за край юбки. Но меня ничто не остановит; я несусь, на перегонки с ветрами; я разрезаю дождевые стены. Подо мной летят корзины, сыпятся яблоки; слетают ковры, и платки парят в воздухе, вздымаясь. Всюду крик, топот, лай собак. Но они не догонят меня, это я уже решила. Я им так просто не сдамся; не дам себя приручить! Вот, забежала за угол; притулилась к стене. Рядом лавка молочника, и пекаря, и торговца рыбой. На столах хлебы, и сыр, и осетрина; смотрит стеклянными глазами. Где-то рядом; мне только стоит протянуть руку – мир земной, такой сытый...Но мне нельзя. Я выглядываю из-за угла; пальцы скользят по мокрому железу. Никого нет, в проходе пусто; значит, можно идти. Но стоит мне выступить наружу, как что-то вдруг останавливает. Одним рывком затягивает назад, прячет. Я пробую кричать, но горло сдавила чьи-то руки. Крепкие, мужские. Пробую что-то возразить, но слышу только свое немое удушье. Слов нет; словно в горло вбит гвоздь. Воздуха становится меньше, с каждой секундой; по щекам бегут слезы.

– Думала, от Маттео так легко убежать? – этот животный, мерзкий смех надо мной. Лицо Маттео изменилось; глаза налились красным, помутнели. Вены вздулись от напряжения; он дышит тяжко, и все давит, давит руками шею. Эти глаза, они полны такого отчаяния, сумасшествия; а лицо так исказила злоба; что я знаю, он убьет меня. Он точно убьет.

Все как тогда, на кухне, после дождя. Когда был Ханс; когда молния ударила в дерево, расколов его пополам. Когда огонь подступил к моей груди; когда обжег мое сердце. Это происходит снова. И снова, со мной. Я брошена в темницы ума, я вынуждена снова и снова проживать свой кошмар. Это не закончится никогда, и только белый призрак в вечернем саду смотрел на меня, тогда. И она тоже плакала со мною. А воздух, мой воздух он все время улетает; все острее я ощущаю, как его нехватку. Конец, предстал чертой между небом и городом; где-то в туманах, где рождается дождь. Взгляд гаснет; тело немеет, мякнет в его руках. Я совсем разучилась управлять им, слушать, внимать ему. Но история подбегает к концу – я закончусь, вместе с телом. Но что же это еще тлеет, еще живет в моей груди? Смерть, добрым ангелом наступила на плечи; она сорвет меня, как цветок, улетит в высь. Но я противлюсь ангелам, я цепляюсь за что-то острое, горячее, такое вечно-живое в груди. Вот он, мой цветок; распускается огненными лепестками. Эйрин молила, беречь свою искру. Она сказала, что Ханс не смог ее отнять; никогда бы не смог! И вот она здесь, сейчас со мной; колышет грудь языками пламени, шипит, вздымаясь ввысь. Не простит, не стерпит боли, обиды; она насытилась, она возросла ведомая одним только чувством. Месть. Я хотела бы возмездия. Вспышка боли; словно острое копье пронзило грудь; и боли больше не осталось. Огонь изливается наружу; смертоносным, адским пламенем. Он кричит, скребет когтями, он вырывает по кускам чужую, живую плоть. Я кричу; подвешена между жизнью, смертью. В своей темноте, в голодном, пустом чреве. Кричу, до последней искры, пока огонь не утекает в мир, оставив меня тонкой, ослабшей оболочкой. Я вешу, а затем, эти руки меня отпускают. Сползаю вниз, по стене, глотая новый, такой нужный воздух. В глазах все тлеет, рассыпается; еле-еле проступают черты мира. Первое, что я увидела, лежа на земле; это капли дождя на фоне белого неба. Они разбивались на лице, стекая холодными лужицами воды. Постепенно, вдох за вдохом, и я прихожу в сознание. Ветер заполняет легкие, движет кровь, и чувства возвращаются в тело. Наверное, я буду еще жить.

Сажусь на месте, гляжу кругом. Куда исчез Маттео; мой палач, мой мучитель? Вон, лежит как темная груда костей и кожи. От чего он вдруг упал, что за сила сбила с ног? Так, что он лежит теперь сам, в обмороке. Я подползаю ближе; сквозь усилия. Вот он, лежит, будто оглушенный молнией. Глаза закрыты; лицо перекошено, что-то бормочет себе под нос. Но вдруг, он кричит, сквозь сон; сквозь свой обморок. Его что-то мучит, как мучило меня. Тело охватила судорога, он дрожит, бьется о землю. Губы шевелятся, он что-то шепчет; не слышно. И тогда, мой взгляд падает на его руки. Те, что держали меня, силясь удушить. Это уже не руки – черные язвы. Они покрыты все ожогами, что наливаются, пузырятся. Красное, разваристое месиво; оголенное мясо, что неустанно кровоточит. На моих глазах; эти руки вдруг чернеют, скукоживаются; извергают страшный смрад обугленной плоти. Я закрываю рот рукой, чтоб меня не стошнило, отворачиваюсь. Это сделала я, своим огнем, своим пламенем. Но откуда же во мне взяться этой силе?

Опускаю взгляд ниже, на свои руки. Вены вздуты, окрашены изнутри черной жидкостью. Она шипит, перетекает по телу; от локтей до кончиков пальцев. Что-то черное, живое, настоящее. Черная кровь; она истекает из центра груди, из шрамов, что оставил Ханс. Хаос, он уже внутри. Он теперь всегда со мной. Смотрю на свои черные вены, на пальцы, суставы. Дождь все стекает с неба, умывая ладони. Я еще способна чувствовать воду, и касание ветра; биение собственного сердца и тепло. Но в этом сквозит и новый, черный элемент. Он ощутим, как черные, бездонные воды; как воздушное облако, или может, талые льды. Я прикована к своим рукам, к течению этой новой, темной крови по венам.

Чья-то тень нависла надо мной. Она не пугает, потому что я чувствую ее всем телом. Этот смирительный, глубокий покой; шелест листвы в лесу. Лис смотрит на мои руки, но ничего не говорит.

– Что мне делать? – спрашиваю с мольбой в голосе, словно он знает ответы на все вопросы, – Лис, скажи.

Ветер играет с темными, длинными волосами; что ворохом нависли на его лице. Стоит нерушимо, дождь стекает по лицу. Он смотрит на мои руки, так долго. Но наконец, отряхивается от дождя, выдыхает печально.

– Я не знаю, Голубка, правда. Знал бы; помог. Но сейчас нам нужно идти, – его голос звучит устало. Он протягивает мне ладонь, не опасаясь черной жидкости под кожей. В нерешительности я подаю ему руку, встаю с земли. Лис смотрит, так печально; этим приглушенным, зеленым светом глаз. Я стараюсь не думать, обо всем что произошло. О пистоле, о Хансе, о той ночи, когда я пришла к нему, рыдая.

– Прости, – говорю, на всякий случай, – Если сможешь, прости...

Он ничего не ответил, только повел меня дальше, в просвет между рядами. Нужно было найти остальных. Дождь опустился на землю туманом, густой дымкой, он скрыл наши следы. Остались только косые отражения в лужах.

