Черный Круг

Акт 7

Сапфир

Мой дорогой читатель, мы подошли к точке, в которой решается моя дальнейшая судьба! Трубят фанфары, с неба доносятся ангельские пения; и перед нами открываются все пути. Видеться мне их смутное пересечение вдоль земли, всего небесного шара. Вижу я, будто всю жизнь бродила вдоль тесной комнаты – а теперь каждая из четырех стен, распахнула передо мной свои двери. Разве это не волнительно? Разве не был прекрасен этот миг? Старый дом выпустил нас из объятий, он распрощался и выпустил нас из ладоней – россыпью диких птиц, нас встретило небо. Пока, мне не очень приятно парить в нем. Небо – холодная, пустая клетка леса; и дом для грозы. Мы волочим по земле замерзшие крылья, но ночью мы хотя бы видим сны. Сны – наше единственное спасение, в любую ночь.

И я спала дольше всех. Когда открываю глаза, мне видно небо, холодное и синее вдалеке. Как фьорд, что плывет вдоль ночной реки. Это небо – это крупица льда, или может, иней, укрывший землю? На щеку упала капля росы. Серебристой, живой. Или небо роняет слезы. Я встаю из своего нагретого гнездышка в траве; потянутся бы, согнать дремоту. Кости болят от холодной земли, от камней; роса забралась под кожу, поцеловала влагой. На лужайке тлеют угли от костра, за которым сидели мы, бродяги. Пели песни, хороводы водили, а кто-то играл на гитаре. Но нет, вру: всю ночь мы дрожали от испуга, перед стаей черных волков. Но земля впитала запах горелых шишек и хвои, черный след от сажи оставила на коже. Со мной еще жив, еще струится этот пряный запах. Он пропитал волосы, вместе с сухой травой. Я уже не здесь; я там, в облаках, где тоже костры пылают, после мокрых ночей; где горит кедр и блуждают сосны.

Но где же все? Куда пропали? Вон, только Кот сидит один, печальный у бревна. Лис так и не очнулся. Наш бедный, бедный Лис...

– Он все еще спит? – возмущаюсь я, – Так не дело! Надо его растормошить!

Кот сидел молча. Его лицо было белым, как бледный диск губы. Он сидел, шевеля губами, смотрел на кривую сосну. Заколдованный, будто.

– Эй! – ступаю на ковры промокших трав, подползаю ближе, – Кот, ты чего!?

Машу руками перед его лицом, но он ни в какую.

– Чего молчишь? Ты что, на меня обиделся?

Он так резко вцепился в запястье, что я вскрикнула. Он отодвинул руку прочь от своего лица; смотрит серьезно. Никогда, никогда в его голубых глазках не было столько льда.

– Может, хватит дурачиться? – его голос, о, этот голос, вылитый из стали. В нем плавится раскаленное железо, в нем звенят глухие выстрелы. Первый в меня – и за что же?

Я опускаюсь рядом на бревно, словно в воду опущенная. Смотрю, и не могу понять: что это с ним? Куда исчезла его трусливая робость, куда ушло наше ребячество? Наши детские игры, смех: все растаяло в лужах, в отражении холодного неба. Лес кругом притих, дышит утренней росой. Слушает, о чем же мы там беседуем.

– Прости, – говорю я, смотрю на Кота пристально, долго. Все пытаюсь угадать – что же его так тревожит? Постукиваю по дереву пальцами, перебираю ноги, купаю в холодных лужах, – Ну ты чего такой серьезный?

Кот насупился еще сильнее, отвернулся. Мне уже кажется, он никогда со мной не заговорит! Но вдруг я слышу тихое:

– Я кое-что видел. Там, в лесу.

О, а это уже дело! Я двигаюсь поближе, и вот мы рядышком сидим на мокрой древесине.

– Расскажи, – шепчу я, заговорщически. Что он там видел? Может, лесное привидение, или бледного мертвеца?

– Я видел свой собственный дух, – выдыхает Кот, как-то болезненно. Но черты слегка смягчились, чуть оттаяли льды, – Элемент.

– Как это, видел!? Где? Покажи, может и мой бродит где-то там! – вот так новости!

– Да тише ты, – резко оборвал Кот, прожигает синим взглядом. Когда это он вдруг обрел этот голос, этот взор? Я не помню Кота таким, совсем...Но вот, он смотрит прямо; глазки не бегает по сторонам. Челюсти сжаты, плечи расправились. Ни следа от испуга, от пряток. Вот он передо мной – холодный, прямой, из стали высеченный. Настоящий, в самый первый раз. Мне даже стало не по себе, и я чуть поникла, сжалась в своем уголке.

– Куда все ушли? – говорю тихонько, прячусь в коленях. Все ушли. Лес пугает тишиной, и Кот ее лишь сгущает. Я начинаю дрожать от холода, – Где они, Кот?

– Вернулись в город, в поисках еды. Одними ягодами здесь не прокормишься, – говорит он отрешенно, – Лис, так и не очнулся, как видишь.

Киваю. Теперь все ясно; и все-таки жаль, что они не взяли меня с собой! Всяко лучше, чем терпеть этот новый, грубый нрав Кота. А Лис, он спит так сладко, что кажется, уже и не надо просыпаться. Бледненький, больной; он лежит на земле, травы вьются в волосах. Как красавица; что тернии окутали столетним, древним сном. О, что же ты видишь, Лис? Что шепчет тебе на ухо земля, так близко?

– Расскажи мне, Кот, что ты там видел? – шепчу я, тоскливо, – Не думай; что я слишком маленькая, или глупая. Кое-что, и я знаю. Например что в мире есть люди недобрые, злые. Что они крадут людей по ночам...

– Сапфир, послушай, – он меня прерывает, – То, что я скажу тебе – прозвучит странно.

– А?...

– Ты должна обещать, что выслушаешь.

– Я то? Клянусь! – бью себя кулаком в грудь, – Ты же меня знаешь!

– Знаю, – тяжело вздыхает Кот, – Поэтому и беру обещание. Слушай же: ночью, на самом рассвете, со мной произошла одна странная перемена. Думаю, какое-то время, я был мертв...

– Что!?

Он только грозно смотрит, но продолжает.

– Вне тела. Сам по себе. Я ходил там, между деревьев; и видел, как вы спите. Видел, и самого себя. Думаю, я вошел в некое тайное место, между жизнью, и смертью. Ты мне веришь?

– Ну, как-то не очень. Как ты мог умереть, если сейчас сидишь здесь, передо мной!

– Я говорю, что был между.

– Не бывает никакого между в природе! Между небом и землей, между мужчинами и женщинами, между людьми и животными...Жизнью, и смертью. Нет никаких между.

– Ну вот, как я и думал! Все зря я тебе рассказывал! – возмущается Кот. Он обиженно отвернулся, сидит в стороне.

– Ну прости, прости! Чего-ты такой стал обидчивый? Слова твои звучат, как небылица, и все!

Мы сидим порознь какое-то время, молчим.

– Небылица – это наше детство, Сапфир. Время веселья кончилось, теперь уже навсегда.

– Не говори так, – что-то неприятно щемит в сердце от таких грубых, страшных слов, – Все еще устроится, вот увидишь! Лис очнется, и как прийдет в себя, мы дружно отправимся дальше. Там, за зеленью гор далеких, за кручами и синими морями; мы пройдем через леса, где не ступала нога человека; чтобы новый дом обрести. Буду волны биться о камни, а мы из прутьев совьем плотины; за нами будут охотиться солдаты, по нашему следу пустят собак...

– Довольно, Сапфир, – Кот прерывает меня на самом драматичном моменте. Я так и застыла, разинув рот, и разведя руки в стороны, - Я с тобой не шутил. Детство, закончилось. Пойми это.

Я сажусь назад на бревно. Его слова – отгоняю их прочь, как рой надоедливых мух. Они жужжат кругом, бьют маленькими крылышками. Они все пытаются до меня донести что-то такое важное, но я сижу, хлопаю глазами. В этой фразе, сколько краха, сколько фатальности! Конец, для нас всех. Она подбираются ко мне медленно, когти впускает в сердце. В ней звучит истина, но я не могу, не могу ее расслышать. Кот был прав – зря он это затеял...

– Ну и что теперь? – веселье сходит с лица, и я сижу сложив руки, хмурюсь, – Нельзя и помечтать? Какие мы серьезные!

– Там, в лесу, у ручья, – Кот почему-то решил продолжить свой рассказ, – Со мной произошло...чудо. Ко мне спустился дух. Он был настолько огромен, что казалось, способен раздавить мои кости; он мог испепелить меня дотла, лишь подув легонечко. Когда я смотрел на него; из глаз моих текли слезы, такой от него исходил яркий свет. Ничего в мире не может быть прекраснее этого духа, и знаешь, Сапфир. Он был моим собственным.

– Твоим? Что же это значит?

– Он, это и есть я. Если отбросить мое лицо, мое тело земное, всю эту пыль, что ты видишь вокруг. Мы – всего лишь фрагмент, это одно мгновение жизни. Мы умрем, останемся черным прахом, костями; другие пойдут по нашим стопам. Мы останемся, а он будет вечен. Жизнь, и смерть; для него это лишь стрелки циферблата. И время, время бежит по кругу.

Глаза его горят синими, раскаленными огнями. В них мне видятся равнины, усыпанные пепелом. Там кости людей лежат под ногами, а новые, все идут и идут. И только искры золотые горят в космической тьме. Они пляшут, танцуют с друг-другом; и смотрят, как люди идут. Вечные, вылитые из чистого золота; из солнца, или сладкого меда. Одна из них, это искра Кота, его одного. Никто другой не может к ней прикоснуться, ее обуздать.

– Ты мне веришь? – говорит он со слабой надеждой в голосе, а глаза горят от восторга, – Веришь, или нет?

– Я верю. Кем тебе еще быть, если не вечностью. Люди шли по колено в черном море, и в небе были только мы с тобой.

Лицо Кота в миг просветлело, он выдохнул с таким облегчением, будто глубоко внутри, треснул лед. И сердце его вновь омыл быстрый шаг горных рек; подводных, незримых. Он обнял меня, так крепко, что сдавило дыхание.

– И ты тоже, тоже со мной. Золотой дух, и рой белых птиц, все в одной синеве неба, что делим мы. Твой дух – я знаю, уже ждет. Он теплится еле слышно в сердце, как маленький птенец. Послушай же его Сапфир, о чем он скажет?

– Я ничего не слышу, – сажусь в стороне, – Меня пугает то, что ты говоришь!

– Разве ты забыла, что нам сказала Эйрин, о предназначении? Неужели ты думаешь, что эти силы даны были нам просто так?

– Это все некая Матерь, я знаю, – мне не нравятся эти темы: что я должна делать в мире, чего нет. Побыстрее бы закончился разговор!

– Эйрин сказала, у каждого из нас есть миссия. Свое место на этой земле. Шесть элементов, они что-то значит для мира...Думаю, Матерь каждому из нас отвела свою роль.

– Хватит! Не хочу этого слушать...

– Что-то не так?

– Да, у меня есть свое место в мире! – срываюсь я, кричу, – И оно среди вас, куда бы вы не шли! Шестеро элементов – шестеро нас. Мы должны найти свой новый дом, в котором сможем быть счастливы.

– Ты думаешь, все так просто? – хмурится Кот, – Не для того в нас пылится эта сила, чтоб прятаться по лесам! Нет, мы пришли в этот мир, чтобы исполнить предназначение. Волю Матери.

– Матерь бы не хотела, чтобы я стала медсестрой в каком-то Богом забытом госпитале! Она не хотела бы, чтобы мы разлучались! Как же ты не понимаешь: Матерь, если она вообще есть, желает нам добра!

– Что же это за добро такое!? – гневается Кот, – Уйти, спрятаться в какой-то глуши, и сидеть там молча. Где здесь подвиг, где победа? Добро, где оно?

– Не нужны мне подвиги, дурачок! Я хочу, чтобы у нас был свой дом – в котором не будет никаких взрослых, солдат или гувернанток! Только мы вшестером; только цветущий садик, лужайка под окном, и чай на кухне...Дерево, вишня, чтоб цвело на весне. И прудик...

– И что же ты будешь делать, всю жизнь, со своим деревцем вишневым, со своими садами? Не станешь ли ты сама себе неприятна, вскоре, когда поймешь, что сбежала? Что сидишь, спрятавшись за стенами своего дома, пока кто-то другой вместо тебя сражается!

– За что мне сражаться? – Кот так меня злит, что хочется его толкнуть хорошенько! Но вместо этого я просто вскочила с места. Дышу тяжко, к щекам подступил жар, – Скажи мне, за что!?

Кот встал рядом, поравнявшись. Смотрит так грозно, что я невольно делаю шаг в сторону. Мало ли! Но нет, он просто показывает на мое сердце.

– За Свет.

– Свет? Что такое свет, если не ток в проводах? Не солнечный блик, не пламя от свечи? Свет, это тепло в домашнем очаге, это фонарь темной ночью. Зачем же за него сражаться!?

Кот качает головой, разочарованно. Смотрит еще немного, а затем садится на место.

– Ты поймешь, когда встретишься с ним. С элементом.

Кот сидит на поваленном древе, как мудрый старец. Вновь поник, ушел весь в себя. А Лис все спал, так и не разомкнув глаз. Надеюсь, хоть ему, снится что-то приятное. Вишневое дерево, весной. Покатые крыши дома...

– Ну вас всех. Один молчит, другой плетет невесть что! Прощайте, друзья!

Покидаю их, с гордо поднятой головой. Кот все сидел, на меня не глядя. А я ухожу, по неизведанным тропам, сквозь леса и поляны. Сердито пинаю камни на дороге, сучья от деревьев. Все меня злит; всему хочется показать свои силы! Вот я ударю палкой по дереву, вот пну ногой заросли, и листья стану обрывать. От птицы сердито отмахнусь, горстку земляничных ягод размажу сквозь пальцы. Все иду, расталкивая колючие ветви на пути, а они назло за волос вцепятся. Посижу одиноко у корней дерева, пробегусь у ручья; с водою на перегонки. Проиграла. Все меня здесь давит, все шипит, все трещит под моим шагом. А слова Кота надоедливо жужжат в ухе, преследуя по пятам. Куда бы я ни шла – никуда не деться от его лихой фразы. Эхом она звучит в кронах деревьев: «Детство закончилось. Теперь, навсегда».

Я села у самых корней, что когти запустили глубоко в землю. Они станут пить воды живительные, из глубоких рек. Деревья растут ввысь, на мир наш, совсем не глядя. Устремились в небо синие, широко ветви распахнув, будто готовы принять солнце. Я сижу здесь сама, всеми брошенная; играю с короткими прутьями, узоры вывожу на земле. Дом, солнце, тучи. Какая тоска! Тяжко вздыхаю, и прут деревянный ломаю в руке. Одна-одинешенька, всеми брошенная, бедная Сапфир! Нет никому дела, живая ли мертвая, все ушли, позабыв обо мне! Не вернусь на белый свет, из гордости буду чахнуть сама. Мне дом, влажные земли и стволы деревьев, густая листва и тенек. Наемся ягод волчьих, и умру здесь сама. Так никто и не найдет! В таких мыслях горьких, печальных; меня одолела слабость. Сказался извечный голод, усталость с дороги; а может, я совсем простыла, когда спала на земле. Бродяжья жизнь трудна – не только в ней пыль от дорог и пламя в костре; песни и танцы. Вот я сползаю на землю, лежу, смотрю как солнце тает за облаками. Глаза закрываются, медленно; и черные тени по лесу гуляют. Все сгущаются, и сгущаются, пока черной волной не накрывают всецело. И тогда я сплю, наконец. Я же говорила, что хотя бы вижу сны...Тесная комнатка, четыре стены. И вдруг, как гром среди ясного неба, как солнце, что своим шагом обожгло лес; дверь. Одна, и она моя. Ну вот, осталось только сделать шаг. Порог, он уже так близко. Я вздыхаю, так нежно втягиваю воздух. Мне кажется, мое тело наконец замерло; остановился вечный танец. Теперь оно лежит, никому не нужное, мне чужое; здесь, на земле. Кости сложены в сторону, они останутся здесь, у корней. Сквозь них прорастет сон-трава, здесь рядом совьют птицы гнезда. В снежном покрове обрастут коркой льда, на весне, их смоет ручьями. Желтые цветы крокусов здесь распустят лепестки, согретые, изнеженные солнцем. Так хорошо, так спокойно мне будет здесь, в лесной глуши. Сменится вечность, а я и не замечу...Но нет, пусть мое тело сыреет, а все-таки что-то еще колышет жизнь внутри. Белый, светлый шарик; легко в ладонях уместить. Воздух течет, и меня волны качают. Отрывают от земли...

Ну что же это? Снова небо. Только небо бежит сквозь меня. Как холодные росы, как капли воды. И я теперь, облако: белое, и пушистое. У меня ничего нет, все теперь есть я! Как вода, как ручей; я могу течь сквозь камни, деревья и травы. Все слышу, все со мной говорит. Как прекрасен этот мир, когда я вдруг родилась в его сердце! В каплях воды, в цветочной пыльце, на кончиках листьев. Я, это чистый воздух; может быть, волна. Дуновение ветра, вспышка белой молнии – но я, это я. Тело мое все так же лежало у корней дерева, и мне было жаль с ним расстаться. Все таки тело, это мой старый, добрый друг – мы танцевали в узком квадрате пола, и ноги все время отбивали ритм. Мы перескакивали по четыре ступени, и по камням вдоль ручья. Мы тянулись к солнцу, оба, мы летали, как двое стрекоз. Тело, и душа. Теперь оно лежит, никому не нужное; там, в земле. По коже бегут стайки муравьев, платье желтое, испачкано в земле. Какая жалость! Бедное мое тело! А может, уже и не мое? Кто я теперь: если не шустрая и голубоглазая, девочка Сапфир?