Кот

Я сделал это, я смог. Совершил свой подвиг...Они все видели, видели, как я сбил его с ног! Длинного, черного, пышнотелого; его глаза сияли хищным блеском, щеки расплылись в улыбке. Он был похож на пса; ушастого, скалящегося, что сорвался с цепи и рычит, брызжа слюной. Еще секунда, и его челюсти бы разом сомкнулись, раздавив нас всех. Как только он вытянул руку, чтоб схватить нас, за шкирку подняв, как котят. Этого не должно было случиться – но я слышал, как смыкается ржавый капкан. Смерть от удушья, чужой руки; быть придавленным сапогом к земле. Умереть, так подло, в стенах чужих городов...Нет, этому не бывать, я знал точно. В считанные секунды, когда мы бежали, сцепившись за руки; а дождь лил с неба. Я знал; я спасу их всех. Эта мысль была такой страшной, такой случайно-роковой; сердце упало ниже, в пяты. Но я не мог ослушаться этого голоса; не сейчас, когда он вдруг раскрылся предо мной, доселе неведанный. «Спаси их. Поступи как герой, хоть раз в жизни». Я выпускаю руки Голубки и Сапфир; я несусь в пустоту, по инерции. Ветер свистит в ушах, мир пролетает мимо; но я вижу только цель перед собой, размытое лицо солдата. Он не смотрит на меня, хватает остальных; руку в сторону вытянул, другой ухватил Сапфир за плечо. В этот самый миг, как нечто громоздкое и живое, с разбегу влетаю в солдата. Мне кажеться, я расшибусь насмерть, что я врезался в прочную, черную стену. Но вот он пошатнулся, словно от порыва ветра; и мы летим сплошным кубарем на землю. Я даже не подозревал, что и во мне есть столько силы. Солдат повержен, и мы теперь лежим на земле; камень больно впивается в кожу, а руки испачканы грязью. Не знаю, как я выжил после такого! Но еще ничего не окончено, над нами нависли черные призраки. Я отползаю в сторону, собираю себя по частям из луж. Солдат лежал, осыпая меня страшным матом. Из его колких ругательств я слышал только «идиот!», «сукин сын», «гаденыш». Слова били по ушам, как оглушительные удары дисков. Я отполз тогда в сторону, весь измазанный в дождевой грязи. Асфальт царапает пальцы, но я встаю, на дрожащий ногах. Страх никуда не ушел – но он изменил форму; он стал длинной, протяжной стрелой, что вела меня вперед. Вперед, бежать. Сердце стучало так быстро, что казалось, оно было готово разорваться. «Только не смотри назад, не теперь» – говорит голос внутри. Я знал, они следуют за мной, неотрывно. Слышал лай собак, и шорох ботинок, как плескалась вода в мутных лужах. Их крики и проклятия летели мне вслед, осыпая спину ударами. Главное, главное не оборачиваться. Иначе, мне наступит конец. Когда я смотрю вперед, то знаю, что бегу. Знаю, что шанс есть. Остальное теперь неважно; я буду лететь вдоль «стрелы», и думать, думать о жизни.

В какой-то момент кто-то схватил меня за локоть. Электрический ток проходит по телу. Я должен понять, это конец. Но я так не хочу оборачиваться...Одним рывком, меня затягивают в щель между торговыми лавками, а путь назад заслоняют ящиками. Оглянувшись, я вижу лицо Сапфир. Умытое дождем, красное от бега. Светлые пряди прилипли к лицу; стоит, задыхаясь. Как же я рад ее видеть в этот момент! Страх ушел, он мне больше не нужен. Но сзади слышен чей-то крик, в наш барьер, в нашу защиту сыпятся удары.

– Бежим! – шепчет тихо Сапфир, и мы срываемся с места. Узкая тропа между торговцами ведет нас окольными путями, резкими поворотами, тайными лазейками и щелями. Военным за нами не поспеть, не пробраться в те щели, до которых мы способны дотянуться. Мы смотрим во все оба, оглядываясь по сторонам; мы скребемся тихо за спинами людей, прячемся в тенях от их лавок.

– Только не выдай нас! – грозно приказала Сапфир, когда мы прячемся под прилавком. Так, будто это я все время издаю лишние звуки.

– Почему сразу я?

– Тсс! Кто-то идет, – мы согнулись ниже к земле, смотрим из-за теней, кто идет по дороге. Две пары ног, мужских и женских, замерли напротив. На солдат не похоже...Я слышу в воздухе знакомый покой; сонный, тягучий. Дыхание смерти.

Голубка так резко заглянула под прилавок, что мы вскрикнули от страха.

– Что вы здесь, прячетесь? – сверкает глазами Голубка, – Слабаки!

Лис нагнулся следом. Когда мы встретились с ним взглядом, покой накрывает удушливым облаком, дремотой.

– Нам нужно найти остальных, – он говорит так расслаблено, словно нашим жизням ничего не угрожает. Все же, мы с Сапфир повинуемся; выползаем из своего тайника. Что же будет теперь? Дождь усиливается, и над миром зависла тяжелая, густая дымка. Морок. Пусть он спасет, он скроет нас хоть на миг; но его будет достаточно. Мы выберемся из лабиринта, мы найдем выход! Мы застыли, четверо, оглядываемся. Улицы пусты, но куда же лежит наш путь? Из одного конца всплыло серое облако, разрезало стену дождя. Мы попятились назад, завидев в нем две темные фигуры. Уже готовые бежать, мы вдруг видим; это Часовщик бежит к нам, сквозь лужи. Его пиджак над головою держит Леди, что спасается от дождя. Продрогшие, омытые дождем, они подбегают к нам. Откашливаются от холодного ветра; мокрые, липкие, как две искупанные выдры.

– С вами все в порядке? – спрашивает Лис.

– Я больше с ним не побегу, – шипит Леди, глядя на Часовщика.

– Если бы не я, ты бы тут даже не стояла!

Странные эти двое, даже в вопросе жизни и смерти находят повод для гордости. Но пора спешить, нас могут в любой момент обнаружить. И что тогда с нами станется? Страшно и представить! Пытать, мучить за побег станут; натравят собак, одним выстрелом пули легко обезвредив. Но Лис ведет нас, теперь эта роль вновь его по праву. Он, как и мы, еле стоит на ногах. Волос намок, одежда слипается на теле. Но он идет, сквозь туман, невзирая на дождь. Словно он видит то, чего не ведомо нам. Перед ним всплывает образ, из текущей темноты. Чаша, с которой нам суждено напиться; или серебряный, ливневый огонь. Я верю, он согреет нас; Лис уже его видел. И мы идем следом, по его шагам, по той тропе, что ему приснилась. Показалась бы вдруг, между угловатых улиц; шатких домов, горожан в спешке. Мы покинули рынок, идем между древних стен. Каждый кирпич здесь четко выверен, он проверен временем. Люди верят этим домам старожилам, что они укроют их дождя. Что захлопнуться ставни оконные, а свет от электрических ламп согреет в пыльных комнатах. Но молния так нестерпимо колит небо, гром становится все ближе. Будто цепи гремят, кто-то ходит вокруг города, скалит зубы. Вот-вот, и цепь не выдержит; буря заполнит собою небо, и море выйдет из-за берега. Нас снесет волнами, нас накроет дождевой потоп. И канут в океане и дома, и люди и лавки с торговцами. Но это только мне снится, это мне померещилось в завесе ливней, во вспышках молний на темных окнах. Пусть город крепчает, пусть выдержит грозу. А пока, мы его покидаем. Улицы сменили парковые аллеи; асфальт вязкий, влажный грунт. Лишь пара садовых скамеек и кустарников сирени, и те остались в стороне. Лис ведет нас к своей цели, к ржавому забору; в нем проход, между ржавых прутьев. Ну вот мы и достигли перевалочного пункта, нашего укрытия среди деревьев. Это место послужит нашим временным домом, оно спрячет нас от посторонних глаз ветвями, а все наши тяготы и печали унесет с собой в землю. Мы здесь и вправду, почти как дома. Лис привел нас в лес.