Но лес вдруг покачнулся, как от землетрясения. Бури скопились в небе; я смотрю сквозь листья и грязь, что витают в воздухе. Что же это за сила такая, со мной в лесу бродит? Не иначе, это тяжелый шаг великана землю топчет, вот-вот раздавит! Вновь раздался тяжелый удар; и землю придавило нечто. Сотрясаются деревья, птицы с криком слетели в небо, а я припала к земле. Небо сереет, его затягивают тучи; мгла застилает лес. Он дрожит на ветру, полупрозрачный, он теперь и сам лишь волна. Удар повторился и в третий раз, и рядом затрещал хворост. Птицы скопились в небе, завертелись тучи кругом; плотным, кольцом грозовым. Что же это теперь будет? Не иначе, как это силы пришли за мной – под землю, в адское пламя утащить. В воздухе парю, как птица с одним крылом, тенью опускаюсь к телу. Скорей бы, скорей бы; в тело вернутся, спрятаться в нем, от чужих. Но стоит мне своей руки прикоснуться; как суровый порыв ветра откинул в сторону. Я лежу, цепляясь за клочья земли, самим своим жидким, шипящим облачком. В меня летит пыль и грязь, прутья и камни ; все земное, все приросшее; вдруг оборвалось, и летит прямо в меня. Деревья гнутся низко, к земле; стонут протяжно, скрипят их стволы. Небо черное, застланное тьмой; вся жизнь вдруг взлетела, поднялась в воздух и рухнула вниз, провалилась под землю. Все завертелось, закружилось и вдруг, так же резко закончилось. Черной, перерытой тьмой; в которой лежали поваленные, сломленные деревья. Небо стало одной, грозовой тучей; что осыпала все живое градом; и природа увяла. Холодный, колючий дождь струится сверху, омывая голые почву. А я лежала где-то в глубокой яме, и тихо плакала, если еще могла плакать...Раздался раскат грома вдалеке. В небе блуждают раскаленные, огненные молнии; вырываются из темного чрева с грохотом. Мир окончен – наступила зима, вечная, последняя. Мне в ней не согреться, не выжить...Я спряталась глубоко в земле, дрожу от страха. Не знала я, что такой холодной, такой страшной может быть смерть!

Но вот, одна из молний вырывается на волю. Разрезала небо пополам ослепительной вспышкой, и бросилась вниз; как падающая звезда. Один только миг истек, прежде чем она зависла надо мной. Как емкий, огненный шар; как сорвавшееся с неба солнце. Мог крик, он занимается, и тут же утихнет. Душа моя – она только вздрогнула, обронила слезу; и ее поглотил огненный столб.

Мечта сбылась. Я была дома. Только здесь – нет садов цветущих, музык нет, и нет гостей. Нет нас – здесь только я, одна. И вечное, полыхающее пламя. Здесь молнии врезаются в деревья, здесь в грозах рожден живой, неистовый огонь. Его рот, красный, прожорливый; проглатывает целиком леса; могучие дубы и древние сосны, вся жизнь – остается пепелом на его губах. Семь долгих, тоскливых зим стояла зима, а затем он поселился прямо под крышей наших домов. Он шипел, трещал поленом, все лизал железные прутья, силясь вырваться из камина. Сворачивался у ног, как рыжая, вредная кожа; обдувал сажей и теплом. Огонь. Я выдохнула облегченно, прямо в сердце очага. Огонь украл меня из жизни, чтобы отогреть от затяжной зимы, чтобы лелеять на своих руках, чтобы целовать мои раны. Больше не будет боли, или страха. Дождя, или холода. Он сжег все. Все былое, и лихое – теперь это зола у наших ног. Огонь клубиться, кашляет черным дымом. Из пламен отделилась тень; взмахнули огненные крылья, осыпав черную землю искрами-перьями. Я сжимаюсь белым облаком, под гроздями пламени. Смотрю не него испуганно, снизу вверх. Что же это за сила такая? В его глазах, золотых искрах, я читаю ответ. Помню, как вместе с Котом танцевали, держась за руки, в темных небесах. Люди шли, по колено в море, а мы смотрели...Этот дух, он родной мне. Он, это Свет.

Предо мной он предстал сгорбленным старцем, чей лик все время ускользал. В черном сутане, с пылающим краем; он шел, оставляя после себя разрушение: черные долины сожженных лесов, руины городов в море пепела. Ничто не могло остановить старца. Он бил слаженным, единым ударом молнии. Он мог нас разрушить, испепелить, обратить в прах все, что мы когда-то любили. Он мог нас согреть, крепко прижав к груди темной ночью; он мог нас любить, как не любит никто. А смерть, черной золой навеки осталась на нем, спуталась в седой бороде. Он помнил мир, с первого восхода солнца, с первой войны и с первой искры пламени.

– Твой друг прав, детство закончилось, – он захрипел, и со рта его вырвалось облако дыма. По ушам пронесся раскат грома, прежде чем я могу разобрать слова.

– Я просто хотела, что бы мы были вместе! Что бы у нам был дом! – кричу я сквозь нескончаемые порывы ветра, во ввысь.

– Дом!? – он вдруг смеется надо мной, так громко. Будто сотни костров трещат разом, будто эхо свирепых гроз, удары грома, – В этом мире, у тебя нет, и не может быть дома. Здесь, вы навечно сироты!

– Но как же, но за что такая жалкая судьба?...

– Отбрось этот нелепый плач, эти детские слезы. Тебе дано было предназначение – и этот путь твой. Если пройдешь его доблестно, от начала до конца, если сможешь; ты обретешь свой истинный дом. Дух.

Пламя свернулось в кольцо, взвыли ветра, протяжно, как волки. Все закончится так же быстро, как началось; с оглушительным ударом молнии.

– Стой, не уходи...

Но молнии уже сверкают в небе, уже бьют кругом, оставляя вспышки искр. Ветер подхватил меня, со свистом втянул внутрь, как и все живое вокруг. Единой, черной тучей мы пронеслись по небосводу, прежде чем ветер выплюнул меня назад. Холодный, этот шипящий воздух опустился на землю, заполнил легкие. Волны качают тело, вздымают его вверх, вниз. Травы щекочут стопы, сыреет земля, и муравей ползет по щеке.

Я вскакиваю, распахнув глаза. Дышать тяжко, а весь мир плывет перед глазами. Деревья накренились в сторону, восстают из тумана, как ожившие воины. Вот, и узкая полоса неба синего вернулась на свое место, и золотой луч солнца упал на землю. Я сгоняю насекомых прочь, выуживаю из волос листья и ветки. Меня и вправду, словно только что вернул ураган, а все осталось на своих местах. Листья шелестят в кронах, пчелы жужжат, вода течет вдалеке. Над поляной летает бабочка, ветер блуждает в траве. Мир – такой правильный, такой знакомый. Но что-то скрывается новое, в этой гнетущей тишине, в водных тенях. Солнечный день, ранней осенью дышит теплом, красками. Он предлагает отбросить заботы, все тягости жизни – и умчаться прочь, вслед за бабочкой, поиграть на лужайке. Нет, мир остался тем же. Изменилась я.

В лесу раздался шорох, хрустнула ветвь. И кто-то выглянул из-за деревьев, чье-то бледное лицо. Два синих глаза пристально наблюдали за мной. Что же мне теперь ему сказать?

– Куда бы мы ни шли, Кот, – шепчу, и голос дрожит, – Какими дорогами, обещай, что ты не забудешь меня.

Кот твердо кивает.

– Обещаю.

Мы остались на лужайке еще какое-то, слушали, как ветер играет в траве.

Лис

Смерть всегда близко, куда бы я ни шел. Это своеобразное проклятие, от которого мне нет спасения. Остается только улыбаться, когда она вновь застыла на пороге, и встретить ее, как старую подругу.

Была ночь, когда пришли они. Поначалу я думал, они всего лишь волки, свирепые, но все еще живые существа. Оказалось, лес в ночи таит куда более опасных тварей. И эти – были самыми мерзкими из всех, что мне приходилось встречать. Не животные, не люди; но духи, дети ночи. Черные, косматые, с горящими огнем глазами – да, они были схожи на волков. Вот только, они неуловимы, бестелесны и вездесущи. Их жажда крови не могли сравниться с голодом живого существа. Все, чего они желали: это жизнь, кипящая внутри нас, целиком и полностью. Я слышал, как испугались остальные, как звонко бились их сердца. Они жались крепче к друг-другу, словно тепло чужого тела могло их уберечь. Мне пришлось закрыть глаза, перестать слышать их крики, чувствовать запахи. Темнота стала моим взором, лесная тишь – слухом. Ночной ветер был моими шагами, что беззвучно ступали вдоль деревьев. Мое тело было все еще там, среди живых. Но мой дух наловчился жить среди мертвых. Мне был более приятен их мир, в котором от меня ничего не требовалось. Я мог просто быть там, быть собой – в черном покрове земли. Здесь кости звенят громко, на бусах лесных призраков. Здесь оживают стволы деревьев – они громко дышат, и обладают глазами. Здесь фурии с птичьими крыльями пронзительно визжат; а их сестры, феи змеиные, танцуют на мшистых пнях. В его темном сердце, что помнит меня, что ждет каждую ночь; в подводном царстве ночи, среди своих братьев, я был собой. Среди мертвых – самый живой.

Я ступал по тропе, искал нашего врага. Стаю черных, химерных волков, что грянули из другого мира. Что заставило их перейти границу? Покинуть свою бездну; свои гнойные ямы. Не уж то сладкий, струящийся аромат живых? Их теплое, влажное дыхание; что так приятно ласкает воздух. Я и сам его слышал. Как кровь струится в жилах моих друзей; как растекается вокруг ее стальной, сладковатый аромат. Что может быть желанней? Но я не зверь, не могу слушать обманчивый нюх. Он завлек кого-то другого, среди отживших мертвецов. Они шагают во тьме, пробегают мимо неслышно, эти черные тени. Я слышал, как скалились их зубы; как жадно стекала слюна вдоль пасти. Глаза их, горели призрачным янтарем, адскими огнями. Что же вы здесь мечетесь, бесы лихие? Неутолим ваш голод волчий, ваша нестерпимая жажда. Не отдам, не позволю коснуться тех, чей покой для меня священен. Вглядываюсь во тьму, вижу ваши зловредные рожи, притихшие в высокой траве. Не прячьтесь, не таите свой жадный оскал. И туши свои грязные, черные. Никому не пережить этой ночи. Смерть, найдет каждого.

Злость медленно закипает внутри. Я не помню, когда ы последний раз что-то чувствовал. Но их оскаленные рожи, что прятались в темноте, словно сводили с ума. Я знал, чтобы ни случилось, не могу дать остальным умереть. Я вырву волчьи когти, я надломлю их клыки, туши разорву на части, наткну на острые ветки деревьев. Они убудь висеть там, все до одного; шеи свернуты, и кишки наружу. Каждая тварь будет жалостливо стонать, будет выть протяжно; когда лапой когтистой я вспорю каждой брюхо, когда долго стану потрошить. Вот они мечутся кругом, поджимая хвосты, сбегают в самую леса глубь. Кругом слышен их нескончаемый вой, их запах, разящий страхом. Но напрасно бежать, и прятки их не спасут. Если они вызов затеяли хозяину леса – пусть будут добры, идут до конца.

Моя тень накрыла собою лес, возросла до самого неба. Поступь тяжелая прогибает землю, она содрогается от каждого шага. Птицы, с трепетом покинули ветви, упорхнули в небо ночное. Прочь, от наших распрей, от столкновений двух темных сил. Ступаю между деревьев, и все вглядываюсь в темноту. Кто там, прячется между корнями, кого опутали тернии? Чьи глаза так испуганно сверкают, чей слышен протяжный крик, прежде чем оборвется тонкая нить? Они бестелесные, эфемерные; один только черный воздух растекается лужами у моих ног. Одним лишь взглядом, одним желанием; они все мои. Их кровь черная, как древесная смола. Жжется внутри, растекаясь, собой заполняет все существо. Липкое, густое, вязкое – словно влага болотных земель; и в то же время едкое, и колючее – шипами впивается в кожу. Не знаю, сколько еще я могу так стоять, испивать ихней крови. Вдыхаю их глубже, растворяю внутри. А черные волны вздымаются вверх, до самых пределов. Скоро, польют через край. Это нечто живое, совершенно новое. Океан, теплой, влажной крови. Стихия – но не из нашей земли. Становится все труднее себя сдерживать, голод рвется наружу...Клонит в стороны, и я опускаюсь на одно колено. Тварей не осталось в лесу, одна только пустота. Но я не выдерживаю их черного полчища внутри, оно никуда не уходит. Черная жидкость вырывается с кашлем, остается росой на земле.

Тени в лесу сгущаются, застывают в одной. Кто-то остался в живых, я упустил одного...

– Как тебе встреча с Хаосом?

Этот голос, высеченная сталь, острие лезвия. Впивается в самое сердце, до крови режет слух.

– Ты...

Я поворачиваюсь, тяжело дыша. Черная кровь все еще струится со рта, рвется наружу. Но я смогу проглотить их всех, я должен.

Ханс стоит напротив, в тенях. Я знаю, что это он, чувствую ужас на своей коже. В одиноком, лунной блике, среди деревьев; я вижу только зверя. Черный, косматый, зубастый; он словно соткан из множества волчьих тел. Сплетены между собой хвосты, шкура соткана из пестрых пятен, на каждую лапу, приходится еще три. Головы в разные стороны, но на себе я чувствую каждый взгляд. Их трое, не больше; каждая оскалилась, брезжит слюной. Ханс обернулся одной из них, сверкнули огни в глазах.

– Как ты нашел нас? – я словно сжался, уменьшился в размерах. Я никогда не знал, как выглядел мой собственный дух; но теперь подозреваю, он схож с моим братом.

– Чего мне это стоило? – голос доносится из каждой пасти. Громкое, далекое эхо; противно бьет по ушам, – Когда вы все вместе, от вас исходит просто отвратительный смрад...

Одна из пастей зашипела, выпятив зубы и длинный, розовый язык. Я осторожно скребусь назад. Слова, что я так долго берег, так тщательно перебирал, улетучились. В голове звучит только гулкая пустота.

– Мне жаль, что все так вышло, – говорю, и только.

– Жаль!? – каждая из голов извергла страшный, дикий вопль, – Ты хоть знаешь, что они со мной сделали? Нет, потому что сбежал, как последний подлец!

– Я понимаю, – его слова, они правдивы. Где-то внутри вновь закипает злость, – Понимаю! Но ты, кто дал тебе право винить меня? Ты и сам, подлое, крысиное отродье. За тобой грех похуже!

– Вот как? – головы ехидно смеются, их голоса слились в один, жуткий хор, – Все еще злишься из-за той девчонки? Поверь, она того не стоит.

– Молчи! – крик вырывается наружу, полный ненависти. Смех утих, и в глазах химеры пронесся опасливый блеск. Зверь сделал шаг назад, в тени.

– Не стоит переживать из-за всякой мелочи, – одна из голов вытянулась вперед, сквозь хруст костей, – Кто она тебе? Подруга, сестра, любовница? Да нет, всего лишь еще одна лабораторная крыска; соседка по клетке. Ну помучал я ее немного, и что? Сама же ко мне лезла. А ты, из-за тебя одного я погряз в этом болотце. И вот, такая плата, за долгие годы моей службы...

– Она ребенок. Девочка, – я не мог, не мог просто смириться с тем, что Ханс чудовище. Я хотел вразумить, вправит ему мозги на место. Ведь если он и вправду, стал при школе работать ради меня одного; должно же быть что-то еще? Сердце.

Волк зевает, противно разинув пасти. Сморщилась звериная шкура; оголив ряды нескончаемых зубов.

– Не такой уж она и ребенок. Вполне пригодный возраст для замужества, или хотя бы работы...

– Просто скажи зачем, зачем ты это сделал? – не унимаюсь я. Пусть скажет, даст ответ, и я буду знать, уже навсегда: Ханс неисправим.

Волк замер, и каждая из голов смотрит прямо на меня. Шестеро красных, огненных пар глаз смотрят прямо на меня.

– Потому что я вас ненавижу, – доносится тихое, сдавленное рычание. Все презрение, вся злоба вложенные в эти слова, чудом не убили на месте. Ханс был спокоен с виду, вот только я чую гнев, что распирает его изнутри. Такой близкий, такой милый сердцу; что он будет его держать, копить, наращивать в себе. И бить безжалостно, сосредоточенно.

– Я бы с радостью сделал это еще, – говорит он, и голос вновь играет насмешкой, – И еще раз...С каждым из них. А затем с радостью сожру, с потрохами. Тебя, тебя я заставлю смотреть, не сводя глаз. Пройдет время, и тебе понравится. Ты станешь таким же, как я – чудовищем. Вот увидишь.

– Почему тебе так этого хочется? – вся его мерзость будто проникла внутрь, оставив грязный отпечаток, – Хочется, чтобы я как и ты, был чудовищем?

Волк скалится, улыбаясь.

– Думаешь, это мой коварный замысел? Падение праведного? Нет, друг. Я может из них всех единственный, кто по-настоящему желает тебе добра. Пока ты с ними – ты всего лишь человек, ты слаб. Но рядом со мной, можно больше не прятаться. Не скрывать свое животное, дикое нутро. Отчего тебя так манит лес? Не от того ли, что ты такой же зверь, как я? Ты чудовище, а чудовище не живут среди детей. Их место в тени, в покрове ночи. Признай, ты тоже испытываешь этот голод, что никогда не кончается...Разве они могут его утолить? Нет, но я смогу. Я научу тебя...