***

– Идем, я покажу тебе кое-что, – Сапфир пронеслась мимо, дернула за рукав. Я сижу у горстки хвороста, что мы с Лисом принесли из самой гущи леса. Скоро мы здесь разожжем костер, и пламя согреет нас, промокших от дождя. Я верю, что дождь закончится, может однажды. Слишком много тоскливых, серый дней подарил нам этот город, и люди в нем. Вот мы укроемся в лесу, и город нас не найдет. Люди заблудятся между деревьями, собаки утратят след. Дома будут стучать в наши двери, но мы не ответим им, уже никогда. Здесь мы разбили свой лагерь, среди топей и каменистый оврагов. Под сенью черных сосен; темных, мхом заросших ветвей. Ясени-исполины и вечные дубы; дикие заросли смородины и шиповника, спрячут нас от врагов, от их негожих взглядов. Молодые, ржавые клены, можжевельники и березы –проросли чтобы спрятать наши ходы. Здесь, мы будем таиться – в лоне терний, как дети земли. Птицы укроют нас своими крыльями, чтобы мы не замерзли от дождя. Мы будем видеть сны – и в каждом из снов, будет только он, наш дом. Я сидел здесь, у нашего будущего костра, словно взглядом пытался разжечь хворост. Но вот, Сапфир хватает меня за рукав, мы бежим прочь, через поляну. В самую дымку дождей, что витает над протоком. Здесь камень щербатый, ветер свистит в тростниках. Сапфир смеется, меня за руки кружит. Ей все здесь приносит счастье: и журчание воды в протоке, и мшистый камень, и камыш, и птица-галка, и дуновение ветра что плетет ей косы, игриво. Я смотрю, как белый волос сплетается в кольца, и вновь распускается – как Сапфир танцует, до потери рассудка. Распугала всех птиц в камыше, и вот они уже парят над водою. Трепет крыльев, и они оставили нас в тишине, в маленьком, живом мире ручья – в его живом организме. Сапфир прыгает на каменны уступ, пошатнувшись. Зависла над самой водой, галька летит из-под ее ног.

– Смотри, золотая рыбка! – говорит она, пальцем указывая в воду.

– Ну что ты, как маленькая. Так только в сказках бывает!

– Да что ты такой хмурый, как всегда! Пойди и посмотри, давай же!

В воде купалась стая карасей. Их серые спины тускнели в мутном от дождя ручье. Мне остается только выдохнуть тяжко. От Сапфир и не такого услышишь, уж я-то знаю.

– Что и требовалось доказать, – слезаю с камня, – Вечно ты, со своими выдумками.

Сапфир покачнулась на месте, унесенная порывом ветра.

– Нет, ты встань на мое место, и увидишь! Правда правда!

Что поделать, я занял каменный уступ, где стояла Сапфир. Вдвоем, мы смотрим на течение протока, на то, как пляшут караси. И вдруг, я это вижу: как солнечный, последний луч спускаясь с тучного неба, осветил пятно ручья. Вода задрожала, будто потянувшись к солнцу, окрасилась золотыми брызгами. В светлом блеске, в переливах воды, серые рыбы вдруг озолотили свою чешую. Ударили хвостами о водную гладь, распались золотыми искрам. И вновь скрылись, в темной, призрачной глубине. Я это видел сам.

– Ты права, они и в прямь, как золотые...

Сапфир, довольная собой, кивнула.

– А ты мне не верил, и зря!

Она ловко спрыгнула с камня, умчалась в лесные дебри, только дрогнули деревца. Я еще постоял немного сам, в лесной тишине. Ручей тихо поет под ногами – но о чем? О чем молчат деревья, поросшие лишайником, их темные просветы, полные густой мглой? Скрипящие сосны, что покачиваются на ветру; о чем молчит он сам, и хвосты золотых рыбок? Я слышал шепот деревьев, и как дрожит легкий туман над водой. Он ответил мне косыми лучами солнца над лесом, шорохом птицы и гнетущей, долгой тьмой, в полчищах сосен. Лес молчал, но в его молчании я угадал покой; он заверял меня, нас всех, что мы теперь, дома. Последний раз я посмотрел в ручей, в течение воды. Что-то вечное звучало в ее песни, но я устал вглядываться в пустоту. Пора возвращаться к друзьям, пока они не принялись меня искать. Подумают, я потерялся, или утонул в ручье. Я бегу назад, трудно проламывать путь через колючие ветки. Они царапают кожу, хватают за рукава; но я стремлюсь вперед. Снова и снова, я пробиваюсь сквозь душную темноту – сквозь серый туман, что уже пленил лес. Смеркает. Верхушки сосен догорают в лучах закатного солнца, и лес клонит ко сну. Растут из-под земли его тени, а сосновые иглы кажутся мне когтями химер. Как схватят, утянут в самые корни, и кричать бесполезно. Вот птица взлетела, пересела на ветку. Черное крыло застелило небо, и наступила ночь. Чей-то шепот, шелест, скрип, преследует меня по стопам. Может, это леший играет со мною? Спутает мой шаг, выведет на иную тропу, прямо в топи, или песка. Или, он просто посмеяться хочет? Я вижу, как вороны пленили куст дикой смородины, сорвали с него горстку кровавых ягод. Это ведь были они – это вороны потешаются надо мною, там, вдалеке? А жидкость, красная, спелая на земле, в сухих иглах сосновых; это ведь от ягод соки? Но вот куст сирени дикой распахнул лиственные врата. Ветви в сторону отвожу, и передо мною восстала поляна. Здесь каменный круг, будто след каменоломни; или жреческие алтари. Может, здесь дикарское племя хороводы водит ночами, среди белых камней; жгут костры, поют песню дождя своим богам. А мы и не знали...Но дикари ушли, в вечный сон, в ночной лес погрузилось их племя; как кануло в море. В тихой глуши, в мерцании звезд – мы одни. И пламя от костра, наше. Стоит мне выйти на поляну – все поднимают глаза. «Где ты был?» – говорит их допытливый взгляд. «Почему прячешься от нас? Мы здесь все, как родные». Мы и вправду, нечто вроде семьи. Невольно, по стечению обстоятельств, но они – моя семья. Их лица темнеют, расплываются во тьме. Мы похожи на маленький, лесной народец; свирепый, что кусает за руку, и отпугивает чужаков. Наше пламя вздымается ввысь – поджигает гладь ночного неба; звезды – это только ископ его искр. Нет ярче огня, чем тот, что среди нас. Он в эту ночь взлетел горящим столпом вверх, выше деревьев. Он терзал сухие листья, ветви, он грел замершую почву под нашими ногами. А мы сидели рядом, слушали как трещит, догорая хворост; и тянули к нему ладони. В надежде, что огонь отогреет и нас. Если не тело, то хотя бы душу, пусть согреет ее одну.