– Нет. Достаточно, – обрываю я, не в силах слушать. От его речей о крови что-то содрогается в сердце. Что-то откликается, – Ты меня не знаешь, совсем.

– Я знаю себя. А мы суть одно.

– Убирайся, – его голос звучит эхом со всех сторон, – Пошел вон!

– Что, правда глаза режет? Ну ничего, со временем привыкнешь к этой мысли.

Я выдохнул, растеряв все прежние силы. Хаос, черным туманом пленил все вокруг. Он клубится под ногами, стремится все выше. Взгляд опускаю к земле, где в звериных следах скопилась вода дождевая. Там, в дрожащем блике, видно собственное лицо. Лицо духа.

Я не был человеком, не был зверем. Пусть волосы мои были длинными, темными, как косы плакучих ив. Пусть одеждой мне был черный туман; а в нем пустые черепа, да кости мертвых зверей; нанизанные на тонкую нить. Я вмещал в себе все жизни, что когда-то забрал у других. Оленьи рога, венец леса, возвышались над головой. Лицо скрывал от мира череп, чужого мне человека, в пустых глазницах горело двое зеленых искр. Внутри, я был только черной пустотой, погребенной под чужими костями. Не было границы, и не было роли. Я был самим бестелесным, течением жизни. Смертью.

– Ты не прав, насчет меня. Меня даже толком не существует.

Рука, измазанная землей по локоть, сняла костяную маску с лица.

Зверь воет от испуга, в дерево вжимается крепко. Я делаю шаг ему навстречу.

– Смерть, у нее нет лица. Как и нет лица у Хаоса.

Маска упала на землю, растворилась в высокой траве. Зверь на дыбы, встает, скалит морды, готовясь напасть. Но ему было не суждено – поднимаю руку, и дыхание жизни обжигает ладонь. С криком весь дух Ханса покинул тело зверя; оно рассыпалось на части, оставшись кучей мертвых туш. Черные волны взлетели ввысь, и Хаос пленил все небо. Из прорези густых, иссиня-черных туч, распахнулась черная дыра.

– Они солгали тебе, Ханс. Когда сказали, что ты только чудовище.

Хаос будто взвыл, как животное; черные клубья тумана закружились кругом; от земли, до самого неба. Космический гул звенел в самом сердце черной дыры; сметая на своем пути все живое. Под его черной волной надломились сосны, треснула земля, вскрикнули с испугу птицы.

– Оставь их, прошу. Идем с нами, со мной...

Бездна молчала. Одна за одной, она втягивала весь Хаос назад в себя. Напоследок, наградила меня ударом черной волны. Снесла с ног, и какое-то время тащила по земле, пока ее не остановил ствол дерева. Я лежу в траве, обессиленный. Хаос еще кипит, переливается в груди, и все никак не хочет покидать меня. Как стая диких, черных волков он грызет меня изнутри. «Я покажу тебе, что значит быть мной» – слышен голос внутри. Посторонний, чужой. И я чувствую, как сотрясается земля. Воздух свистит, проносясь мимо. Небо разрывается надвое. «Что значит быть Хаосом». В следующий миг на меня приходится удар. Тяжелое, шипящее облако разом выбило весь воздух. Боли в этом теле не было, но вот жизнь вытекает наружу. Темный, небесный кулак проломил землю, и меня вместе с ней; я ушел вниз, по стопам корней, древних курганов и животных костей. Земля засыпает сверху, переполняет все мое существо. Дышать нечем, только влажная, разрыхленная почва проникает в рот. Сломленный, я остался лежать в своей могиле, пытаясь прийти в себя. Но черная волна продавила землю, расчистив свой путь, она ударила вновь. На этот раз Хаос находит меня; и черные, густые воды проникают внутрь. Они шипят, извергая черный дым, застревают в горле. Как липкие, вороньи перья они перекрыли дыхание; и все царапают когтями внутренности. Теперь боль становится реальной – она проносится по живым тканям существа; моих чувствах, моего рассудка. Черный, влажный туман обволакивает сознание; оно темнеет, гаснет в его плену. Пока наконец не сдается. Тогда, Хаос раскрывается передо мной в своем истинном облике.

Облако распахнулось черной дырой; что со свистом втягивает внутрь себя весь мой разум. Каждая мысль, до последней строчки; принадлежит теперь ему. Мой рассудок обнажен, вспорот его острым, хитрым копьем. Теперь он уходит, в пропасть, во тьму. Воспоминания проносятся перед глазами, прежде чем погаснуть навсегда.

Я помню, как мы сидели на кухне, поздно вечером. В окне сверкнула молния, и после оглушительного удара; в доме пропало электричество. Первой вскрикнула Сапфир, за ней все остальные. Дом погрузился в черную пустоту, как будто его поглотил мировой океан. Я был спокоен, лишь по одной простой причине: в этом темном полчище чужих рук, в их испуганном крике, я был не один. Пусть гроза бы снесла крышу дома, пусть свет исчез бы навсегда. Мы были вместе. Агата чиркнула спичкой о коробок, и слабый огонек прорезал тьму. Она зажгла свечи, одну за одной, расставив их на столе.

– Что вы кричите то? У нас спичек хватит целый лес поджечь.

Глаза Сапфир заговорщически блестят в свете от огня.

– Выглядит как ночь страшных историй, – прошептала она.

– Нет, умоляю! – протестовала Леди.

Новая вспышка молнии заставила всех вновь кричать. Гроза сплотила всех нас. Эта промозглая, ветреная ночь стала чуть теплее; и дело не в пламени от свечи.

Это воспоминание – такое далекое, полузабытое. Откуда же ему здесь взяться? Но вот, тьма сгустилась в углах не кухне, в сырых оконных ставнях и каплях дождя. Кто это там, притаился в углу? Чьи синие глаза так злобно сверкают? Молния ударила снова, и свечи потухли. Тишина, и никто не кричит. Пламя вздымается ввысь, и я вижу; не меня смотрят обезображенные, пустые лица друзей. Вместо них, там теперь поселилась зияющая пустота. Нет, так не должно быть. Это чужое, это неправильное воспоминание...Но тьма из их лиц растекается дальше, пока не заполняет собой все пространство. В тот же миг кто-то выдернул воспоминание у меня из рук; оно чернеет, сгорая, как зажеванный кадр на пленке. На его месте остается только выжженная дыра. Со свистом, разгоняя воздух, кто-то вытягивает его изнутри. Хаос. Я цепляюсь пальцами за его дымящийся край, но память обрывается пустотой. Щелчок, и его нет. Тихий, грозовой вечер исчез навсегда. Так не должно быть. Но ряд продолжается; перед глазами всплывают новые картины прошлого. Как рьяный хищник Ханс блуждает в моей голове, вынюхивает след самых дорогих для меня людей. Чтобы извратить, испортить память о них. Где же он теперь?

Мы сидели на траве, на затерянной в лесу цветочной поляне. Агата читала нам старую книгу, собрания сказок. Это было так давно...Мы расселись в кругу, на траве; я чуть дальше от остальных. Мы все слушали ее хриплый, осевший голос с благовеянием, не дыша. В нем оживали далекие, призрачные миры; самыми яркими красками они лились наружу, питая наш жадный слух. Цветочные струи растеклись вдоль переплетов страниц, и заполнили собой всю поляну. Но вот, скрипит голос Агаты; ее голос пророчит нам смерть. Вместо головы седой, волчья пасть, скалит острые зубы. Слышен крик воронов, и черные тучи крылатых химер заполнили собой небо. Волчица проглотила детей; остались только кости, и лужи крови в высокой траве. Она блестит, переливаясь на солнце. Это все что осталось...Воспоминание сжимается, как клочок исписанной бумаги, сгорает дотла. Летний день, любимые сказки из детства и прогулка в лесу – все ушло, исчезло навсегда. Но ураган закручивается, он сносит на своем пути все.

Кот стоял в дверном проеме, а я лежал на кровати, уже засыпая. Он рассказывал мне нетерпеливо, махая руками, о каком-то новом своем открытии. О прекрасных бабочках, что покидают свой кокон, о свирепых паучихах. Вновь что-то вычитал в своей энциклопедии, в учебниках по биологии...Он всегда бежит ко мне, когда ему хочется что-то рассказать. И я слушаю, сквозь сон, сквозь усталость. И мне видятся бабочки, их пестрые крылья что вздымают ветер...Но черные, лапы паучьи уже затягивают кота в свои сети. Бабочки дрожат, их крылья опутали черные паутины. Хаос поглощает их всех; Кота в последнюю очередь. Останется только черная дыра в дверном проходе...Я пытаюсь спасти, пытаюсь сохранить его, но тщетно. Голодный, черный ветер гуляет по моей голове.

Вот Сапфир, хватает за рукава, когда гуляю садовой тропой. Она весело скачет рядом, щебечет что-то, не замолкая. Они с Голубкой сочинили новую басню, хотят, чтоб я послушал. В их рассказах всегда две героини – совершенные двойники двух подружек. Принцессы в замке, или пираты в синем море, может, искатели сокровищ. Суть – неизменна. И все-таки из раза в раз, я внимательно слушаю Сапфир, а сам смеюсь про себя, тихонько. Я вообще-то не люблю улыбаться – но рядом с ней, само-собой получается. Но я чувствую пустоту, Сапфир выпустила мою ладонь. Оборачиваюсь, а за мной только мгла, и выжженный сад в тумане. Черный ворон сел на ветку, и смотрит. Она ушла, и воспоминание блекнет, исчезает. Это невыносимо...

Часовщик играет перочинным ножиком, сидя у корней дерева. Сидит, мычит под нос песенку; с виду грозный ребенок. А затем дарит мне свою подделку, деревянную безделушку. Слегка косой, но вообщем милый зверь, подозрительно похожий на лисицу. Вот, Агата ставит обед на стол, прочь отталкивает жадную руку Сапфир, и та пищит обиженно. А однажды мы слушали радио, сидя на полу, что извергало только поломанный треск. Жадно внимали отрывкам чужих фраз, что звучали на поломанной частоте. Все заканчивается, все рассыпается в прах. Жаркий, летний закат, что смотрели на крыльце дома. Догонялки в лесу, когда Голубка так сильно меня толкнула, что я упал, разбив колено. Плакала она сама. Кот, и его научные факты о мире снежной Арктики. На их месте остается черная бездна, пустота. Почему, почему Ханс все никак не остановится? Ходит, бродит дорогами моей памяти. Он хочет украсть все, что так дорого сердцу. Он хочет сделать меня черным, гулким «ничто». И тогда, он добрался до нее.

Леди помахала мне с окна, и я остановился, жмурясь от солнца. Дождь только прошел, трава блестела росами. Я ждал, пока она выйдет из дома. Вот, она предстала предо мной – мягким, светлым, серебристым пятнышком света. Легкой, как перышко; текущей, как вода. Взяла за руку, вложила сверток бумаги. «Прочитай, когда будешь сам». Я не стал, не принял ее слов. Что могло быть записано на бумаге, я прочел в ее глазах. «Я люблю тебя. Люблю. Люблю». Разве человек может быть настолько счастлив? Нет, не мог...Ночь пролегла, между нами, солнце гаснет. Холодный порыв ветра разлучил нас, развел по сторонам. Бурлящий, насмешливый голос раздался внутри:

– Ты помнишь, что ты сделал потом?

Леди застыла передо мной, бледная, взволнованная. В руке был зажат пистолет. «Обещай, что ты не сделаешь ничего плохого». Ее облик гаснет, темнеет в пустоте. Солнечный день закончился, я оказался в сумрачных стенах собора. В алом, кровавом свете витражей она сжимала меня в своих объятиях, когда все боги разом откликнулись не ее печальные молитвы. По окнам пробегает трещина, и мириады осколков сыпятся на нас сверху. Черная волна проникла внутрь, и мир погружается во тьму. Холодные руки Хаоса похитили, украли у меня Леди. Я цепляюсь пальцами за воздух, и ловлю только ледяные пустоты. Что за изверг мог так поступить? Секунда, и Леди в церкви, уходит навсегда.

Следующее воспоминание развернулось на глазах. Голубка пришла ко мне, в лес. Белая, как полотно. Расстегнула верхние пуговицы платья, оголив черные, кровоточащие раны. «Помоги. Помоги мне».

И я сделал нечто плохое. Это воспоминание всегда предстает отчетливо ярко, как бы я не пытался его стереть. Ханс стоял наверху лестницы, успев сделать лишь пару шагов. Я вышел из-за двери. Он замер. Внимательно окинул взглядом меня, пистолет. Он не стал кричать, или делать попытки спрятаться. Нет, Ханс твердо стоял на месте, не сводя с меня глаз. Их голубой, ледяной туман зловеще сверкал в темноте. Мы затаились, оба, будто звери, и ждали. Наконец он издал смешок, фыркнув. А я нажал на курок. Боль, нелепая, предательская; сдавила мне грудь. Я издал крик, протяжно взвыл, закрыв лицо рукой. Слезы обожгли глаза, и я мог только смотреть, как он лежит на полу. Кровь растекалась, окрасив ковер. Ханс беспомощно хрипел, с каждой секундой, угасая...Голубка кричит, упав на пол, в припадке безумства. Снова боль. Мир сошел с ума; навеки изменив свой шаг. Я жду, когда воспоминание закончится, когда оно уйдет навсегда. Но нет. Что это? Ханс наверху, стоит держась за поручни. Я сжимаю в руке пистолет, держу его на прицеле. Мы смотрим друг-на-друга, мучительный миг. Слышен выстрел. Он почти мертв, он лежит на полу. Голубка опускается, бледнея с каждой секундой. Боль. Конец? Нет. Ханс стоит наверху, я держу в руке пистолет. Ханс смотрит на меня. Улыбается. Я стреляю. Он с глухим ударом падает на пол. Боль. Воспоминание не заканчивается. Оно идет по кругу, повторяясь вновь и вновь. Я сбегаю, ищу в своем уме зацепки, чтобы всплыть на поверхность, из черных, бурлящих вод. Но нахожу только борозды, дыры в пространстве; где раньше были мои воспоминания. Еще виднеются вдалеке, более невидимые, скрытые лучи света. Что-то еще более далекое...Но черный туман шипит, кусая меня за руку. Он сгоняет меня прочь, скидывая вновь в эту яму.

Ханс лежал на полу, раненный. Я опускаю пистолет. Ничего более не осталось. Только боль. Черная, травящая все живое внутри. Все мое существование свернулось в одной точке; моя жизнь началась и закончилась в одном моменте. Когда я нажал на курок. Когда я позарился на жизнь родного брата. Что может быть преступнее этого? Я совершил тот грех, за который не прощает даже Бог. Как же я тогда мог простить себя? Как мог обладать таким правом? Нет, якорем, тяжелым валуном на плечи на меня возляжет вина. Пусть Ханс остался в живых, а его злобный дух испытывает мой рассудок. Кем я мог остаться теперь, после содеянного? Что мне остается?

Пустота. Бездна. Существует только одна жизнь – где я стреляю в брата. Помнится, еще одно. Его залитое слезами лицо, когда он умолял меня о прощении. Когда вложил в руку пистолет, когда звал с собой, в свои миры.

– И так ты мне отплатил, – смеется бездна, – И ты все еще веришь, в то что мы не чудовища?

Кто я теперь, помимо чудовища. Разве я мог быть кем-то еще? Вина повисла петлей на шее. Каждый новый вздох затягивает ее сильнее. Кем я мог быть...Нет, я не выдержу клеймо стрелка, что покусился на жизнь родного брата. Я сломаю эту довольную, сытую рожу, дрожащюю от испуга. Пойду в такие дебри, в такие топи болотные, где не ступает шаг человека порядочного. Я очерню себя, я изолью на свое тело больше крови; чтобы адское пламя полыхало у ног. Чертом стану, лучше самим дьяволом; я покажу людям что значит быть собой. Лгут те, кто еще считает меня светлым, непорочным. Закончилось молочное детство – закончился во мне изнеженный мальчик. Я погань, я трус и подлец – уродов, каких мир не видал до сих пор. Вырвусь из оков праведности, этой затянувшейся моей доброты – о, узрите, кто я на самом деле. Смотрите на мои бесчинства, на мои пороки – не сводите глаз! Сам в ад пойду, и вас утащу на дно. Кабаки, бордели, разбойники, женщины павшие – да, жди меня, новый мир! Преступником, вором дерзким; да что там, маньяком, предстану я перед вами. Трепещите передо мной, люди! На мне печать братоубийцы. Бездна внимает каждому слову, смеется вместе со мной. Мир – клочок земли под ногами, и мы танцуем с ней под руки, гоняем его воздух. Чтоб не запеклись, не зажарились вы в его духоте, вам не мешает порыв ледяной, смерть приносящий; живого, неподвластного Хаоса.

Но что это там, в далеком тьме, горит зеленым, потайным бликом? В жидкой, густой темноте, в дышащих волнах, купается свет. Кто-то там, в глубине, раздвинул ладони, и свет озарил бездны тьму. Там стоит кто-то знакомый, родной; ждет меня. Девушка, в синем платье. Пусты ее белые глаза, а волосы вьются на плечах как змеи. Эйрин, ты пришла ко мне из мертвых? Все же нет, не узнаю твоих черт. Это старуха, волосы седы, сжимает рот. Но вот же – это Эли, добрый ангел светловолосый, стоит передо мной. Незнакомка, что меняет лица, как черепа; волосы – как звериные шкуры; что соткана из вод, или человеческой кости. Зачем же ты манишь меня? Зачем зовешь?

Вспышка, ты молния, пронзила сердце как гром среди неба. Белый змей, белый луч прокрался внутрь, разрезал тьму. Я слышу стук, глухие удары, что гоняют кровь. Что там еще теплится? Что родное, чистое, не запачканное осталось в сердце моем?

Знание. Незримое, тихое, неслышное. Оно не умещалось в слова, в мысленный образ. Знание только звучало внутри – как тихий стук сердца, как приглушенная музыка, как любимая песня. В этом мире был кто-то, кого я должен защитить. Живое существо, или даже несколько, они нуждались во мне. Сейчас, ждать было нельзя. Я был нужен им, теперь, и всегда.

Свет прорезал тьму, темные воды Хаоса расступились. Я должен, должен победить – должен спасти их. Они любят, они верят в меня; каким бы я ни был, они простят мне то, чего не сможет Бог. А я, я должен сделать все, что от меня потребуется. Отдать себя, до последней капли. Память медленно возвращается; искаженной, смутной, но я слышу отголоски. Девочка, что рассказывала свой выдуманный мир. Мальчика, ходячую энциклопедию. Кто-то толкнул меня в траву, а я разбил колено. Кто-то вырезает из дерева фигурки, кто-то подарил мне любовное письмо. Да, кто-то любит меня, там, на дне океана. Я смогу проснуться, смогу бороться до конца. Смогу...

Ханс кричит, когда его прорезал белый луч. Она был во мне всегда, скрытая прежде от глаз, высшая мудрость. Его ладони отогрели сердце от ледяных вод Хаоса, на ее свет потянулись прежние воспоминания. Сапфир, Леди, Часовщик, Голубка, Кот...Их лица горели рядом, живые, настоящие. Ни одна бездна не смогла проглотить до конца то, что навечно живо во мне. Путеводной звездой, оно освещает мне путь, наверх; и птицей, душа взлетает ввысь. Черный покров земли проломился над головой, и широты бескрайнего, звездного неба вновь восстали перед взором. Лес ожил под моей поступью, он потянулся ко мне всеми лозами, ветвями и сучьями. Каждой горящей, жидкой звездой и каждой птицей. Он слился со мной, пророс насквозь. Все его звериные, все людские кости стали единым, оголенным скелетом. Но внутри него, я все еще был никем. Чистой пустотой, струящимся белым лучом.

Ханс замер напротив; громадной, черной тенью. Все воды, туманы и шипящие струи черного Хаоса возвращались к нему, питая единый, дымчатый силуэт. Он сгорбился, встал на дыбы, словно рассерженный зверь. Затем слился в нечто единое, цельное. И поднял голову вверх. Волк. Лунный свет пробежался вдоль его призрачной шкуры, и густой мех отозвался серебряный бликом. Ночь прорезал ледяной взгляд его синих глаз; что еще недавно преследовали в воспоминаниях. Зверь тихо зашипел, сделав шаг назад серой лапой. Притаился в тенях, готовясь напасть.

– Ты думал, изменив мою память, ты испоганишь мне душу? – смеюсь я, и голос прокатился над лесом. Волк тихо шипит в ответ, но слушает, – Это нечто неизменное, вечное во мне. Так предрешено небом, так прописано моей душе. Оберегать их.

– Вздор, неужели ты и вправду хочешь быть им нянькой? Тогда мне даже стыдно, что ты мой брат, – сердито выплюнул волк.

– Это называется любовь.

– Любовь? – волк щурит глаза, и двигается в сторону. Мы блуждаем по кругу, пристально вглядываясь в друг-друга. Пытаемся прочесть сокровенные тайны, в одном только взгляде, – Где была твоя чертова любовь, когда ты в меня стрелял?

– Я не желал тебе смерти, – тихо шепчу, в ответ, – Прости. Прости, если сможешь. Да, я виноват перед тобой до гроба, так сурово отплатив. За столькие годы...

– За столькие годы служения, – обрывает он, скалясь, – Жизни в тени, жизни в плену. Шестеро самодовольных, бездарных, идиотских лиц – каждый день представали предо мной. Знаешь, какая это мука наблюдать ваши сытые, жирные туши? Ваши детские игры, ваше невежество; касаемо кто, и что перед вами. Какой силой вы обладаете, как вы можете изменить этот мир...Но нет, это не входило в пределы ваших глупых мечтаний.

– Так поведай же мне, что должно?

Волк отступил, задумавшись. Ветер свистел вокруг, собирая обрывки фраз.

– Этот мир сгнил до самого основания, – вдруг говорит он тихо, с какой-то невыносимой печалью, – Он оказался в руках тех, кто желает нам зла. Разве кто-то из них, из господ; может справиться с этой напастью? Нет, они могут только раболепствовать, преклонять колено перед сильным. Одни мы сможем сделать все правильно. От начала, и до конца.

– Кто «мы»? О чем ты вообще говоришь? – хмурюсь я.

Зверь смеется.

– Они не учили тебя даже этому. М-да, напрасно проходят годы твоей юности; в твоем возрасте, я уже познал свой долг. Убить. Все кривое, и косое, все недалекое и ущербное, все меньшее за нас, в раз сотню, все; что топчет эту землю зря. Мы выжжем их города, перебьем их посевы и отнимем добро; мы стирать будем целые семьи, от отцов до детей, чтоб не остался след. Каждый род, каждое племя, народы, что отмечены кровью на карте. Я и сам уже лишил жизни многих – вот только, всех не упомнить. Помню четырех целых, отдельных людей. А тех, я жег целыми сотнями. Тысячами...И это только начало. Теперь ты видишь, кто твой брат? Видишь, кто я? Они воткнули мне в зубы серп свой, указали на сгнившие нивы. Один, за одним; страна, за страной. Мы пройдемся по миру с пламенем, и серп срежет лихое колосья, да так, чтоб не осталось более зерен. Это жатва, не иначе.

– Из твоих речей, я слышу только, что ты рад быть убийцей. Что за ненависть тебя гложет? Откуда берется это зло?

– Зло для них, но для нас, это благо. Смотря, с какой стороны посмотреть. Знаешь, этот мир нуждается в новом дыхании – он слишком запылился в оковах. Оковах, что наложили эти изверги, рабы и невежды. Поверь, я грех презираю больше вашего. Против греха я был создан вести войну.

– Греха? Чем греховны люди в своих домах, в своем крае? Чем повинна пред тобою толпа, если за ней стоят единицы?

– Зло глубоко пускает корни, ты же знаешь. Пора бы нам его искоренить...

– Ты, кто ранил девочку, тринадцати лет; ты, кто убил невинную женщину, хладнокровным выстрелом. Ты, мне будешь говорить о борьбе против зла?

– Что поделать, долг, есть долг. Тот, кто встает на твоем пути – должен лечь на твоем пути. А прочих, неплохо проучить. Да и то – где ты слышишь, что я себя обзываю «добром»? Э нет, я не добро, да и не зло я. Просто у меня есть своя роль...

– Кто же тебе дал ее, такую роль? Мстителя, карателя, вершителя чужих судеб – дорого обходится такая роль.

Волк вдруг смеется, оголив зубы.

– Ты прав. Она обходится дорого; но поверь, не имея ее, я принесу миру куда больше потери. Я, есть суть само разрушение. Чудовище, я уже говорил...Мои благодетели, заткнули мне пасть клинком – сидеть смирно, и не шагу в сторону. Бить, куда скажут, бить, кого прикажут.

– Разве это жизнь? Разве ты не наделен волей?

Он подкрадывается все ближе, его голос становится ниже, он опускается до самой могильной бездны.

– У меня одна воля – убивать. Мои воспитатели же дали мне благую, высшую цель. Разве не в этом счастье?

– Кто им дал право решать, кому жить, кому умереть?

– Власть дала. Сила дала.

– Если бы все так работало, мир был бы обречен.

– Он уже обречен! – взвыл зверь, – Ты не слышал меня!? Наша задача, очистить его. Сжечь, испепелить его до основания. Это кровавая жертва – но она необходима. На руинах прежних болот мы построим свое, великое царство. В нем – человек станет высшим, светлым существом, очищенным от любой грязи, что его пленяет. Наш мир, он будет построен для аристократии, для властителей духа...

– Как тот, кто убивал людей, может править светлым, добрым миром? Разве ты не видишь здесь ошибки?

– Кто-то же должен! Раб, он не сможет. Мы не рабы, чтобы ждать, пока кто-то другой построит.

– И что же, ты думаешь, они возьмут тебя в свой новый мир!? Для них ты всего лишь чудовище, Ханс, ты убийца. Исполнитель их извращенных идей. Они избавятся от тебя, как от кучи хлама.

Зверь застыл, будто засомневавшись. Когда он вновь смотрит на меня, его взгляд щемит сердце. В нем треснули суровые льды, обнажив одно лишь отчаяние.

– И все таки, я должен сделать это. Больше, ничего нет.

– Есть другой путь, обещаю. Разрушение, начнется с сердца.

Волк отвернулся, отрицательно качает головой.

– Ты прав, эти силы даны нам не просто так, – я делаю шаг вперед, осторожно, чтобы не спугнуть, – Существует некая Матерь. Женский дух, что правит всей жизнью на земле. Если она воплотилась среди нас шестерых, значит, в этом есть смысл. Разрушить старый миропорядок, я верю тебе. Вот только, если она здесь, сейчас. Если хочет спасти этот мир, если у людей есть шанс...Тогда, есть и другой путь, я верю.

– Какой еще может быть путь? – шипит Ханс.

– У каждого из нас, есть свое предназначение, данное Эйрин. Каждый из нас должен помочь людям, в своем деле. Пока не знаю точно как, и куда нас выведет это путь, но он несет в себе благо. Ты, ты можешь идти со мной. Мы пройдем этот путь вместе.

– Не нужно мне такое благо. Не нужна мне такая семейная идиллия, и сказки в помощь людям. Истинная помощь – это встряхнуть этот мир так, чтобы он очнулся ото сна. Пускай они погонят меня в шею потом, но знаешь, и у меня есть шанс построить свой мир. Да, со всей данной мне силой, со всей моей мощью; я смогу это сделать. Их бы только провести, обмануть, и тогда в самом конце – на пьедестал взойду я. Если ты веришь, взаправду, в помощь всем обездоленным птенчикам, в спасении всего человечества; тогда, ты пойдешь со мной. Мы сожжем этот мир дотла, и только посмеемся над его костями. Все прежние господы навеки уйдут в тень, а мы с тобой, мы с тобой станем править.

– Ты просто неисправим...

– Ты хоть пытался! Знаешь, из нас двоих, наверное, истинный герой это я; если предлагаю союз после такой тяжкой обиды. Покушение на мою жизнь.

– Значит, ты все-таки меня прощаешь?

Глаза зверя злобно сверкнули во тьме.

– Скажем так, я жду час расплаты.

Вдруг, весь накопившийся, с гнева кипящий поток Хаоса обрушился на меня. Зверь склонился к земле, прежде чем совершить прыжок.

Но я ждал этого момента, теперь я был готов. Черная волна Хаоса проходит насквозь; отбрасывая меня в тлеющий горизонт, до самого края леса. Она проходит насквозь; пробив сам дух, оставляет после себя только черные дыры. Но я не слышу его далекий, водный шепот; что все силится прокрасться мне в голову. Рассудок закрыт, запечатан. Каждое воспоминание; каждая нить, каждый отрывок – он мой. Я смотрю в синие глаза зверя, и знаю, я не отдам больше ни одно из них. Пусть он впустит когти в мне в сердце, пусть извратит мой разум; я знаю, зачем я жив. Для кого.

Хаос проходит мимо, не задевая нутро. Вновь окрепший, наделенный неведомой силой; я стоял не ногах, и каждая новая волна разбивалась, исчезая навсегда. Я чувствовал, как гаснут его силы внутри, как черный океан иссыхает до крошечной лужи. Волк злобно косится, сердито шипя, недоумевает, от куда во мне столько силы. Но пусть Хаоса стихия и способна поглотить все живое, пусть он зол, вечно голоден; пусть зверь крошит своим шагом землю. Пусть его глаза – черные бездны, пусть дыхание, могильный свист; пусть он сама суть разрушения, что однажды сожжет этот мир. Пусть черные воды захлестнут мировой океан, пусть черным дном на землю сойдет небо; пусть огонь течет вдоль устья рек, сжигая на своем пути жизнь; пусть волны бурлят, сносят крыши; пусть воздух трещит по швам, являя миру черные дыры. Он сам, это черная бездна, что жадно вбирает нас внутрь. Но Хаос – не одна из стихий разрушения. Пора бы ему узреть, кто хранил эту землю бережно, по сей день. Не больше, не меньше; ни кости, ни крови. Он ест только то, что не имеет более право на жизнь. Он счищает, сжигает и освобождает; тех, кого усыпил мирской плен. Он каждую тварь; лесную, болотную, каждого духа, из огней или вод, каждое лицо человека – бережно хранит. Хаос, его брат, это Смерть.

Я протягиваю ладонь вперед. Хаоса становится все больше, все больше он кипит внутри, прежде чем исчезнуть навсегда. Его память, мысли, чувства; все украденное, все что принадлежит другим; под тяжелым натиском зубов, уходит. В сладкое, нежное, еловое; в самые недры земли. Все его кости, жилы и кровь, тают у меня внутри, питают черные почвы. Чем больше я поглощал его сил, тем меньше, тусклее становился волк. Как маленькая собачонка он протяжно выл, надеясь, что каждый новый удар принесет ущерб. Наконец, волк накренился, и обессилено повалился на землю. Поток Хаоса прекратился, и все стало на круги своя. Остался лишь отпечаток выжженной земли, что тянулся вдаль, и надломленные стволы сосен.

– Ты силен, – хрипит поверженный волк, – Снова победил старого калеку, брата.

Я подошел ближе, вглядываюсь в серого, дрожащего призрака. Черты волчьей пасти то блекнут, растворяясь в тумане, то вновь принимают образ. Синие глаза смотрели в небо, отражая лунный свет. Так печально, словно хотелось взвыть.

– Вот бы и мне быть благородным рыцарем, тешить себя иллюзиями– говорит зверь, – Каждому хотелось бы урвать добро, только где оно живет такое? Добро это, что для каждого одно. Выходит, что нигде и не живет...

Он переводит взгляд на меня.

– Скоро все закончится, я тебе обещаю.

– Не надо, прошу. Идем с нами, и ты сможешь построить свой этот мир, другим путем.

Он смеется, и кашляет, задыхаясь в черной дымке. Черты вновь размываются серебристым, лунным туманом.

– Ничего ты не понимаешь, Лис. Ничего...

– Тогда оставь нас, – говорю я, и голос срывается, –Ты все еще с ними, а мы же – сами по себе. Позволь идти своей дорогой, не мучай, не преследуй наш шаг. Я не дам тебе так просто сгубить все живое, но сначала, я сберегу самых близких. Детей. Если ты простил меня, то сможешь простить и их; только молю, оставь нас в покое. Позволь нам жить...

– Простить? – волк встал, изогнув спину. Когти выпустил в землю, вздыбил шерсть, – Вздор. Я же сказал: жду час расплаты. А касаемо детенышей, как бы я их ни презирал, все же, они мои подопечные. Моя задача – вернуть их домой.

– Ты не станешь! – гнев захлестывает изнутри, как мгновенная вспышка, как пламя, – Зачем тебе!? Какое отношение это имеет к твоим планам?

– К планам? Х-м, все-таки, вы нужны нам. Ваши силы, ваша Матерь; либо бесконтрольно сотрут все живое, либо послужат нам, в этой борьбе.

– Есть и другой путь, – противлюсь я, – Наши силы, этот мир спасут.

– Я бы посмотрел, как вы пытаетесь, – скалится волк, – Бороться в одиночку. Мне слышен каждый миг, когда вас одолевает Хаос, на это можно бесконечно смотреть.

– Слышен?...

Осознание, короткое, резкое; сверкнуло как молнии вспышка. Каждый раз, сея раздор, мы все ближе становимся к Хансу. Тогда, когда друг-с-другом ссорились, на корабле: он пришел. Ханс идет по нашему следу, он сопоставляет наш путь, из туманных видений. Когда он сможет рассказать им, где мы находимся? Когда солдаты будут здесь?

– Знаешь, весь этот твой свет, это несказанно хорошо. С тобой любовь Матери, и прочие сказки, но знаешь, я тоже не сирота. И у меня есть родитель; и подарок его всегда рядом. Так смотри же.

Туман расплылся кругом, и на миг показалось, Ханс исчез. Но затем тонкая, серебристая змея овила тело. Молниеносно, без шанса на поимку, она взлетела ввысь, и проникла в голову, пробив череп. Я кричу, извиваясь от боли не земле, пока она проникает в рассудок. За ней приходят воспоминания. Но не свои, чужие.

Я видел стерильно-белые стены в мутной пелене. Яркие вспышки ламп, людей во врачебных халатах. Руки, ноги были прикованы к железной койке, без возможности пошевелиться. Сердце, так громко бьется в груди, воздуха катастрофически мало. Одно, единое чувство сковало все существо. Страх. Каждой клеткой кожи, я вжился в чью-то роль. Чувствовал, думал, ощущал в смутном видении то, что когда-то то пережил сам Ханс. В палату вошел тучный, лысый мужчина в черном плаще. Смерил взглядом всех присутствующих, но не смотрит на меня. Страх добирается до предельной точки; он становится нестерпимым. Хочется кричать, но так будет только хуже, я знаю. Ханс знает.

Мужчина садится на табурет у кровати, закатывает рукав. Странные люди в черных мантиях обступили нас со всех сторон, взяли в кольцо. Взгляд бегает, но никуда мне не деться от их пристального прищура. Достали древние фолианты, и читают молитву на чужих мне языках. Один из них, смуглый мужчина, с круглым лицом, склонился надо мной. Приветливо улыбается, тепло сверкает свет карих, суженных глаз.