Я сажусь рядом, со всеми. Ну вот, все шестеро нас. Собрались в круг, расселись на бревнах у костра. Молчим, и каждым о своем. Огонь приковал наши взгляды, танец пламенный струй. Он все пляшет, и пляшет, танцует за руки с ветром, что все вздымает его во ввысь, надувает горсткой золотых искр, рыбок. Лис сидит напротив, у самых углей, на земле. Вновь согнулся пополам, а мокрый спутанный волос спрячет его взгляд от нас; нам не узнать, о чем мыслит Лис, никогда. Но ореол его извечного спокойствия будто съежился, встал на дыбы. Он темнеет, черным облаком застилает и нас. Это мрачный покой, изнеможенный. Но Лис руки крепко сцепил, сидит твердо, значит думает о нашем спасении. Мне бы иметь, столько силы, сколько подвластно ему! Откуда он черпает эту тихую уверенность, откуда ему известен завтрашний день? Неужели это черные, влажные почвы шепчут ему на ухо; пока он спит в лесу? Может, это гул непрерывный подгорных рек, что огибают всю землю, и от того им известны все тайны? Может, это леший, сам дух леса с ним беседует, на ты? Может, он от рождения, немного колдун? Не такой, как все; даже не такой, как мы. Шаман, одинокий ворон в лесу. Если бы и я мог, как он! Все голоса, что мне доступны, я слышу только вдалеке! Только случайно, только из чужых мыслей; что сами по себе существуют, живут своей жизнью. А я их заложник, невольный свидетель; это слабость, а не сила. Болезнь, не дар...Что же Лис: он знает, кого слушать. Ухо приложит к стволу дерева; и смолы, и кора, и следы времени, память леса – все шепчут ему свои истины. От того в нем столько силы, что в нем столько знаний! Ох, если бы я мог таким стать...Лис, он как маг, из древних эпосов, или рыцарь, исключенный церковью. Да, он настоящий герой; живее саг, легенд и приданий. Мне только мечтать остается о тех подвигах, что ему под силу совершить! Как он держал пистолет в руке грациозно, только-только спустив курок. А я сидел наверху, за перилами прятался; и смотрел разинув рот. Ханс, его родной брат, пал от этой гордой пули. Зло повержено. А я что? Я всего боюсь, вечно болею и слышу эти чуждые голоса! Разве я герой, как мечтал всегда стать? Я только и мог, что сбить с ног солдата, и тут же убежать...Не вступил с ним в драку, не поднял свой кулак. Как жалкий, плаксивый ребенок – я тут же удрал. А Лис – он каждого из нас нашел, за руки выдернул из логова врага. Самый храбрый, самый отчаянный из нас...Лес его позвал, и он послушал. Теперь мы в безопасности, в тепле. Разве он не настоящий герой? Куда мне до него... Что же остальные, о чем молчат они?

Вот Леди печально склонилась, и смотрит в огонь. Блуждают алые языки пламени в серых глазах, тают их льды. О чем молчит Леди? Что ей шепчет огненный дух? Если всмотримся и мы, то увидим, как пляшут лапы искрящейся ящерицы, саламандры. Вода еще стекает по темным волосам, Леди кутается в плед. Как мало нам удалось сберечь, взять из дому; пара жалких одеял, ножик и коробок спичек, то добро, от которого есть хоть какая-то польза. Вот Часовщик, сидит рядом, в стороне. Руки сложены в замок, сидит ссутулившись. Тени от огня играют зловеще на смуглом лице; застыли в переливах янтарных глаз. Ходят желваки, дрожит челюсть; что-то крепкое, твердое застыло в думающем взгляде, что все прикован к огню. О чем говорят их мысли? Я тянусь к ним, внимаю тишине, читаю загадки на их лицах; но слышу только тишину. Стена непонимания застыла между нами. В воздухе повисло то, чего не выразить словами. Если бы мог, если бы знал потайной язык. Я бы смог – к каждому протянул бы руку. Я был бы героем, я бы их спас. Но мне не дано прочесть все тайные знаки в их глазах, подводное течение мысли. Река, под рекою. Разве мой взгляд достигнет самого дна?

Что там, в глубине ваших сердец? Что в твоем, Голубка, когда ты сидишь так печально рядышком с Лисом? Взгляд твой пустой, иссякли рыжие волосы, руки безвольно упокоены на коленях. Длинные, цветные когда-то юбки теперь испачканы грязью, промокли от дождя и местами оборваны. Сохнет спутанная коса на плече, играешь пальцами с волосами. Плетешь, расплетаешь, плетешь...Голубка, она совсем юная, ей только тринадцать лет. Но в отражении огня в этот миг я узнал в ней седую старуху. Это снова обман для чужих глаз, это ее игра, метаморфоза? Или и в правду, за все те долгие дни, она вдруг стала старой, как мир. Но вот Сапфир сидит рядом, на бревнышке. Молчит, со всеми в унисон, дует губки. О чем печалиться ей, когда огонь так смешно прыгает в синих глазах? Может, она вспоминает наш дом, лужайку, цветы. Как ловили головастиков в пруду, играли в стаи диких зверей. Как жаль, что так быстро закончилось детство. Теперь мы сидим у огня, вспоминая о прошлом, как старики. Полная луна смеется в небе над нашими печалями, скрипят сосны над головами. Ветер, что пахнет дымом еловым и пустотой синего неба, нас жаром обдаст, согреет. Затрещит хворост, в небо взлетит горстка искр. Ночь пройдет, сменится не еще одно дождливое утро. А мы, заблудшие странники, останемся в ночи навсегда. Она окрестит нас своими детьми, и похоронит здесь, в подвластных ей лесах. Пусть ночь длинная, за то рядом со мной кто-то есть. Семья, почти.

Сапфир печально вздыхает, отогнав подальше огонь. Она первой решилась заговорить, к всеобщему облегчению.

– Что с нами будет теперь?

Этот вопрос заставил всех нас вздрогнуть, невольно отвлечься от своих мыслей. В них, возможно, мы только и искали спасения от жизни.

– Не видишь, всем и так тошно? – звучит грубый голос Леди, и в тенях от жаркого пламени она предстала предо мной колдуньей из сказки.

– Она имеет право задавать вопросы, – донесся тихий, но твердый голос Лиса; словно из-под земли. Леди только косо взглянула на него, но смолчала.

– Я думаю, мы останемся в лесу, навечно, – зловеще шепчет Голубка, – Мы разобьем здесь свое поселение, в этих местах прославится наше храброе племя...

– Хватит! Не могу слушать этой чепухи!– Леди закрывает уши, кричит пронзительно.

– Мы приручим стаю собак, они будут охранять наши земли. А птицы, накормленные нашими слезами, станут приносить вести из города..., – продолжает упрямо Голубка, только глаза сузив.

– А ты, ты что думаешь? – Леди оборачивается к Часовщику, резко. Тот кажется, и вовсе их не слушает. Взгляд его, все так же туманно следит за огнями.

– Я? – говорит он слабым голосом, и криво усмехается, – Я думаю, мы обречены на голодную смерть. Первое время, будем бродяжничать, милостыню у церквей просить. «Подайте на пропитание!». «Бедные детки сироты!». И ваше величество, тоже станет!

Леди мрачнеет, как грозовая туча. Из глаз искры летят; ярче чем костры. Часовщик вновь отрешился от нас, ушел в свое гордое молчание. Что же эти двое сцепились так, в последнее время? Какая-то тайна зависла в воздухе, скрытая от нас.

– А может, Маттео нас все-таки спасет... – говорит вдруг Сапфир, обреченно. Все смотрят на нее, не веря своим ушам.

– Совсем спятила? – рычит, почти что, Голубка, – Он с тебя шкуры снимет! Маттео, он желает нам смерти!

– Но за что? – недоумевает Сапфир, чуть ли не плача, – Что мы ему такого сделали?

– Он думает, что мы виновны в смерти Эйрин, – ответил Лис, – Военные обещали оставить ее в живых, если он вернет всех нас. Вот только, Маттео слегка опоздал...

Лис поднимает глаза, окидывает нас пронзительным, сверкающим взглядом. От него становится как-то не по себе, и ночной ветер леденеет на коже.

– Но как, как они узнали, что это он нам помог? – срывается голос Сапфир.

– Вспомни, там ведь был еще человек, помимо нам с Эйрин, – раздается голос Часовщика.

– Агата... – шепчет поражено Сапфир, и глаза ее мутнеют от невыносимой злобы, – Предательница! Вредная старуха! Как она посмела!? Неужели, она не подумала, что с нами станет?

– Чувство долга, – мрачно вздыхает Часовщик.

– Я никогда ее не прощу! Никогда! – решительно заявляет Сапфир, бьет кулаком в сердце, – Из-за нее, Маттео стал злодеем!

– Он просто любил Эйрин, и все, – говорю я, сам того не ожидая. Что за мысль проскочила мимо, вынырнула вдруг из темных вод? Моя ли собственная? Но я могу теперь смотреть на всех нас, глазами Маттео. Его темными, горькими чувствами. В них кроется одно зерно обиды – любовь. Все вдруг смотрят на меня, пристально. Но ответить им нечего. Только Часовщик протягивает унылое «мда-уж», и наше сборище у костра вновь погружается в тишину.

– Но как он нашел нас? – вновь не стерпела Сапфир. Глаза ее горят охотничьим блеском, сощурившись.

– Они направили его сюда, уже после смерти Эйрин, – говорит Леди, сквозь треск бревен, – Изверги. Они знали, что она мертва! – ее голос вдруг сорвался, – Ненавижу! Ненавижу их всех! Руки по локоть в крови, а им все мало! Дети, старики, семьи...Я слышу их всех: здесь вся земля пропитана зловонием страха, и смерти. А Эйрин; она лежала одна, в темной комнате, шея сломана, из-под темных волос сочилась кровь...Я видела это в своем кошмаре. И как они отдирали ее тело от пола; как бросили в мешок и вытерли сухой след от крови на полу. Но разве, разве от нее так просто избавиться? От души, что будет жить вечно, вечно пить росы с листьев...Как птица, что прилетает по утру.

Она опускает лицо, спрятав в ладонях, и горько плачет. Лис первым бросился ее утешать. Хотя «бросился», это громко сказано. Его белая, тощая рука вынырнула из темноты, и как-то грубо, шероховато; прогладила Леди по спине. Ночью, кажется, что это сам лес приласкал Леди; что это руки белых призраков, что спят между сосен. Но вот рука вновь скрылась во тьме. Плач Леди стал тише, украденный, и только плечи дрожат. Часовщик наблюдал сцену насупившись, и только криво улыбался. Мне показалось, он готов был вскочить с места, и в этот самый миг разгромить все вокруг. Но гнев остался внутри, гореть диким пламенем в глазах. Сам же он ни слова ни сказал своей прежней подруге.

– Эйрин была одержима, – тихий, зловещий шепот гуляет среди огней. Это Голубка готовит нам очередную, мрачную россказнь, – Душа ее попадет в Ад, и будет танцевать с чертями, по пояс в огне. Языки неистового, жаркого пламени будут лизать ее ноги, стопы выжгут угли. Безумная, соженная до костей; она будет вечно плясать, и так встретит свой Судный день.

Мы все отодвинулись подальше от Голубки. Вид у нее был распаленный; щеки алеют от жара, рыжие пряди выбились из косы. Взгляд такой лихой, словно под ним пресмыкаться легионы чертей. Стоит ей рукой махнуть, и из костра явяться их пламена. Нет, рыжей я и дальше буду страшиться.

– Умолкнет ли она когда-нибудь? – Леди смотрит изнеможенно, пальцами зарылась в темные волосы.

– Вы что, забыли, что записано в дневнике? – не унимается Голубка, – О ночном призраке, в белом одеянии. Приходит незримо, а уходит неслышно. Не успеешь оглянуться, как он уже внутри! – она рванулась вперед, выбросив руки. Мы отскочили, вскрикнув, а ей все смешно!

– Неужели, никто из вас не понимает, о чем говорит Эйрин? Вы глупы, если считаете, что в нее вселился злой дух! – протестует Леди, – Она ведь пишет о Матери.

– А я о чем? – фыркнула только Голубка.

– Лучше бы помолчала! – раздается тонкий голосок Сапфир, – Матерь – это светлая богиня. Это добрый ангел, что спустился на землю, нас спасти.

– Вы обе дурочки, – отрезает Леди, – Матерь – это природа, сила земли...

– Ты близка к истине, Леди, – вступает Лис, – Но она и есть сама жизнь.

– Матерь – это концепт наших сложенных воедино сил, – пытаюсь я что-то добавить, свое. Эта теория кажется разумной, разве не так?

– Матерь – это то, чего у нас с вами никогда по-настоящему не было, – перебивает всех Часовщик; сидит в углу, откинувшись назад. Он нас смеряет таким поверхностным, таким высокомерным взглядом, что будь я чуть сильней, его бы стукнул хорошенько. Уже ничего и не разобрать, среди общего спора. Стоит шум, гам, только обрывки фраз, только крики слышаться со всех сторон. Между нами произошел раскол, кажется, треснул воздух, покрылся бороздами. Я закрываю уши, не могу слушать, как они ссорятся. Но вдруг, какой-то чужеродный звук переломил наши распри. Мы разом поднимаем голову, вглядываемся в ночное небо. Но там, только ветер гоняет звезды, блуждает в космической пустоте. Там черные сосны склонили головы, со старческим хрипом, с протяжный вздохом. Окольцевали клочок темно-синего неба; единственный, что нам достался. И что же в этих звездах, далеких и пустых? Что в густых, еловых ветвях; говорит с нами? Я чувствую, будто чей-то черный, из воздуха вылитый глаз смотрит за мной. Вдалеке раздался крик ворона. Стая птиц покинула дерево, упорхнула в высоту. Холодает, а тени сгущается. Ветер становится все назойливее, ближе; гладит языки костра, клонит их к земле. Сосновые ветви трещат, будто кости, под тяжелым шагом. Что за сила притаилась там, в тенях? Кто ждет нас, в пустоте? Раздалось три стука. Словно кто-то ударил посохом об землю. Ветер застурился быстрее, окинув нас ледяным потоком. Огонь зачах в костре, обернулся горсткой пепела. Я слышу девичьи крики, ругательства Часовщика. Мы все, движимые одним инстинктом, сбиваемся в кучу. Чужое, теплое дыхание, касания их рук; на миг усмиряет страх. Огонь гаснет, и мы сидим в ледяной, могильной темноте. Свернувшись, прижавшись крепко к друг-другу, позабыв о ссоре. Мы похожи на что-то единое – шестиголовое, волчье. Ветер все вздымается, носиться по кругу, гоняя листья и сосновые иглы. Кто, кто же им заклинает? Я слышу крики ночных филинов, вижу желтые, хищные глаза в темноте. Это стая диких животных обнаружила наш след – это хозяева леса нашли беглецов, что вторглись на их земли. Они шипят, переливаются хороводом желто-зеленых глаз, скалят зубы. Их шипение холодом обдает кожу.

– Вы это тоже видите? – шепчет Сапфир, где-то рядом. В темноте не разберешь, – Зубастые, глазастые; вот-вот, и выпрыгнут из-за кустов. Бац! И прокусять глотку...