– Не бойся, – звучит его низкий голос, с дивным акцентом, – Кровь должна течь. Кровь должна молодить кровь.

В меня впивается игла от шприца. Мужчина в мантии вкалывает мутную жидкость в руку. Виски сдавливает, голова раскалывается болью. Все становится звучнее, ярче; все плывет в цветных, крупных пятнах. Лица людей вокруг растекаются; я слышу только их сдавленный, низкий шепот, схожий на церковные пения. Их хор становится громче, каждое слово проникает внутрь; пусть хаосом из звука, но оно делает что-то со мной. Тело выкручивает, сворачиваются кости. Волны размывают пространство, цветными вспышками. Голова будто разрывается на части – с одной стороны я, с другой, кто-то новый. Вначале, там зияет только пустота; но затем один из сектантов вливает мне чужую кровь. Офицера, что сидит на стуле, терпеливо ждет, подставляя руку. Игла снаружи, игла внутри. Кровь льется наружу, и новая кровь приходит вовнутрь. Она заполняет собой пустоту удушливой, багряной волной. А часть меня покинула тело, навеки поселившись в чужой голове. Мы связаны теперь тонкой, незримой нитью, словно побратимы. Как сын, и отец. Человек, и Бог.

Мужчина в мантии поднес к коже раскаленную иглу. Еще живым уголком рассудка, я противлюсь, извиваюсь на койке. Но ремень не дает вырваться, двинуться с места – спица входит глубоко в руку, обжигая горящим железом. Я кричал, если еще мог кричать. Игла двигается внутри, разрывая кожу, вливает вовнутрь черные, густые чернила. Она движется легко, проворно, словно кисть художника. Этот рисунок на моей коже – это портрет, это история, это целый мир, умещенный в крошечном знаке. Монах продолжает рисовать, и все новые, и новые рисунки появляются на теле. Другой же монах, стоя напротив, повторяет их на руке мужчины. Последним узором, становится черная, оскаленная волчья пасть. На моей руке. На руке покровителя.

Ритуал окончился ударом в колокол, струящимся дымом ладана. Один из монахом обошел меня по кругу, щедро прокурив комнату зажженным кадилом. Офицер встает с места, опускает рукав. И теперь, я вижу страшный изъян, которого не замечал раньше. Один из рукавов был пуст, в нем отсутствует конечность.

– Будь осторожен, Отто. Другой руки у тебя нет, – говорит ему монах, с легкой улыбкой в голосе.

– Это мой долг, – слышен черствый, однородный голос офицера. Он взглянул на меня лишь мельком, прежде чем покинуть комнату.

Я слышу гнев: черный, кровавый, несущий смерть. Гнев самого Ханса, что завладел им в этот миг. По этому жгучему, убийственному презрению, по всепоглощающей ненависти, я вижу: ритуал происходит не в первый раз. Ханс, он уже смог избавиться от одной руки своего мучителя. Он сможет избавиться и от второй.

Все ушли так же быстро, только хлопают дверьми. Их работа здесь окончена. Сон одолевает, и гаснет свет от ламп. Остается только темнота в больничных стенах, где нет ничего живого.

– У меня было много времени, подумать над своим поведением. В отличии от вас, – слышен ехидный голос зверя вдалеке.

– Теперь понятно, за что ты нас так презираешь. Они были к нам добры. А с тобой...С тобой поступили как с животным.

Волк только рассерженно фыркнул.

– Мне не понять всех их извращенных замыслов. И все-таки, отец стоит за моей спиной, и будет вас ждать. Не думай, что я так легко отпущу вас, шестерых деточек. Для меня это вопрос справедливости.

Ледяной, призрачный голос растаял во тьме. Зверь ушел. Исчезли стены больничных комнат, туман утек из-под ног. Лес, что все время был лишь игрой воображения, сном, растаял. Пейзаж звездного неба оказался зияющей бездной. Я очутился в бесформенном, безвременном пространстве; в материнской утробе; в темной, глубокой воде. Она струилась под низом, ласковым, теплым касанием морозила кожу. В мире, где ничего не было, стало легче дышать. Это были его миры. Хаоса.

Сзади послышался плеск. Кто-то шагал вдоль воды, излучая призрачный, белый свет.

– Думаешь, его еще можно спасти? – шепчет глубокий, женский голос со всех сторон.

– Я узнал это в тот миг, когда он сказал, что ненавидит нас. Ему бы тоже хотелось, быть как мы, быть среди нас. Иметь детство...Разве это не его истинное желание, когда он говорит о новом мире? – говорю я в пустоту. Она внимает каждому слову.

– Да, он готов идти на любые жертвы. А ты? – женский голос журчит рядом. В тихом стуке капель, в шелесте воды, я слышу ее ласковую музыку, что словно играет со мной.

– Я уже сделал выбор. Когда ко мне пришла Голубка...Ради них я способен на все.

Белый свет разгорается ярче, и чьи-то ладони нежно сжимают голову.

– Тогда слушай, что ты должен сделать.

Волна света проникает внутрь, перекрывает воздух. Остается только жгучее, водное тепло. Волны вздымают вверх, опускают вниз. Каждая несет в себе потаенный шепот, какое-то знание...Оно принимает дивные, яркие обличия. Желтые колосья, побеги вереска дрожат на ветру; кривая, покосившаяся сосна у дома; озера, разлитые среди зеленых равнин, каменных скал; тихий город, на высоких холмах; древние замки, колонны, парки; непроходимый, еловый лес. Напоследок, белая ладонь опускает в руку пару смятых, прозрачных крылышек насекомого. Стрекозы.

Я очнулся так же мгновенно, когда она касается лба. Воздух показался чем-то неимоверно желанным, и я лежал, судорожно задыхаясь. Под затылком твердела земля, мокрые травы щекочут кожу. Я смог вернуться, назад, к жизни. Сердце громко стучит, дичает в груди, а в голове проносятся туманные воспоминания о путешествии. В миры ночи, тайны; что служат завесой двух миров. Я вернулся из самой границы.

Встаю, отряхиваясь ото сна. Кости ломит, затекла шея и болезненно давит в висках. Но я был здесь, был живой. Синее, безоблачное небо, стылое от дождя, зияло на вершине. Лес густел, чернел вокруг; приветливо обрастая звуками, запахом, чувствами. Я оглядываюсь вокруг, и замечаю два бледных, взволнованных лица совсем рядом. Кажется, мое пробуждение их знатно испугало.

Кот, и Сапфир. Сидят на бревне, ссутулившись. Их лица белые, исхудавшие, лишенные цвета. Голубые глаза пристально смотрят, в них кроется какая-то тайна. Что-то случилось, пока меня не было.

– Чего вы такие серьезные? Кто-то умер, пока я спал?

Они переглянулись. Сапфир протяжно выдыхает, словно ее отпустило что-то тяжелое. Она подводит взгляд к небу, в их синих озерцах сверкают слезы. Сапфир шепчет что-то неслышимое; кажется молитву, благодарность.

Она смотрит на меня заплаканными глазами, полными тихой, светлой радости. Никогда я прежде не видел ее такой взрослой. Такой мудрой.

– Как хорошо, что ты жив, – она смеется, вытирает слезы. Соленные капли горят в солнечном блике, что вдруг пронесся над поляной, осветив наши лица.

Я только тихо рассмеялся, удивившись такой перемене.

– Да, пожалуй, что хорошо.

Кот улыбнулся, едва заметно. Исчезла робость из взгляда, и он прямо смотрел на меня. Так, будто ему было известно то, чего еще не понял я. А затем Сапфир бросилась мне на шею, крепко заключив в объятиях. Ее порыв нежности едва не придавил к земле

– Хорошо, хорошо, что ты все-таки жив, – сквозь слезы говорит она, и солнце становится все ярче, и солнце хочет на нас посмотреть.

Леди

Теперь, я стою между двух огней. Каждое из них нестерпимо жжет в самое сердце. Если бы я знала, как правильно поступить. Но каждый из них зовет меня; каждый несет свою музыку. Боюсь, когда она стихнет, останусь только...я. Что же выбрать, пока музыка еще звучит?

Мы идем по вечернему городу. Фонари гаснут, чтобы зажечься вновь. Ночной мотылек притаился под стеклышком, жалко дрожат его крылья. Я остановилась, чтобы полюбоваться его серыми крыльями.

– Леди, не отставай, – слышен голос Часовщика вдалеке, – Если потеряешься, мы больше не найдемся!

Я перевожу взгляд с бабочки на его уставшее лицо. Он замер в конце квартала, разводит руки в стороны. «Чего же ты ждешь?».

– Я устала. Больше не могу идти, – сажусь на широких, каменных ступенях одного из домов.

Часовщик поспешно приближается. Длинная, черная тень нависла сверху.

– Будь по-твоему, – раздраженно шипит он, и стоит рядом, смотрит в вечер.

Голубка опускается на ступени, ссутулившись. Рыжая коса поблекла, пряди сыпятся по сторонам.

– Мы так ничего и не нашли, – спешит заметить она, – Ни хлебной корочки, ни рыбьей головешки...Голодная смерть, друзья!

– Что-то придумаем, – шепчет себе под Часовщик, смотрит вдаль. Он весь взволнован, изведен; долгие часы тщетных поисков дают о себе знать. Наше скромное трио, посланное на важную миссию, вернется в лагерь с провалом. Еды у нас нет.

– Ну вы не отчаивайтесь, – Голубка распласталась на ступенях, взгляд сонный не сводит со звездного неба, – Вырежем с ветвей мы острые копья, и сможет охотиться на рыбу в ручье. Разожжем костер, наварим ухи, и будем еще смеяться с того, как жили впроголодь. Нам с вами, не нужен стал этот город! Мы сами добудем огонь, сами пожарим рыбы...

– Это все хорошо, но вот рыбачить из нас никто не умеет, – говорит Часовщик, устало, и садится рядом. Смотрю на его вычерченный профиль, серьезные черты, что разом все сошлись на хмурой складке переносицы. Густые брови, крючковатый нос; и каплю пота, что блестит на лбу. Сердце вдруг щемит от испуга. Боюсь, боюсь, но чего? Часовщик, совсем рядом. Он думает, о том, как нас спасти. Так сосредоточенно, так болезненно; его мучает эта пытка. А я что? Лежу на ступенях, лениво ноги вперед вытянув. Хлопаю ресницами, зеваю. Мечтаю только о доле сладкого сна. Нет, так не будет. Так теперь не может быть...Почему так тревожно? Я мгновенно встала, села ровно, отряхнув подол платья. Все силы разом вернулись ко мне, наполнили жилы воздухом, до остатка. Чувства, пришли одно за одним. И первое – злость.

– Неужели, все эти люди, лишены сердца? – шиплю я, – Так трудно помочь троим сиротам, обездоленным детям!? Мы скитались весь день, от церквей до обеден. И отовсюду, нас стали гнать, будто им стыдно было даже смотреть...

Мой гнев, он нас ни спасет, ничем не услужит. Но льет изнутри негодование, так жжется, что слезы сверкают в глазах.

– Тот повар, что бросил нам кость; сказал, что мы хуже собак! И булочник, что вышел из лавки, грозился скалкой избить. Говорил, у него и ружье есть; если с первого раза не поймем. А молочник, только потянулся лениво, сказал: «молодые люди, мне вызвать милицию?». Что же, что побуждает в них зло, это презрение? Можно подумать, мы воры, разбойники...Нет, трое детей. Но их сдобы, хлеба и сырье вдруг стали важнее, чем чья-то жизнь! Всех голодных не накормишь, но хотя одного из них...Зачем, зачем эта их жестокость? Кем она сделала их: выше, мудрее, сильными? Нет, разве что стоила наших слез. Нет, мне этого не суждено понять.

Я вдруг обессилила, голос дрогнул, опускаю лицо в ладони. Не хочу, чтобы они видели моих слез.

– Это несправедливо, – говорю я, сквозь тихие всхлипы, – Эта жизнь, не для нас.

Не для меня. Помнится, на мне было желтое платье. Я кружила сквозь мириады танцующих пар, как кувшинка. Каждый мне готов был отвесить поклон, мужчины учтиво подавали руку, женщины бросали в мою сторону цветы. Белый, розовый цвет лепестков, парил в воздухе. Вдалеке было слышно сладкое течение арф, танцы веселых скрипок, свисты флейт...Мужчины, вздымали вверх женщин: их платья развевались как павлиньи перья. Белый жемчуг, терпкий жар золото, лед от серебра; их богатства озарили комнату. Это была жизнь, и она была моя. Никто бы не вздумал мне грозить, кричать, или ударить. В этом мире – каждый был светл, прекрасен душой и телом; все смотрели не меня с тихой мудростью, с уважением. Мир новый, в котором я жива теперь – он был косой, угрюмый, серый; лишенный вкуса, цвета; понятий чести, блага. В нем повар из харчевен кинул нам кость, в ответ на просьбу о еде. В нем булочник шипел, брызжа слюной; молочник, хотел бы скорее отдать нас в руки солдатам. Нет, этот мир был зол, он усиленно гнал нас прочь. Кто-то касается моей руки.

– Идем, – говорит Часовщик, – Не стоит из-за них плакать.

Его голос тверд, взгляд спокоен. Он сможет и дальше нас вести.

Мы встаем со ступеней, собрались у фонаря. Желтый, дрожащий свет маяка нам путь укажет.

– Прямо, – скомандовал Часовщик, – Там, через пару кварталов, мы выйдем на городскую площадь.

– Ты шутишь!? – кричит Голубка, – Ни за что! Они, солдаты, там бродят, шастают. Думают, а не запрятались ли мы где-то рядом. Там Маттео, все еще ждет, смеется, как безумец. Хочет крови нашей. Нет, мы если вернемся – так все, прямо попали им в лапы!

– Что поделать, выбора нет. Это наш единственный шанс, иначе вернемся с пустыми руками, – отрезал Часовщик.

– Прошу вас, идем, – вздыхаю я, – Вернемся как можно скорее...Там, нас кое-кто ждет. Раненный, без сил.

Часовщик косится, но молчит. И мы следуем дальше, блуждаем улицами ночного города. Фонари, это павшие звезды; осветят нам путь. Древние стены жилых домов, изгородь плюща; это непролазные крепости. Надо спешить, скорее, молю. Ветер силится нас обогнать, все подгоняет вперед, и воет в трубах протяжно. Этот город – темный мул, что идет на покой. Много он нам принес потерь, и невзгод. Много мучил – и водил кругами.

Но это скоро закончится, я чувствую, как в воздухе уже томится порыв; освобождение. Побеги плюща расступаются, дрожит свет в фонарях, гаснут звезды. Скоро все закончится; этот город, эти люди. Все канет в ночь, и мы только посмеемся над своими воспоминаниями. А Часовщик с Голубкой бегут рядом, спеша. И они это чувствуют – и они хотят быть свободными. Вырваться из этого города навсегда. И будет бал, в чертоге дворца; мужчины и женщины, танцуют в парах. Музыка, жемчужная, льется; оркестр восстает из-под воды. Струны арфы, изгибы флейты – мужские руки, воздух надувает подолы платья. Желтое, горящее, солнце; не платье, огонь. В замке моем, я любима, ко мне обращен каждый взгляд; полный нежности. Каждый белый цветок, и он мой. Каждый шепот, каждое касание, поцелуй – мой. И тогда, всегда буду сыта, не стану ни в чем нуждаться! И кого-то, я приведу с собой, кого они тоже полюбят. Ангела.

Он сейчас спит там, глубоко в лесу. Ему больно, он еле дышит; раненный, как мой ястреб, с подбитым крылом. Мою птицу я оставила терниям, ждет ли она меня там? В тени, покинутого сада. Знаю, ждет, молится о моем возвращении. Но мне пришлось уйти – новые раны мне суждено залечить. Мой Лис, он лежал, бледненький. Почти не дышал, только хрипло свистел его воздух. Земля обнимала его, лелеяли травы; и деревья склонились печально, посмотреть на своего любимца. Я выпустила его ладонь, из-под своего надзора. Обещала вернуться. Но меня затягивают крепости города – и не знаю, смогу ли. Лис, он остался спать крепко, и листва застилала его, и ветер гладил по волосам, нежно. Он спал, и видел сладкий сон, о лесе...Кто-то остался стеречь его сновидения, кто-то голубоглазый, с волосами белыми, вьющимися. Кто своим смехом золотым, способен разжигать солнца. И даже солнце, что спит в сумрачных ночах Лиса. Одним касанием руки, одной своей сияющей улыбкой; она способна перевернуть весь его мир; пустить его вспять, против течения. Да, она любит его, она может любить его взаправду. Когда Лис был на грани смерти, когда еле дышал; я держала его за руку, была рядом все время. Молила всех ангелов, что в ответе за наши судьбы, чтобы мой Лис жил. А она, она следующим утром упала вслед – заснула болезненным, сном глубоким. Изнеможенная, Сапфир не могла проснуться. Нет, это горе лишило ее этих ее природных, жизненных сил. Она сказала – «он умрет, и я умру. Ему плохо, и мне станет плохо». Разве я так смогла бы? Меня несет ночной город, меня несут ноги. Я креплюсь, тешу себя мыслями о возвращении домой. О мужчинах и женщинах, о нарциссах и тонких лилиях; о золотом украшенными бальными залами. О жемчуге, о кольцах, своем желтом платье, о взглядах, что горят любовью. Кто я, о, кто я теперь? Какой мне жемчуг, какое мне золото – ах, чего я достойна? Я влюблена только в свою красоту, в свою молодость – но не успеешь и оглянуться, как меня покроют старости швы. Я ветер буйный, я сгораю от нетерпения; в поисках чужих рук, чужих взглядов. Я лед, что застилает поверхность пруда, фьорды. Лед, но не тот, что к синяку приложен, тот, лед, в котором стынет живое. Я не пламя, не огонь, не свеча. Холодная, мне иней и росы станут водами. Гулкая, пустая, беззвучная – птица, что от злости стучит зубами. Ты, ты солнце, вода, что наполняет землю. Что бежит вдоль ручья, в тихом устье реки. Ты горишь, ты огонь даришь всему живому; ты поешь о жизни. Ты солнечный цветок. Сапфир, он тебя станет любить. Да, пусть лучше он любит тебя.