– Хватит, и без тебя страшно, – доносится грубый голос Леди, с другой стороны, – Стоять будем неподвижно, и нас не тронут.

– Как думаете, кого они первым съедят? – как будто дальше, в самой гуще тьмы звучит голос Голубки. Леди только крикнула от испуга, – Давайте кидать жребий, и кто выпадет, того принесем в жертву...

– Хватит! Уже не смешно! – все извивается Леди.

Снова поднялся ветер, и мы прижимаемся еще крепче к друг-другу. Что же теперь, будет с нашим шестиглавым существом? Неужели, так и оборвется жизнь – и я останусь трусливым слабаком, без единого подвига? А что же Лис – он нас спасет и в этот раз? Или его лесной дух молчит? Вот он сидит, на прежнем весте, свесив голову вниз. И кажется, будто он спит – но я то знаю; он слушает. Волчье рычание, их далекий вой между деревьями. Он сейчас там, бегает рядом с ними. Чем же он нам поможет?

– Знаете, а ведь мы – это шестеро элементов, – вдруг говорит Сапфир, – Шестеро частей – одного целого....

– Что ты хочешь этим сказать? – слышится голос Часовщика.

– Я так подумала, знаете. А ведь мы – это и есть Матерь, – говорит она, – Шестеро, не может быть без одного. Свет, Смерть, Граница, Время, Тьма и Знание. Мы связанны ею, неразрывно.

Я чувствую, как она крепче сжимает мою ладонь. Воцарилась тишина, и все только и думают над этими словами.

– Я не хотела пугать вас, – вдруг говорит совершенно невинно Голубка, – Простите меня, за то, что я такая злая...

– Ты не злая. Но твоя темная фантазия пугает, – отвечает Леди, и добавляет, еле слышно, – Не стоит мне вечно ругать тебя.

Ночь связала нас вместе. Ночь, полная откровений.

– Вы, наверное, думаете, что я надменная сволочь, – врывается Часовщик, после короткой паузы, – Но мне порою трудно среди вас, с моим этим плоским, земным сердцем. Ваши грезы, ваши мечты и фантазии пугают меня. Куда мне, таком нелепому; слишком рослому, плечистому, смуглому – до ваших игр? Мои руки годятся лишь в подмастерья, мой ум, все мои чтения – это все не взаправду; сам я порой не понимаю, что написано в книгах. Весь мой цинизм, этот грубый воздух, все железо – это только от боли. Я слишком прост, слишком пуст душой; не могу поддержать ни игры, ни беседы. Меня оставьте одного, у дерева лучше. Дайте мне мой ножик перочинный, и я буду себе резать свои деревянные игрушки...

– Как же, как же мы можем так думать, когда ты самый умный, самый гордый из нас! – отрицает Сапфир, – Никто не знает столько стихов, столько поэм или пьес, сколько ты знаешь, чуть ли не до строчки! Кто так красиво нам читал Гете, у камина! Кто Байрона изображал, когда мы гуляли у ручья? Нет среди нас таких талантов, таких мастеров игры и слова! Если кто из нас истинный мистик, так это ты, Часовщик!

– Ни чьи слова так не трогали мое сердце, – тихо шепчет Леди, – Как те, что ты, чуть робея, читал мне в слух; и тихо нам внимал огонь в камине. И с каждым словом я рождалась; я цвела и увядала, меня укатила с шара земного луна. Луна в жарких странах, морях; а я стояла на балконе, к сердцу прижимая розу, одну. Потому, что была я Джульеттой – только в один миг; когда, читая поэму, ты смотрел на меня. Я готова была верить во что угодно, меня заклинала музыка твоих слов. Я верила тебе, тогда, и только будучи Джульеттой, один раз, я была жива.

Часовщик молчит, оглушенный такой исповедью. Они с Леди повернулись, смотрят друг-на-друга. От их взглядов воздух искриться, дрожит от напряжения. Что за струны задевает ночь, почему так громко звучат их души? Слов песни не разобрать, но их глаза уже все рассказали. Что за драмы, что за победы у моих друзей! В них столько жизненной силы, столько чувств и пороков; что мне до них не дотянуться. Они уже взрослые, я еще слишком мал. Они не боятся жизни – они умеют ее жить, брать от нее свое по праву. А Лис? Разве он тоже, не влюблен Леди? Ах, если бы он только слышал, только видел эту сцену; но он ушел в свой далекий, темный мир. Он сейчас смотрит на нас из-за деревьев. Одна из пар волчьих глаз, точно принадлежит ему.

– Лис, он кажется, спит, – говорю я, тихо.

Все смотрят, и вправду; Лис наклонился на одну сторону, и со стуком вдруг падает на землю. Мы кричим, суетимся, пытаемся его поднять. Он лежит бледный, глаза полузакрыты. Кажется, он и не дышит вовсе. Леди опускается на колени, все тормошит его, бьет по лицу.

– Лис, прошу, очнись! – плачет она, испуганно. А животные глаза в темноте, все блекнут, гаснут в черных просветах. Природа отступает, делает шаг назад волчьей лапой...Ее дикий вой гоняет ветер вокруг поляны; но с каждым кругом отдаляется, все дальше и дальше. На небе, из-за грозовых туч показалась луна; осветила нас своим игривым, синим лучом. Как бы, приветствуя нас в своих владениях. Синий, магнетический свет упал на лицо Лиса. Кажется, с каждым новых вздохом, воздух плавно возвращался назад, перетекал вовнутрь. И снова он – наш герой. Сумел отогнать прочь волчью стаю, жертвуя собой...

Леди сидит рядом, сжимает его ладонь. Смотрит так нежно, как прежде на своего раненного птенца.

– Молю, Матерь, сохрани ему жизнь. И на этот раз... – она смотрит в небо, в серебряную россыпь звезд, руки складывает на груди в жесте мольбы. Что за призрак их слушает? Я знаю, кто-то внимает Леди, ее молчаливой молитве. Ветер нагибает травы, свистит в колючих елях. Он доносит вести, из нашего мира, миру духов.

– Она услышит, – говорю я, с тоскою. Леди вытирает слезы, смотрит с благодарностью.

– Я тоже в это верю.

– Не станем больше спорить, – говорит Сапфир, садясь рядом, – Она не хочет чтоб мы спорили. Матерь!

– И вправду, – замечаю я, – Беда пришла, когда мы гневались друг-на-друга.

– Все! Я буду самой доброй из вас всех! – Голубка гордо вскидывает голову. Леди коситься на нее, сперва, но затем черты ее смягчаются. Когда она не злится, то кажется по-настоящему красивой.

– Я бы на это посмотрела, – вздыхает она.

– А я! Я буду держать вместе наш командных дух, чтоб вы снова не перегрызли друг-друга! – кричит Сапфир, бьет себя кулаком в грудь. Клянется.

– Я попытаюсь вас развлечь, чем смогу, – через силу говорит Часовщик, вливаясь в общее воодушевление, – Но игры ваши оставлю в стороне, и не зовите! Не стану верить детским сказкам, о фейри и призраках!

Сапфир фыркнула.

– Кто ж тебя просил?

Ветер вновь накатил порывом, зашипели дымом угли, холод забрался под кожу. Мы переглянулись, и смеемся. Дико, с истерикой, как в последний раз. Только на земле не валяемся.