Слезы брызнули из глаз, и их развеял ветер. Ночью, стены города предстали мне песчаными замками. Их могло рассыпать любое дуновение. Часовщик видел, он предчувствовал, что я была расстроена. Его шаг догоняет мой, и две тени поравнялись на дороге. Ночной воздух пробирает до дрожи, хочется спастись от него, спрятаться в тенях.

– А Леди плачет! – ябедничает Голубка. Скачет рядом, смеется, видна только рыжая коса. От нее не спрятаться в самой непролазной темноте.

– Снова ты печалишься, – вздыхает тогда Часовщик, с укором.

Блики от фонарей танцуют рядом, выхватывая нас пятнами света. Деревья дышат дождевой влагой, что еще не иссохла на ветвях. Я чувствую, как буря еще искрится в небе, и внутри.

– Прости, ничего не могу с собой поделать, – сказала я резче, чем мне хотелось бы, – Все думаю, как он там, без нас.

Часовщик медленно кивает. Его взгляд блуждает в конце улицы, в ее жидких тенях. Призрачный, намеренно скрытый мутной пеленой. Я смотрю на него прямо, а он бежит, бежит до самого угла. Мы свернули в другой квартал.

– С ним Кот, ты же знаешь, – говорит он сдавленно, – И Сапфир.

– Сапфир, – повторяю я, шепотом. Мой взгляд манит один из далеких фонарей. Свет дрожит, свет гаснет, загоряется вновь. Это одинокий, гигантский маяк в синем море; в водном океане ночи. Белый луч блуждает, выхватывает нас из тумана. Свет, верный путь. Пустота, и снова темно. Мы не найдем дороги.

– Лис не из слабых, и жаленьких. Он еще нас всех переживет, а ты боишся. Я же говорю – он черт, такие и воде не тонут...

– Да что тебе знать! – раздраженно скалюсь я, – Только и можешь, что презирать его.

Разговор в лесу все витал между нами. Ночь забрала свои клятвы, и унесла в могилы. Они навечно похоронены в земле; и Часовщик не забудет того, что я говорила в приступе страха. Потерять его, потерять их всех.

– Я просто предупредил, – томно вздыхает он, смотрит в сторону, в ночные дали, – Меня смущает этот парень, вот и все. Все эти его звериные повадки.

– Зря ты берешься его судить! Сам говорил, что из всех нас, ты самый бездарный, и глупый! – поет рядом голосок Голубки. Я позволила себе только тихий смешок.

– Вздор! – взъелся Часовщик, щеки его покрыл густой румянец, – Я лишь сказал, что напрочь лишен фантазии! Разве это, по-твоему, глупость?

– Все-таки, Лис ни перед кем не кривляется, не изображает из себя невесть что! Он если сложен плоско, так и лежит у земли; если он беседы вести не умеет, так молчит, не раскрывая рта! – говорю.

– И он такой тебе нужен: плоски, недалекий молчун? – смеется Часовщик, и остается только прикусить свой злостный язык. Что же я это говорю? Кто просил меня? – Ясно теперь, что ты думаешь о своем ненаглядном! Он для тебя: дикий зверь, питомец! Он, конечно, очень мил, и добр; и с ним забавно играть в любовь! Вот они, истинные чувства нашей Леди!

Он ликует, Голубка смеется звонко; и их голоса эхом прыгают по стенам, разбиваясь в ночной тишине. Кровь приливает к лицу; кипит, разливаясь. Какой стыд! Какая вина! Как я посмела оскорбить ангела?

– Ну что же ты молчишь, возлюбленная Лиса? Его «плоский», животный ум, он вмещает твои высокие чувства? Его молчание, его робкий взгляд, испуг от людей – умиляют тебя, до загляденья? Скажи, каково это быть прикованной к земле, висеть на деревьях. Какова она эта участь, жены дикаря? – голос Часовщика был налит силой, звоном; он лился вдоль улиц, переполняя их устья. Суровый ветра вой силится перебить эти звуки, и падает, разбиваясь. Его голос растет, он мужает; в нем зажигается гнев. Он выплевывает каждое слово, к концу почти скрываясь на крик. О, что за обида, что за ненависть владеет им, будто вселяются черти! Я не выдержав, горько заплакала.

– Прекратите! Прекратите, разве вам не известно? Он лежит сейчас там, бледненький, умирая...А вы смеетесь над его болезнью, так презренно. Он же наш, он же Лис; за всех отмучился. Победил тьму, что пришла из леса, а вы этого совсем не поймете...

– Ты сама его и обидела! – возмущается Голубка, но как-то тихо, пристыжено. Часовщик жестом просит ее замолчать. Становится рядом...Я вздрагиваю, когда он берет меня за руки. Мы замерли посреди пустынной улицы, вот так, будто в невесомости.

– С ним все будет в порядке, я точно знаю, – говорит Часовщик, твердо. Его взгляд бесконечно спокоен, бесконечной тишью разят темно-карие глаза. В них чернеют глубины вод, в них зеленая водоросль и солнечные переливы. Весь его воздух сошелся во взгляде, вся его жизнь горит рядом, со мной. Он уверен, серьезен и прям. Кто же я теперь...Отдергиваю его руки, словно они жгут раскаленной сталью. Это огонь – он вздымается вверх, по шее, и гаснет, тает внизу. Он борется внутри с другим пламенем – далеким, рассеянным, в мутной воде. Огонь, за огонь; их бесконечный шторм, их скитания. Их война – и я между, на линии фронта. Они сожгут меня дотла, однажды. Мной завладел странный испуг, я прячу взгляд, мне стыдно даже посмотреть на Часовщика.

– Да, знаю, – вытираю слезы, – Он не сдастся просто так.

Часовщик убирает мне прядь волос с лица, и теперь меня сковал ледяной ужас. Земля расступается, готовая нас проглотить, вокруг собирается буря. Часовщик только улыбается, не понимая, какая опасность подстерегает нас вокруг.

– Ах, какие вы милые, когда просто стоите так, рядышком! – хлопочет вокруг Голубка, плеская в ладоши. Голос ее полон детского восторга, – Жених и невеста, сплетите руки, принесите клятвы! Я, вам прийдусь за священника, я навеки заключу ваш брак! Вон, кричит птица ночная, это белый голубь благословляет вас! Я соберу цветки клевера, и травинки; сверху осыплю вас! Слышите, прекрасные пения ангелов; это они кричат вам «Аллилуй-Я»!

Часовщик только смеется. Щеки мои густо пленила краска, но я смолчала не ее игру. И все же – внутри что-то очнулось, ожило от долгого сна. Оно заставляет меня распахнуть глаза, почувствовать ночной ветер. Он не остудит, не снимет мой жар; изнутри меня поглощает пламя. Нет никакого спасения, ни в воздухе, ни стуже.

– Прекрати, – говорю я, совсем тихо. А голос все дрожит, необузданный, – Ты же знаешь, я люблю Лиса.

Часовщик отошел в сторону, делает вид, что не расслышал. Я смотрю на него пристально, я жду, что он скажет. Какую-то колкость, грубость; как он умеет. Но он молчит, и сердце вновь щемит болезненно. Почему, ну почему он молчит? Два пламена душат друг-друга. Я оказалась между двух огней. Как во сне, где в темном устье реки, шли толпы. Когда в рассеянной тьме; в серебристом тумане; меня звали два голоса. Один, из под воды, в черной, кипящей бездне. Другой, из неба, что было скрыто дымкой ночной. Черные, химерные руки тянулись меня вниз, в темные воды; так, что по пояс я уже была в горящей яме. Но голос сверху– о, это были мудрые ангелы, белокрылые, златовласые. Их тихая музыка, далеким шепотом; звучала из прорези туч. Только белый, огненный глаз смотрел не меня сверху, пристально следил за каждым шагом. Огонь поглощал, жег пяты, что стояли на раскаленных углях. Я тянула руки вверх – к белому, к чистому, вечному пламени. К одинокому глазу того; кого звала своим братом, своим гением. Духу.

Два огня мечутся во мне – не сбежать, не спастись от них. Оступлюсь, и я мертва, и меня съедает пламя адское.

Я взволнованно выдохнула, силясь прогнать наваждение.

– Продолжим наш путь, молю вас, – холодный ветер сгоняет жар прочь, иссыхают слезы.

– Мы уже совсем близко, – Часовщик указал на проход между домами. Смотрит пристально, будто пытается прочесть мой разум.

Мы смотрим в ночь, и она откликается. Громким раскатом, ударом. Грома ли? Яркая змея прорезала небо, извиваясь огнем. Достигнув самых звезд, она рассыпалась осколками, яркими вспышками. Дождь из цветных искор осыпал землю. Это был фейерверк.

Ночью, в огнях, рыночная площадь изменилась до неузнаваемости. Исчезли торговые палатки, и пустой квадрат земли пленили толпы людей. Женщины в пестрых платьях, мужчины в широкополых шляпах; уверенно шагали рука об руку. Их лица сияли от улыбок и красных помад, в газовом блике фонарей. Прямо как в моих видениях, когда внешний мир мог только снится в мечтах. Вот, он здесь: еще более живой, дышащий лавандой, уличной музыкой, ночными огнями. Люди гуляют вдоль площади, их черные пальта на ветру вздымаются, как парус. Люди-корабли, люди-мачты, вас качают волны, вас несет единый поток. Куда ветер покличет – вы двинетесь, куда ветер зовет – льется течение. Шляпок, рукавиц, меховых шапок; волна разливается вдоль улиц. Ах, мне бы тоже хотелось с вами смеяться, вас любить, целовать. С вами разделить музыки этого вечера, с вами блистательный свист фейерверка. Но вы меня не видите, я слишком зыбкая, влажная тень. Мы с друзьями, держимся за руки, мы пробиваемся сквозь толпу. Вас несет ветер легко, слаженно; вам не о чем переживать. Если движется толпа – то и вас на берег вынесет, и вы ухватитесь за сушу. Нет, мы бежим вперед вас, проталкиваясь сквозь стены чужих спин, и рук. Вы отзываетесь шипением, вы убираете руки прочь, с отвращением. Скалитесь, кривитесь; вслед летят нам ругательства. Если бы вы только знали, кто мы! Кто я! Но мне некогда вам представиться, некогда вести светских бесед. Я между вами протиснувшись, выберусь из полчища тел. Нам надо спешить, надо возвращаться в укрытие, в лес. Он ждет нас, темный, неприветливый, хмурый; и все же, сердцу родней чем звон ярких улиц. Мы вырвались из плотного кольца людей, держимся, не разнимая рук. Отовсюду суета, все нас толкают в бок, толпа сгущается. Куда же их ведут? Глаза слепит яркий свет. Мы жмуримся, ищем спасение, прячемся за деревянной перекладиной. Кругом слышен крик, громкий смех, публики свист. Мы держимся тени, стоим у подмостка. Люди смотрят на сцену, взволнованно горят их лица, они хлопают в ладони. Слишком много цвета в ярких гирляндах, слишком много звука в толпе, и разящего запаха их парфюма. Я думала, что оказавшись в мире, я буду среди людей. Но вот, прячусь испуганно в самом углу, за постройками, не в силах и шагу сделать вперед. Закрываю уши, жмурю глаза; не слышать, не видеть их праздника. Хаос, цветной, переливающийся волной ринул с неба – взрыв фейерверка; небо ночное окрасил цветами зелеными, синими, красными. И тогда я припала к земле, спасаясь от огненной бури, от оглушительных взрывов. Часовщик держит меня за руку, прижимает крепче. Боюсь подвести взгляд, посмотреть. Но он толкает нас в сторону, тянет за собой, и мы покидаем сцену. В этот миг, взволнованный трепет пронесся в воздухе, над толпой. Все вздымают головы вверх, шепчутся. Я замерла, смотрю вверх, чтобы разделить их восторг. Прямо над нашими головами, между двух шпилей, повис канат. Девушка в желтом одеянии шла, и ветер вздымал полы юбок. Гимнастка, на двух тонких ногах, лавировала в воздухе. Нежная, полная грации, как цапля в реке. Я тоже стояла, разинув рот, до неприличия. И желтое платье, расшитое солцнами; и раскаленные, жидкие звезды в небе; женщины с красной помадой, мужской, еловый одеколон. Все терпкие запахи, вкусы, видения разлитого в небе солнца, что ступала бережно не канате, как кошка; все это оживило что-то в сердце. Душа воскресла, потянулась высь; к девушке на веревке. И очутилась в дворцовом чертоге, в золотых, бальных комнатах. Дома.

Я завороженно тяну руку вверх, но Часовщик сбивает меня. Он вцепляется в край рукава, он тянет меня далее – и дивный миг оборвался. Треснул лед, и мир хлынул нескончаемым потоком, оживив все органы чувства. Вот, я снова здесь; снова надо бежать, спасаться. Нас снова увлек шум окружающих, суетливая спешка. Я сгибаюсь, чтоб никто не удавил, не прижал. Опустив голову, бегу вслед за Часовщиком. Он крепко держит ладонь, ведет за собой; не отстать мне, не затеряться. Люди проносятся мимо, их лица неизбежно размываются, канут в единой дымке. Мир заполнил калейдоскоп ярких цветов; и безликие призраки в черных пальтах.

Мы вырвались из общего течения в свободный переулок. Развиваются на ветру полотна темных шатров, алые ткани вздымаются как предвестники шторма. Мы бежим, вдоль их темных крепостей, лазеек, тайных ходов. Цирк бродячий, обитель артистов, бросил здесь свое тело, все кости. Брошены ящики, веревки, клетки; и мы скребемся между их потаенным, водным миром. Расплываются продолговатые, химерные тени, седая водоросль в черных морях. Ветер скрипит в железе, в древесине протяжно; носит обрывки бумаг под ногами. Трое черных, скомканных силуэтов мы бредем по темной, нелюдимой улице. Жмемся к друг-к-другу крепче, от холода, страха ли. Ветер вздымает веером черный волос, гладит моросью кожу. На миг, я остановилась, словно уловив в нем чьем-то присутствие. Жаркое, липкое, живое; слышен стук сердца, но не видно в темноте. Воздух струится запахами; пряностью, корицей, хвоей. Два кошачьих глаза пристально следят в тени – да не развидеть. Но нет, это мой детский испуг рисует этот взгляд протяжный, что следит за нами с той секунды, когда мы повернули за угол. Нет, я качаю головой; не буду дурочкой, это все волнение, от этих людей, этих улиц играет во мне.

Темная тропа оборвалась золотистым светом фонарей, миганием цветных лампочек. Мы снова вернулись в мир живых, из тени шатров, люди черными спинами застилают. С этой точки, видна сцена вдалеке, все зрители пленившие воздух. Ходят из стороны в сторону, обмениваются впечатлением. Ведут разговоры, смеются. Льется вино, дымится жареный запах мяса в торговых лавках. Весь город высыпался здесь разом; пустеют дома. Жизнь горит здесь, кипит, наливаясь силой. Горожане собрались отдать дань чужим музыкам, искусству бродячих артистов. Они воспели гимны святые, в сцены их внимали языческим праздникам. Здесь гимнасты, верхом на канате, жонглеры, музыканты, шуты. Это ли не сцена средневековых романов – это ли не жизнь бродяг, такой, какой она есть – в своем зените. Пока я стояла завороженно змея, липкая, влажная, опутала мою руку. Я крикнула, когда рывком, она потащила меня вниз. Но нет, не змея: чьи-то сморщенные, крючковатые пальцы держат запястье, как сухие сучья дерева. Когти длинные, скопили внутри черную грязь; впиваются больно в кожу. Глаза, кошачьи, хищные; пристально смотрят во тьме. Кажется, это черная тень восстала из бездны, как из моих снов. Черные, липкие руки тянут вниз, в бурлящие воды реки, хватаясь за платье. Сердце мое так сильно стучит в груди, словно готово вырваться наружу. Я затаила дыхание, не силясь вырваться, будь, что будет!

Случайный побег света выхватил из тьмы ее лицо. Женщина; косы тугие, черные, кожа смуглая, как грецкий орех. Два глаза – с лихвою полные зелени и карего золота сонно мигают, как из-под воды. Цыганка, что мы раннее встречали на площади – откуда она здесь взялась?

– Отпустите, мне больно! – я сделала попытку вырвать руку, а женщина пуще прежнего вцепилась в мою ладонь. Ее взгляд, тяжелый, бархатный; меня усыпил, обесточил. Ноги прикованы к земле, и теперь я знаю, мне с места не сдвинуться. Она склоняет голову, приближает лицо, и смотрит. От ее взгляда мне тяжко дышать, голова идет кругом. О, она хочет свести меня с ума, выведать наши секреты. Но у нас нет совсем ничего; ни еды, ни одежды, ни золота. Разве она не предвидела этого? Не просчитала по звездам? Или хотя бы, в наших голодных, свирепых глазах.

– Снова эта нищенка, – шипит рядом Часовщик, – Отцепись, неужели не ясно: нет у нас ничего, ни гроша!

– Да это же та самая ведьма, что пыталась меня проклясть! – кричит Голубка.