Лис издал странный, хриплый звук. Кажется, он снова задыхался. Мы тут же смолчали, наклоняемся поближе, послушать его дыхание. Из его рта вырывается черный клочок дыма, словно костер пропитал его легкие. Он кашляет снова, и черного, едкого дыма становится больше. Я отполз, в страхе, чтоб дым не напал на меня. Но с каждым удушливым хрипом, с каждой судорогой Лиса; его становится все больше. Он густеет, заполняет собой все пространство. И вот я вижу, это не новый клубок дыма, это воронье перо вырвалось из его горла.

Сам не заметил, как кричу; а может, это ветер свистит в ушах так пронзительно. Но я бегу, прячусь за бревнами, за камнями. Все бросились в россыпь на лужайке, прочь от этого кошмара. Только Леди сидит, не выпускает его руки. Лис распахивает глаза, резко. Не видно зрачков, зеленых радужек; только белая пелена, пустые глазницы. Он издает крик, странный, дикий. Не похож на человеческий, или звериный. Слишком тонкий, высокий и звучный; он пролазит под кожу, в самое нутро. Этот голос не сравнится ни с чем, разве что, с голосом птичьим. Лис, он так беспомощно лежит не земле, теперь, после своих побед. Кровь отлила от лица, оголив бледный, родной цвет кожи. Мертвеца. Губы синеют, они еле заметно дрожат, будто он что-то бормочет себе под нос. И эти белые, чистые глаза – призрака, лунного сына. Они пусто уставились в небо, будто не осталось в мире ничего живого. О, Лис! Неужели, он теперь умрет? После всего, что сделал для нас? В окружении друзей, на углях от костра; согретый объятьями возлюбленной? Это гордый, это достойный конец, для него. Если Лис погибнет сейчас – молодым, ребенком, жертвой; он навеки останется святым. Он искупит свой грех, сполна. Это так правильно, по всем законам, но я не хочу, чтобы так было. Все же, должно же быть еще что-то ценное, в его жизни? Нет, пусть лучше он будет живым, бледным слабаком; чем мертвым героем. Пусть останется еще немного среди нас, потому что мы его любим.

Я поднял с земли влажное, липкое перо. Черное, воронье; несомненно птичье, это то, что выплюнул Лис. Неужели, не только дух его бродит по лесам и болотам? Может сам Лис, немного зверь. Оборотень, как будто...Я сжимаю в руках перо, и дрожу, и одна горячая слеза слетает со щеки. Пусть он чудак, пусть он немного черт, и может, братоубийца; а не хочу, чтобы предательская смерть, так просто его отняла у нас. Не отдам я так просто своего героя; да что там героя, своего друга! Единственного, во всей вселенной...Слезу за слезой, роняю на птичье перо. Если бы мог, променял бы наши с ним жизни. Пусть я уйду, а он еще поживет, хоть немного. Я тоже молюсь звездам, и росам на траве, и деревьям; но ветер молчит, отвергая мои молитвы.

Лис протяжно вдыхает, со свистом втягивает воздух, и вновь теряет сознание. Глаза его закатились, голова накренилась в сторону. Он обмяк, будто выбился из сил. И это все? Вот так просто? Но Леди склонилась ниже, слушает сбивчивое дыхание. «Жив» – говорит самими губами, и я выдыхаю от облегчения. Жив.

– Не будем больше ругаться, прошу вас! – сквозь слезы говорит Сапфир, – Это все из-за нас, эти муки, эти страдания! Вглядитесь в его лицо: вы что, не видите? Не видите, что он так любит нас, что готов жизнь свою отдать. Дурак!

– Правда, – шепчет Леди, – Правда дурак. Сердце у него слишком доброе, нельзя жить с таким сердцем.

– Можно только стремиться, – говорит Часовщик, совсем тихо. Взгляд его полон невыносимой тоски, и раскаяния. А может, это только тени играют на его лице, может, он вспоминает павших героев Одиссеи.

– Ради него, прошу. Будем держаться вместе, – говорю я, с мольбой в голосе, – Не станем больше спорить по пустякам, грызться за всякую мелочь. Будем людьми, не животными. Будет нас шестеро, а не каждый поодиночке. Ты, Сапфир – будешь внимательна к остальным, не станешь все внимание переводить на себя. Будешь хорошим слушателем, и за это, тебя только больше станут любить. Ты, Леди – не станешь более хвастаться, другими пренебрегать и ссылаться на свои детские сказки. Не стой всегда такой хмурой, такой серьезной в стороне. Не относись к себе с таким трепетом – и сможешь быть с нами взаправду, свободной, живой. Такой, какая есть. А ты, Часовщик. Не думай, что мы предвзяты к тебе; сам первым гордишься перед нами. Если бы ты хоть раз слово доброе сказал, или смолчал, мы бы уже к тебе стали теплее. Приложи свой ум, в нужное русло; помоги советом, делом. Не бойся, что мы тебя отвергнем – ведь ты один средь нас. Ты, Голубка. Не будь всегда такой злой, такой жестокой и дерзкой девочкой. Мы знаем, что сердце у тебя светлое – только горькая обида в нем залегла. На что же ты обижаешься, Голубка? Кто причинил тебе боль? Почему, ты так любишь быть теперь одна? Расскажи нам о своих печалях, что скрываешь ты в душе. Прости нас, если сможешь; если не слушали тебя прежде..

Я выдохнул, прерывисто, закончив свою тираду. Все смотрели на меня пораженно, хлопая глазами. Никогда они еще не слышали от меня столько слов за один раз. Но эта ночь, ночь откровений. Я смущенно опускаю взгляд.

– Ради Лиса, давайте поклянемся в том, что будем добры. Так же, как и он, – добавляю совсем тихо.

– Клянусь...

– Быть добрым!

– Так же, как он.

Слышаться обрывки фраз, со всех сторон. Наш общий, заговорщический шепот, действует как тихая музыка флейт. Лес скрипит кругом, подпевает ветер. Тревога ушла, но только на время. Нам остался только один покой – надежда. Мы смотрим, как Лис мирно спит на земле, следим за его отрывистым дыханием; и лелеем ее в своих сердцах.

– Ложитесь спать, – тишина вздрогнула, под словами Леди, – А я останусь с ним, буду караулить его сон. Чтобы смерть не пришла, не вырвала из рук...

Она убирает с лица его темные, длинные пряди. Нежно гладит водит по лбу, ладонью. Часовщик долго смотрит, но ничего не говорит. Он первым ушел, первым свернулся на горстке хвороста, с краю поляны. И мы постепенно расходимся, ложимся вокруг костра. На своих лесных постелях, вымощенный из мха, сухих трав и хвои. И когда я лежу так со всеми, на самой земле; а передо мною расстилается небо звездное, ночное и безоблачное. Кажется мне, что мы – птенцы, спящие в своих гнездышках. А мать наша, птица, улетела в ночь – наверно, в своих новых поисках. И не было ее дома, уж очень давно. Я смотрю на перо, черное и слипшееся. Кручу в ладони, словно стараясь разгадать некую тайну. Но пелена тяжелая опускается на глаза, мир медленно уходит под воду. Вот, и меня клонит ко сну. Краток был час размышлений. Ветер все время залазит под кожу, обдувает со всех сторон. От земли исходит холод и влага, голова больно упирается в камни. Спать в лесу, это только для таких как мы, обездоленных. Но усталость берет свое – и эта новая, лесная тьма поглощает меня.