И вправду, я вижу этот старческий лик, вновь. Как во сне, она всплыла передо мной; сиреной, фурией, и кружит. Зловредный дух!

– Пришли-таки, не испугались? – смеется она звонко. Как дите, или бесноватая, – Я уж думала, вовек не увижу вас!

– Чего нам бояться? – гневается Часовщик, – Тебя, что ли? Противную старуху?

– Что тебе от нас нужно!? Ты лихая колдунья, ты крадешь детские души! Кости наши измолотишь в жернове, с зельем горьким выпьешь, и станешь вновь молодой! Знаю я вас, ведьм болотных! – голос Голубки срывается от отчаяния, она пытается встать между мной, и старой дамой; защитить. Сердце больно сжимается от благодарности, слишком неловкой, слишком не к месту.

Цыганка только смеется вновь, заливаясь. Кашляет, хрипит как старая ворона; странно дергается, меняется в лице.

– Нет деточка, я не ведьма, пусть каждая гадалка хотела б так зваться! – говорит она вновь спокойно, сдержанно. Мягкая, густеющяя красота просочилась в ее образ из зеленых глаз; и прежне уродливое в смехе, старческое лицо засияло молодостью. Такая странная перемена в ее внешности только еще более отталкивает, пробирает мурашками под кожей, – Нет, дочь моя, я здесь не затем. Да и вы, не от того, что изголодались. Высшей Волей мы здесь соединены, в этом самом ночном карнавале. Я не та, кем меня видят ваши очи – а вы, не те, кем видите себя сами. Но взор мой проникает глубоко – мне видны ваши потаенные печали. Долго скитались, молились долго – все напрасно. Двое болели, но напасть обошла стороной. Вам был нужен кто-то старше, мудрее: отец или мать. Существо живое, извечно мудрое; и выкованное из земли. Тот, кто ведет темными тропами, стеблями, топями. Кто знает все ваши пути и дороги. Кто проведет через лес, химер полчища, в час, когда я уже буду мертва. Но он слышал мой последний завет, мою тайну; он с вами знаком. Сам он «зоркий», «смотрящий» – в природе, ясновидящий. Не думайте, что взгляд его проникает только в темные щели, в устья болот; что раз он видит, то знаком только с нечистью соседской. Нет, тот, чей взгляд познает ночь, куда бояться смотреть люди; он увидит сквозь стену веков, в пределы Вышины. Его устами, говорит сам Бог, если глаза не видят. И пусть он сам немного сердцем прост, печален; не поймет. Но мир услышит истину, если вслед за ее слабым отблеском потянет ладонь.

В голове все смешалось, ее размытые речи давят на виски. Голос меняется на следующий, голос чужой; лицо ускользает во тьме. Я не могу уловить, я не могу понять – кто же передо мной.

– Жребий брошен, – продолжает говорить старуха, – Дело в руках избранных. Не зря это место здесь напророчено звездами; вы не испугались сюда прийти. Там, где едва не попались в лапы хитрых солдат, где списались бегством. Здесь, спрятан ваш дар. Птица в окно прилетела, за вас я просила. Теперь же познакомьтесь со слугой моим – тем, кто носит метку Стрекозы.

Она указала пальцем на площадь. Там, люди вновь скопились вокруг сцены, вновь их заманили искусства бродячих артистов. Двое братьев тогда заняли деревянный подмосток, вышли на сцены, раскланявшись. Одинакового роста, цвета лица, волосом; они были похожи на близнецов. На каждом полосатая тельняшка и матроска, черные брюки. Они отчеканили салют толпе, и принялись вести между собой беседу. Сценка, должно быть, повествовала о двух матросах, что драили палубы. Невольно, сердцу вспомнилось наше путешествие в море, и Эйрин, что волны поглотили навсегда. Но люди смеялись, хлопали в ладони; их веселил анекдот. Один из братьев, ударил другого шваброй по голове, а тот остался лишь растерянно стоять, с глупым лицом. Кажется, это казалось людям чем-то забавным. Но что же знать мне, о веселье в этом мире? Но вот, появился третий брат. Не на сцене – среди толпы. Он носил грубую куртку, а лицо скрывала широкополая шляпа; и все же, я узнаю его по чертам. Он ниже других братьев, шире в плечах; под шляпой сверкает лысый череп. Тучный, набитый, тяжкой поступью он ступает среди людей, как медведь. Глаза синие блестят хитрым, лисьим прищуром, как у братьев. Но он здесь был не затем, чтобы развлекать толпу, баловать своими талантами, юмором. О, нет. Я вижу, как он ловко впускает руку в чужие карманы, погрязнув там лишь на миг, и достает назад. Часы, кольца, браслеты; все добро сверкает у наго в руках, прежде чем исчезнуть в одеждах. Он смотрит пристально, взгляд его пронзает как нож. Не взгляд – нюх, звериный, что проникает в любую щель. Вот сверкает перочинный ножик – и ловко он срезает ручки дамских сумок, все вбирает в свои бездонные карманы. Я только ахнула, сделала шаг назад. А цыганка все смеется, не выпуская моей руки. И вдруг, я вижу как под черным воротником, на мясистой шее, движется рисунок – татуировка черной стрекозы.

– Это и есть твой слуга, ясновидящий? – фыркает Часовщик, – Больше схож на обычного вора.

– А вы кто такие, чтобы человека судить? Вы и сами, из каких темных стран к нам явились? – смеется цыганка, – Он может, из всех людей здесь наиболее добр, сердцем чист. А вы, судите по одному только впечатлению!

– Как преступник может добрее обычных людей? – презрительно отвечаю я.

– Смотря, против кого преступление, – цыганка все более забавляется с наших суждений, – Пусть грех чужой, будет судим не твоей совестью. Но так бывает, что истинный свет выбирает самых непригожих, недалеких и странных среди людей. Чудаков.

Мне кое-кто вспомнился, но я гоню мысли прочь. Мужчина, с меткой Стрекозы оглянулся вокруг площади, не следит ли кто. Лишь на миг его взгляд поймал мой – но этого хватило, чтобы синий лед оставил после себя ожог. Он обошел всю площадь, и исчез в темном проходе. Дрогнула завеса алого шатра, и мужчина исчез в его черном чреве. Двое братьев на сцене откланялись, пока толпа благодарила их аплодисментами. Выступление окончено.

– Чего же вы ждете? – косится цыганке одним глазом, – Вот он, ваш проводник, знающий все дороги. А ты, ты останься со мной. Мне нужно тебе словечко молвить, но, лишь наедине!

Она сурово пригрозила пальцем Часовщику. Я лишь кивнула, и он с недоверием, но все же отошел в сторону. И Голубка следом, слышно было как порицала:

– О горе, мне горе! Ведьмы, что за напасть! Как мы проснемся по утру, у нас будут уши ослиные и львиные хвосты...

– Ты и сама кого хочешь, проклясть можешь, – ворчит что-то Часовщик, и они отходят все дальше. Становится не по себе.

– Одной ногой в могиле, другой в небесах ты, – вновь шепчет цыганка, прикрыв один глаз. Смотрит внимательно, – Замерла, между двух огней.

– Откуда вы знаете!? – я вздрогнула от испуга, – Откуда вы знаете, что у меня на сердце?

– Помнишь ты, лик собственного духа? – трещит ее голос во мгле, как лесной костер.

– Я помню. Он был светл, и прекрасен. Словно принц.

– Что же он сказал тебе, тот принц, кого ты звала своим братом?

Этот сон, он явился мне еще в старой хижине. Темные реки, где полчища рук пытались утянуть вниз; и огненные небеса. Я видела только его, только белый свет в прорези облаков; в нем роились крылья сотен ангелов, целые легионы. Он, он смотрел на меня единым, белым глазом; источник всего. Я слышала, как меня ласкали их ангельские пения; но все не могла дотянуться к ним рукою.

– Что он велел тебе? – повторила цыганка, голос ее стал суровей.

– Он велел мне тоже, что и Эйрин, – я отвернулась, пряча свою обиду, – Но как я могу быть матерью другим детям? Как это, чтобы я стала кому-то нянькой!

Мой Ангел надел на меня венец, снежно-белый. Он выпутал меня из терний, из чужих рук; и мы стояли в иссохшем поле. Там только ржавые колосья, руины замка на холмах, вдали. Дети бегали по полю, в закатном, розоватом солнце. Девочки, их было пятеро. Каждая лицом на меня схожа, у каждой длинная, шелковистая коса. Они играли в салочки, они пели детские песенки, считалочки. Прям как мы, с Сапфир и Голубкой, когда были еще совсем маленькие; когда были не поделены. Одна из девочек меня толкнула, задев плечом, и унеслась дальше. Они исчезали в колосьях пшеницы, канули в золотом море, и вновь вздымались, как птички. Расправят только крылышки, струсят медовые росы, так ленно; и дальше летят по ветру. Неясно, в золотых лучах, это девочки, или уже более птички. Но сердцу моему было больно, не та эта жизнь, о которой я грезила. Где дворец, только мой, где платье золотое и бал, что только в мою честь? Я, горько заплакав, сказала об этом своему духу. И тогда, моя диадема, мой венец бриллиантовый; треснул, и мир погрузился во тьму. Все исчезло, только земля расступилась под ногами, хлынули реки черные. Множество рук схватила меня за край платья, затянув в свой горящий котел. Я кричала, но они разорвали меня на части, и остатки поглотил огонь. Тогда, я очнулась в заброшенном саду, на руках у Часовщика. Снова гуляла во сне. На глазах моих были слезы, сердце дрожало испуганной птицей в груди. Так благодарна я была, что рядом был Часовщик! Как могла его когда-то гнать прочь? «Это всего лишь сон» – сказал он тогда, забрав мои слезы. Но правда ли это?

– Выбор только твой, – прохрипел старческий голос, глаз косился хитро, – Принцессой хочешь прослыть, или...Кем? Кем же? – карканьем вороны, голос женский трещит в ушах. «Кем, кем?» – один вопрос.

Девочки бегали в поле, исчезали в золотом колосье.

– Любящей, – прошептала я, – Матерью, сестрой им.

– Знаешь, все знаешь, – улыбается женщина, и старость вновь сошла с лица. Передо мной была красивая, молодая женщина. Нежные пальцы пригладили ладонь, – Настало время прощаться. Это мой последний час...

Она медленно закрыла глаза, откинувшись назад.

– Скажи мне, поведай еще одну тайну, –стала молить я, – Кто из них мой истинный суженный? Кто любовь моя? Лис, или Часовщик.

Но девушка молчала. Только тихо пела что-то, не неизвестных мне языках.

– Скажи...

Рука обмякла, выпустив мою ладонь.

– Прошу! – я трясу ее за плечи, но она не отзывается, словно в обмороке. То завоет протяжно, то вновь стихнет. А тени блуждают на лице, изменяя черты. Передо мной вновь сидела старуха.

– Как же это несправедливо! Мне нужно знать! Ну почему же ты молчишь, теперь?..

Мне видеться хитрая, полумесячная улыбка на ее устах. Смеется надо мной!

– Леди! – Голос раздался вместе с суровым порывом ветра, что растрепал волосы. Я обернулась.

Часовщик застыл у входа в шатер. Махнул мне рукой только, «следуй за нами». Глаза его горячие, янтарные; сверкают, зовут меня за собой. Кто я такая, чтоб не пойти за ним? Только погляжу в последний раз на спящую цыганку, ворожею, и уйду. Ночь рассыпала звезды в небе, людей на площади. Я пробегу мимо них всех, последую за одним только ветром. В воздушной пустоте меня находит его рука. Он смотрит чуть взволнованно. Нет, не смотри не меня. Я укушу губу до крови, и взглядом обернусь в вечер. Там слышно цикад пения, там горят рассеяно звезды. Мы замерли на миг, смотрим в небо. У каждого на сердце томится сомнение.

– Вы хоть поняли что-то из того, что она городила? – фыркает Голубка, – Про святых, ясновидящих...Умалишенная! Кто эта женщина – ведьма, одержимая духом зловредным? Вы видели, как танцевали огни змеиные, в ее диких глазах? Она что-то видела, что-то знает...Кто-то ей о нас нашептал. Но каковы жен намерения? Можем ли мы ей доверять?...Одной ногой погрязнем в болото, другой – мы уже мертвецы....Ах, разрешите эту дилемму! Стоит ли ступать нам в шатер?

– Она знала о болезни Лиса, – говорю я, задумавшись, – И о солдатах на площади, знала.

– Вздор! Она сказала о двоих, а болен только Лис! Да и солдат она видела воочию, вы что, забыли? – противиться Часовщик, – Она была здесь, вчера! Мы видели ее, насущную, среди бела дня! Она схватила Голубку за руку, силясь ее за собой утащить...

– И все же, – я неуверенно смотрю в сторону спящей женщины, – Ей что-то известно. О нас, и наших путях. Тайна.

– Это всего лишь совпадение! Что она еще могла сказать бедным сиротам? – все упрямился Часовщик, – Что у нас появится некий проводник, знающий все дороги. С ним, мы обязательно будем сыты, в тепле, и всегда в безопасности. Славная сказка, прямо как девочка со спичками! Вот одна: и жаркое на стол, другая – постель, крыша над головой, с третьей горы золота! Просто прекрасно, мне нравится!

– А если сказки правдивы? А если девочка со спичками, уже здесь? – хлопает в ладоши Голубка.

Ветер усилился, вздымает алый покров шатра.

– Кто этот человек, с рисунком стрекозы на шее? – я вглядываюсь в темноту, и она в меня в ответ, – Друг, или враг? Что-то среднее, между. Я знаю: он добр, но глаза его меня напугали. В них ледяной покров, вместе с зеленой оттепелью гуляет. Я бы хотела ей верить, ведьме старой – этот человек, знает наши дороги. Как ключ, от замка; мы подобрали в пыли.

– Я бы не был так доверчив, к козяням пожилой дамы. А ее слуга, мне совсем не по нраву – на лице написано «бандит»!

– Но если мы только одним глазом, – Голубка заглядывает за завесу, – Если мы с ним поговорим...Может, он нам расскажет – о песках, и болотных топях. Мне, как и вам, совсем страшно! Я, как и вы – уже его презираю, за воровство! Но если мы здесь оказались – значит, волею судьбы решено! Заглянем в шатер, разгадаем все тайны. Что им известно о нас?

– Нам нужно идти, – соглашаюсь я, – Я верю, эта встреча неспроста. Женщина знает кто мы такие. А вор, куда нам идти.

– С чего такие выводы? – злиться Часовщик, – Откуда столько веры, в мистику? Эта дама – сумасшедшая! А воры – с нами мигом расправяться!

– Мы идем, вы путники, заблудшие в ночи,– Голубка делает шаг во тьму, – Это так волнительно... Ступать в темные пещеры, в логова чудовищ, в поисках клада...

– Пусть этот клад станет нам дальнейшей дорогой, – я ступаю следом, – Пусть мы найдем фонарь, что разрезает туманов гущу. Или коня, с подковой. Карету, что угодно! Но только пусть проведет нас, через туман.

– Я вижу свет, в самом сердце тумана, – Голубка берет меня за руку, – Мы с вами, уже там. Надо лишь немного подождать...Глядите, я вижу дом – он только наш. Там комнат хватило на всех, и места за столом. Там двери – на четыре стороны, там окна – для каждого дерева в саду. Там только мы, и ничего, и никого. Вы это видите?

– Я тоже это вижу, пора признать, – Часовщик встал рядом, нежно взял меня за руку, – Если в конце темного коридора – дверь домой, я с вами. Как же так: что бы я не занял своей комнаты, своего места за столом?

– Новый дом, только для нас! – трепещет Голубка, – Найдем же его, скорей! Пусть он нас приведет!

– Надеюсь, там станет чуть теплее, – несмело говорю я, – Туман сгущается. Росами лоснится на коже.

Ветер взвыл, пронес пыльные бури над брусчаткой. Скрипят металлические балки, дрожит свет от фонаря. Туман уже клубится у ног, вскоре проглотит нас. Мы затаили дыхание. И делаем шаг во тьму.

Часовщик

Тьма замерла. Слушает внимательно, внимая каждому шагу. Я стараюсь не дышать, не выдать нашего присутствия. Какая глупость, что кто-то мог бы поселиться здесь! Нет, мы идем в чреве самой бездны, ветер ускоряет наш шаг. Путники, что сбились с дороги: в чей чертог угодили мы? Да, мы посмели, алый покров приоткрыть – ну и что же? Трем странникам, воителям без оружия, какую цену за храбрость прийдется платить? Весь вздор этой женщины, немощной старухи, о, за что он нас так пленил? Не даром говорят, цыганки владеют порчевым колдовством, они способны нас вовлечь в свой смутный морок. Вот он и поглощает нас. Я смотрю по сторонам, не вижу, ничего кроме преступной темноты. Мою ладонь сжимает Леди, испуганно дрожит. Ей не в пору, блуждать по ночам. Виноват я! Зачем так желал ее видеть рядом? Зачем увлек за собой, в поиск тщетный, напрасный. Если бы я знал, что мы окажемся здесь, то спрятал бы, понадежнее в лесу. Твой милый сладкой спит, сраженный шаманской болезнью. Дух играет с его телом, трещит в самых костях. Кто такой силы стерпит – да никто! Не дар, проклятье; навлек на себя юный маг. Да впрочем, разве ему пришлось выбирать? Он таким уродился; бесом, лесным, немощным чудищем. Рука человеческая пригрела, но пусть подальше держится; тварь дикую приручить нельзя, всегда укусит. А как оскалит зубы, как дерзнет; бешенством своим погубит. Видал я многих волков в родных лесах, но нет напасти зловреднее лисицы. Если рыжый хвост опутал женский разум, разграбил лапой воровской домашнее гнездо; его не вытравить никаким ядом, он залезет под половицы, и сидит.