Сперва, казалось, я и вправду спал. До самого рассвета – а затем стал просыпаться, будто каждый час. Небо все светлело вдалеке; его свод заполняли синие акварели, розовые краски. Оно оттаяло от серых туманов, с крыльев ночи струсило на землю росы. Солнце наливалось жарким, розовым цветом, как чайная роза, как золотая, гудящая пчела. Скорей бы ночь прошла, и наступило утро, развеяв все тревоги. Стволы сосен тоже светлели – они казались дружелюбнее в первых лучах солнца. Я смотрел на эту красоту, в пол глаза, сквозь сон. И тогда, случилось нечто странное. Мне показалось, что одним своим телом я спал; но глаза мои блуждали в далеке, в лесных, подводных тенях. Там, нам белым облаком тумана, что накрыл меня своей пеленой. Серебристым, жидким дыханием; на ощупь, как парное молоко, он завел меня в самую чащу. Я ступал по земле, но не чувствовал ее холод. Быть может, парил над самыми корнями. Сосны-великаны склоняли предо мной голову, словно я был им почетный брат. А я им весело смеялся в ответ; когда же я был так счастлив, будто ребенок? Только теперь, только сейчас. У меня кажется, и не было тела вовсе. Не было оболочки, ничего! Я сам был только порывом ветра, что трещит в кустах, что срывает с цветов лепестки! Я был свободен. Мог парить над землей, мог лететь куда угодно, мог запрыгнуть на вершину деревьев и там сидеть, и день, и ночь. Может, мне никогда больше не надо возвращаться? Лес принял меня, как своего родного! Но я замер у протоком, где мы прежде искали золотых рыбок. Над ним сгущается туман, он седым полотном застилает все небо. Темнеет, лоснится вода под его вздохом, стремительно убегает прочь. Он ходит, топчеться по воде; белые, кольца как от дыму извергает его рот. Этот гордый, вездесущий туман; ему подвластны все воды леса. Он застыл надо мной, как величавая тень, как белесый исполин. И я знаю вдруг, это не просто воздух. Это живое существо. Оно больше меня, в стократ. Оно весом своим может раздавить, разом переломить мои кости. Вечный, он стоит передо мною. Не туман. Живой, дикий дух. Он вновь издал этот тяжелый выдох, и меня накрыло белое кольцо. Его сила, такая легкая, невидимая, сосредоточенная в самом воздухе придавила меня к земле. Вот я был тоже воздухом, парил над землей. Теперь вся тяжесть его присутствия вдавила меня в землю, и слышно только журчание воды. А туман, тем временем, заполняет собой весь лес. Деревья, кусты тают в серебристой, густой дымке, исчезают бесследно. Мы одни, в его белом королевстве.

Вот и мой конец пришел. Сейчас меня поглотит небытие, морок. Он уже разинул пасть, и среди белых облаков я вижу очерченный силуэт – человека. Он так близко, что одним шагом сломит меня. И все же, так далеко; словно в самом сердце неба.

– Посмотри, – слышен голос, внутри самого черепа. Да и не голос, тяжкий гул; будто волна разбилась о берег, будто взвыл ручей в своем устье. Голос обернулся, словом, лишь спустя время, будто в моей мысли, – Посмотри на меня.

Этот звук; это выстрел, это гром, удар. Он доносится ко мне из-под толщи воды, из древних времен, как же его осмыслить?

– Кто ты? – шепчу самой земле. Но он отвечает из-под нее. Он звучит повсюду, в каждом уголке моей головы.

– Я, это тот, кого принято называть «Котом». Ты долго спал, прежде чем признать, что и я существую. Но времени больше нет – она проснулась.

Голосов становится слишком много. Я пытаюсь различить, осмыслить каждый. Звуки сворачиваются в слова, но они не несут должного смысла. Это всего лишь огранка, что еле способна уместить его речь.

Сверху доносится ослепительный, яркий свет. Я закрываю лицо рукой, но он просвещается сквозь нее. Мое тело прозрачное, всего лишь мыльный пузырь. Луч становится еще ярче. Его золотой, огненный свет выжигает землю.

– Я, это Знание.

Мой элемент. Луч проходит насквозь, выжигая меня дотла. Я кричу; но лишь от страха, боли совсем нет. Огонь выжег изнутри все черное, все накипевшее и плохое. Остается чистое сознание, мое белое нутро. Золотой краешек солнца перетек через поляну, улыбнулся в голубых водах протоки. Слеза скатывается по щеке, если я еще способен плакать. Но ночь и вправду ушла – и золотое солнце просвещалось сквозь сосны. Рассеяные, золотые лучи слепили взгляд, так тепло, и так нежно они гладили самое сердце. Ветер, теплый после дождя, нежно колыхал ветви, осыпая горькой хвоей. Но вот, деревья качаются еще сильнее, будто вот-вот упадут. Что же ломит, что тянет вниз? Откуда налетела буря? Но все солнечный свет – он струится и течет вокруг. Золотыми наплывами, могущественными волнами он снисходит на землю; и небо трещит пополам. Оно превращается в сплошное, белое полотно; в яркий, солнечный глаз: когда из недр на меня погружается стая духов. Птиц – белых, крылатых, величавых. Их крылья горят огнем, они несут на спинах свет. Разом, они бросились на меня, как на добычу; желая растерзать. Если дух не сжег моего голоса – я еще мог кричать. Но все что я слышал, это беспрерывный, космический гул. Птицы вцепилась в меня когтями, обжигали огнем своих крыльев; клювом желали выдрать все мозги. Я отбивался, сопротивлялся как мог; но все без толку. Оставалось только отдаться этой стихии, на растерзание.

Сперва, я почувствовал, как рот заполняет вкус холодной, родниковой воды. Она расползлась дальше, заполнив собой и все горло тоже. Еще миг, и я не могу дышать. Вода заполнила собой все существо, она загустела, испарилась; и стала жидким туманом. Он заполнил всю мою душу до краев, до самых ее пределов. Туман все рос, он блуждал внутри – брошенный, пока стал чем-то колким, ощутим в самом горле. Пером. С кашлем оно вырвалось наружу; но все новые, и новые белые перья приходили, заполняя собой изнутри.

Я стал тоже, немного птицей. Или далеким, огненным духом. В любом случае, я знал, что мог выдохнуть с облегчением. Боль ушла, оставив после себя только этот золотистый свет в груди. Я могу с ним справиться, я мог бы...Вытягиваю в руке чистое, белое перо. Солнце играет в блеске воды, а ветер ласково шепчет в верхушках деревьев. Зеленая поляна у ручья налилась свежестью, цветы налились росами. Я мог дышать, снова. Вбирая в себя весь желанный воздух, все солнечное тепло и прохладу ручья. Пчелиный гуд, сладкий запах цветов и елей. Все здесь было моим, пусть дом мой далеко отсюда. Теперь я знаю, где он. Я провожу по щеке краешком белого пера, и оно так нежно лоснится вдоль кожи. Хочу вернуться на лужайку, у костра. Рассказать другим детям, о том, что видел сам. Поверят ли они в чудо? Теперь, когда нам совсем не до чудес. Но мне хочется, чтобы они мне верили. Взять их за руки, и привести в это место. Как бы они удивились, узнав; что так красиво, так хорошо в лесу на рассвете. Что солнце в воде, что стрекоза жужжит над протокой, что пчела роется в пыльце от цветка, и все росы блестят в паутинках. Мне хочется, чтобы они знали; что есть еще добро в этом мире. Потому что я любил из всех, до одного. А солнце все струится по небу, и я чувствую его тепло в своем сердце. И пахнет оно, как липовый мед; и я помню вдруг, как мы все вместе пили чай на кухне.