Но Леди рука нежная, тонкая; она теперь в моей руке. Она напугана, ей страшно, ей холодно; она прижимается ближе ко мне. Слышно ее сбивчивое дыхание, что так нежно лоснится не коже. Волос темный течет по моим плечам, взгляд серебряный блестит луны ярче. Она теперь со мной – она моя; но что за дело? Каждый раз, когда я вместе с ней – в мои мысли, проникает он. Лис. Мой темный близнец, мой поневоле брат, и друг. Мне видеться его потусторонний, зеленоватый взгляд; ехидные огни ночных ведьм. Как он косится в кривой ухмылке, наблюдая за мной. Смеется, мол «тебе ее не отнять!». Сердце девичье уже сделало в выбор, оно долгие годы томилось в груди, птицей в клетке. Крыльями трепетало, так звало, нежно. Имя одно у нее на устах; а мне от нее – удар от клинка в самое сердце. Вновь, я зол, я изнемогаю от ужаса. Гнев вздымается вверх, огненной бурей, он грозится во мне поглотить все живое. Тьма глаза застилает, а я ведом одним лишь отчаянием. Кажется, Леди рядом со мною – лишь призрак, из пустынных обителей ночи. Там, в холодных песках, в костях мертвецов и терниях; спит моя любовь. За что ее дух надо мной пришел посмеяться? За что, ее влажные от слез, серые глаза следят за мной в темноте? Почему ты не можешь спать сладко, как все покойницы: почему, лишив своей любви, ты не можешь меня просто оставить? Ты все еще смотришь на меня, как дите; ты все еще боишься темноты, как девочка, и держишь меня за руку. Ты все еще лечишь раненных птиц, все еще смеешься с моих слов, и слушаешь мои басни. Тьма сгущается, в этом шатре поселились тени. Чей-то шорох, поступь; может, это был только ветер. Но он здесь, я вижу, я знаю. Он следит за нами во тьме.

Свет зажигается в один миг. Огонь, свалившийся к нам на голову; жидким, газовым бликом он станцует в фонаре. Мужчина прокашлялся, поставил фонарь на стол, затушил спички. Взгляд синий, чистый – как глаза ребенка, на нас он подвел. Сверкает лысый череп, на шее зависла чернильная стрекоза. Он сидит на подушках, ноги сложил по-турецки. Не хватает тюрбан на голову – и перед нами Сулейман. Взгляд его строгий, властный, нас пробирает до дрожи. Леди прячется, уткнувшись мне в плечо; Голубка шипит, как рассерженный пес, готовая идти в атаку.

– Вот вы и пришли, – говорит Стрекоза, как его назвала старуха. Играет со спичками, смотрит на дрожащие огоньки. Взгляд нечитаем, залитый твердой, синей сталью. Голос хриплый, низкий; словно звучит из недр земли, из-за могилы. Он внимательно смотрит на горящие спички, а затем зажигает свечи, одна за одной. Игривое, рыжее пламя взлетает ввысь, осветив алый шатер. В складках тканей поселились тени, корчат страшные рожи. Воздух осел, свечная гарь пропитала его чем-то таинственным. Словно мы застыли на пороге посвящения; словно старый колдун, при огнях, поведает нам свои тайны.

– Мы пришли! – я выступил вперед, собравшись с силами. Пришло время все прояснить, к чему эти интриги, – По велению старой, противной цыганки. Вечно преследует нас, угрожает, а то и вовсе нападает: как вцепиться в руку, что уже не достать! Говорит загадками, и ничего по существу. Сказала, будто бы есть тот, кто нам путь укажет, кто проведет. И это вы!

Вор только хмыкнул. Последняя свеча, девятая, озарила нас своим светом.

– И вы ей сразу поверили? – говорит он, на нас не глядя. Пристально следит за огнем, – А если это ловушка: и я вас сейчас сожру?

Насмешки за ним не было замечено. Говорит серьезно. Мы переглядываемся.

– Эта женщина, узнала среди нас предателя, – продолжаю уже не так уверенно, как прежде, – Предупредила об опасности. Теперь, она сказала, чтобы мы шли к вам. Так зачем же? Это какой-то заговор? Не нужно больше этих ваших загадок! Слуга черной ведьмы, ясновидящий, бес; кто вы?

– Я, Стрекоза, – он говорит это просто, как истину. Я стою опешив, смотрю на него, как на дурака.

Леди обернулась, прерывисто вздохнув.

– Здесь есть кто-то еще, – шепчет в самое ухо.

Втроем, мы смотрим назад, во тьму. Две черные тени, что скрывались все время по углам, отделились от стен шатра. Высокие, тощие, худые, словно крысы. Их пугающе одинаковые лица выплыли на свет, в рыжеватые огни.

Синие глаза хитро сощурились, навострился звериный нюх. Но пусть не смотрят так пристально, не станем их добычей!

– Вот они какие, эти детеныши, – смеется один из братьев, и в игре пламени, лицо его обретает волчьи черты, – Ну как, нашли свою маму птицу? Маму-Стрекозу, – глупо хохочет, как черт.

Брат пониже, веснушчатый, лыбится, оголив один кривой зуб.

– Девушка, красивая, – мечтательно протягивает он.

Леди только пискнула, прячется мне за спину. Я смотрел же не него так, словно готов придушить.

– Брысь! – Голубка топнула одной ногой, подняв выхрь пыли. Младший из братьев отскочил в сторону, взаправду ее испугавшись.

– Ну вы чего эт? – старший, рыжий, руками разводит, – Чего здесь мнетесь, как не родные? Что вам, братьям старым поведать нечего?

Он приблизился, грозно покосившись одним глазом.

– Лучше сразу докладывайте: кто вы, и откуда пришли! А главное, куда идете! Нам Стрекоза, сказал лишь поскольку-поскольку, – голос его трещит так быстро, что едва успеваю уловить суть, – У нас тут видите ли, хе, видения. Херь туманная, ни черта не ясно; но это точно послания. От кого, спросите? Ну спросите ж у него сами! – жесты его бурно взлетает в воздух, каждое слово сопровождается ударом руки, – Нам он поведал вот что: шестеро детей, сирот, беспомощных. Таких слабеньких, хворых, косых существ. Которым мы, взрослые, ответственные люди; почти не маргиналы, не преступники, ну просто обязаны помочь!

Он громко плеснул в ладони, приходя в фальшивый восторг. Весь завелся, разгорячился от собственных речей, смотрит на Стрекозу с нескрываемым гневом.

– Я сказал ему, – он пальцем указывает в брата, брезжит слюной злостно, – Сказал: у нас здесь, видите ли, не приют для сироток, не пункт Красного Креста, и даже не детский сад. Да что там, я только посмеялся с этой чепухи, и все. А он мне говорит: «Нет, Бруно, не смей так говорить. Нет, Бруно они особенные, это чистый дух во плоти, это ангел с выше. И прочее, прочее...». Вообщем, шестеро ангелков спустились на землю ввиде несчастных сирот, и для некой таинственной миссии, им нужен покровитель, человек Божий, конечно. Как вы думаете, кого избрали эти детки? Да вот, братца моего, Стрекозу! Я говорил ему: «Да ни один ангел, если он находится при уме своем, и не завлек его к себе Лукавый; ни один ангел не избрал бы тебя своим благодетелем!». Разве этот лысый черт, эта сердобольная святоша меня послушал? «Нет, Бруно. Они прийдут ко мне». Да я махнул рукой на него, на ваших ангелов, ваши видения; и вот что – стоят сейчас предо мной. Правда, троих не досчитать. Куда дели?

– Это все очень занимательно, – начинаю я, пытаясь переварить услышанное, – Только, никакие мы не ангелы, мы люди: что хотят есть. Нас сюда заманил голод, и лишь по воле старой цыганки мы пришли к вам. Она нам обещала «проводника, что знает все дороги»; того, кто нас вывезет отсюда.

– Цыганочка сказала? – старший брат таращит глаза, – Ха! Так еще смешнее выходит то! Какой святой с цыганки спросит предсказания? Да ни с какой! Вот, сидит перед вами еще одна ворожея, среди платков, свечи зажгла: берегитесь, сейчас колдовать будет. Ну давай же, Стрекоза: «Ручку позолоти, дорогуша, а то семь лет несчастлива будешь»! Так это надо?

Голубка прыснула со смеху, но тут же одернула себя; в миг помрачнела.

– Угомонился? – спокойно спрашивает Стрекоза. Пламя от свечи переливается в сонных глазах, – Дашь нормальным людям говорить?

– Я то!? Говорить вам не даю? Все, могила!

– Кто вы такие, на самом деле? – Стрекоза вдруг смотрит на нас, пристально.

Мы только переглядываемся, молчим. Как же ему объяснить? И главное, чем он нам поможет.

– Мы дети, – первой говорит Голубка, – Живого существа. Ее зовут Матерью.

– Если она ангел, то и мы, – вступает Леди, – Но если зло...

– То и мы, зло, – печально заканчиваю я.

Стрекоза смотрит в огонь, словно считывает там наши слова.

– Забудьте о добре, и зле. Это временные понятия, – отвечает он, неотрывно следя за пламенем, – Вы пришли оттуда, где о них не слышали. Долгое время, мир был погружен в сон. Но что-то древнее, изначальное, рвется наружу. Зима сходит, снега оттаивают. Природа пробуждается, а вместе с ней, все живое. Кто идет вместе с ней?

Вдруг, пламя от свечи вырвалось ввысь, зашипев струей дыма. Движение повторилось вновь, и вновь. Три раза протрещало сурово пламя. Птица ударила в окно, три раза. Чей-то древесный посох стучал о землю, в лесу, раза три.

– Она здесь, – Леди судорожно вздохнула, лицо ее искривил сжатый нерв, – Матерь.

Стрекоза продолжал следить за пламенем, пока не увидел нечто, что его поразило. Он посмотрел на нас сперва в недоумении, а затем в его глазах проступил страх. Он слегка сжался в плечах, опустился на колени. Губы его затрепетали, и тихий шепот донес лишь обрывки фраз. Это была молитва.

– Что за чертовщина? – Бруно, один из братьев, вырвался вперед, – Что вы с ним сделали?

Он больно впился мне в плечо, смотрит в бешенстве.

– Стрекоза, он ничего не боится! Батюшки, вы его сломали. Шестеро ангелов сгубили великого пророка! Небеса, о, запомните эту жертву...

– Мы ничего не делали. Кажется, его пугает само наше существование, – прошипела Леди, и Бруно затих, лишь посмотрел на нее с презрением.

Стрекоза тяжко выдыхает, лицо его укрывала испарина пота. Тушит пламя.

– Ты нам объяснишь? – не унимается Бруно.

– Не могу, – глаза Стрекозы укрывает лед, – Ко мне пришло откровение. Но сперва, вы должны доказать свое право.

– Право? О чем ты вообще? – гневно кривлюсь я.

Стрекоза подвигается ближе, и укол страха пробегает спине. На меня смотрят синие, огромные, неживые глаза.

– Покажите, на что вы способны. Какова она, эта сила?

– Еще чего! В отличие от вас, мы не фокусники, и не циркачи! – взбесился я, – А люди, которые уважают свое время! Если вы не можете нам ни чем помочь, увы, наши пути здесь разойдутся. Есть еще трое голодных ангелков, как вы выразились, которые ждут наше возвращения! Идем, – я хватаю руки Леди с Голубкой, и тяну их к выходу.

Бруно, и второй, братец с кривым зубом перегородили нам путь.

– Э нет, – оскалился Бруно, словно зверь, – Вы от нас никуда не денетесь. Тот, кто вступил в наш чертог – должен либо умереть от позора, либо навеки стать одним из нас! Нам будет весело вместе, скажи им, Клаус!

Веснушчатый братец расплылся в наглой, глуповатой улыбке.

– Тогда уж лучше умереть, – прошипел я в ответ, правда совсем тихо. Леди смотрела на меня с едва различимой гордостью.

С ответом нашлась и Голубка:

– Это мы еще перед вами будем представляться!? Ну уж нет! Старуха сказала, ты ясновидящий, – она указала пальцем на Стрекозу, – Если цыганка нас не надурила, если это не бес попутался с ней, говори! Сколько мне еще жить осталось?

– Ты не захочешь знать, – холодно ответил Стрекоза, – Никто из вас.

– Откуда этот дар? – выступила Леди, – Какой силой, каким правом, тебе дана возможность видеть?

Стрекоза едва заметно улыбнулся.

– Интересно, что ты об этом спросила. Верно, это не спроста.

– Не спроста!? – взвыл Бруно, – Зачем обманывать юных гостей! Эта история, все равно что отрывок из житейских сказаний святых! Да никак, это одна из Тайн, снизошедших в наш скудный мир! Богохульство так громко ее принижать, до «не спроста». Нет, гляди Стрекоза: против тебя ополчится твой Ангел! Такие истории принято рассказывать благовея, слегка дрожа, и лучше с опущенной слезой; руки подводя к небу!

– Не смей, – огрызнулся Стрекоза, – Брось эти шутки против святого.

– Я, и шутил!? Никак нет! Я человек простой, к земли привержен, лишенный духовных притязаний. Мне голос Бога слышен в тени храма; в его самом черном, ледяном квадрате: где толстые дамы, в шляпах, ставят свечу липким пальцем. Их обезвоженный мозг, мелкие, дрожащие глазки: в искреннем страхе перед святым, говорят «Храни, Боже!». Я, лишь стоял рядом с ними, в народе простом. Снимал с головы шляпу, кланялся низко, целовал иконы. Верите или нет, а на душе моей было легко: словно я был ребенком. И даже такой негодяй, как я, в черном квадрате сельского храма – был так умилен, так набожен своей изгаженной душой. Да, я человек простой: и мне судить! Что тлен, что житие святых: и внимайте, детки, словам человека седого, жизнью избитого. Внимайте же истории, славного малого, что все звали всегда просто, Стрекозой! Было время, когда трое братьев еще были совсем изнеженными, юными мальчиками. Было время, когда наше семейство еще не отрастило зубы, крысиные хвосты и не скатилось до званий уродов. Дебоширов, воров, преступников, маргиналов, сеятелей бедлама. Нет, тогда еще свежие, толстые лица, рыжая копна волос и веснушки; с виду, все схожи лицом, душой милые, смешные хулиганы. Вот и он, самый старший – Стрекоза, был самый одичалый из нас. Каждое утро, он убегал в поле, на берег реки; что текла совсем рядом у нашего сельского домика. Там, в утренней тиши, в рассветный час, он прятался на бережке, меж тростника. Сам, один; всеми брошенный, сидел так долгие часы, почти и не дыша. Мы говорили: «что тебя так манит в камышах, в дикой глуши, ты леший чтоль?». «Зачем проснувшись рано так, вскочив с постели, ты из дому бежишь? Что тебя принуждает?». Он говорил: «Мне бы только послушать, как стрекоза жужжит над рекою. Нет в мире звука милее». Мы только крутили виском у пальца, мол, ну дурачок! Так и окрестили его Стрекозой. Но вот однажды, наш герой, сидел на береге реки, и увидел нечто поразительное. Солнца луч, розовый виток восхода, коснулся водной глади, осветив. Там, в дрожащих водах на ветру, в солнечных росах; он увидел яркий свет, и не было, и не могло быть ничего этого света прекрасней. Он спустился с неба, в воду – дух святой. Нырнул глубоко, и предстал ему в видимой форме, в одеждах своих – Рыбой. Эта Рыба плавала в воде, среди простых рыб, и пела чудесную песнь. Не слышал наш герой песни милее, стих шелест стрекозы. А все они, бледнокрылые феи танцевали над водою, кружили над Рыбой единым роем, коконом из тоненьких крылышек. Тогда наш Стрекоза вот что подумал: «Я только что видел, как в воду снизошел Дух Святой. Она плавает там теперь, поющая рыба, сотканная из чистого золота. Вот я сижу на береге, а Она плывет по реке. Как же она там, одна?». И наш мальчик, который, к слову, никогда не умел плавать, и боялся воды, как черт; вдруг поплыл. За Нею, За Рыбой. Достиг он середины реки, до того самого места, и канул на дно. Волей небесной, должно быть, рядом проходил отец. Он не видел Духа, но он видел, как Стрекоза плывет по реке. Его это зрелище поразило достаточно, и он только стоял, разинув рот. А как увидел, что сыночек тонет, то побежал его доставать. Не сразу, правда. Стрекоза тогда напился речной воды, и пару дней лежал в обмороке. Как он пришел в себя, то сперва совсем не говорил; дара речи лишился. А потом рассказал свою историю, о Рыбе. Мы тогда посмеялись с него, и решили, что он насовсем теперь спятил. А после, начали происходить вещи незаурядные, и мы тут же в себе усомнились. Знал, когда прийдет хворь на скот, все время предсказывал. Так, что люди думали; будто это все он, порчу наводит. Он знал, где спрятаны деньги, так что матери вечно приходилось их заново прятать; знал, кто из соседей когда помрет, и никогда не ошибался. Пред грозой долго стоял в саду, пробуя ветер на вкус: «Вот сейчас польет». Так оно и было, лило. К нему приходили односельчане со своими проблемами; и он все видел, все знал. Вот тогда, мы и перестали смеяться; креститься стали. Таки он видел, свою Рыбу, свою Тайну; исполнился Духом. Стрекоза – наш пророк, медиум, пифия!

Шатер погрузился в тишину. Мы стояли, трое, широко распахнув глаза. Сказать было нечего.

– Все было так, – вздыхает Стрекоза, – Спасибо тебе, Бруно. Лучшего рассказчика не сыскать.

– К вашим услугам! – он покорно снимает шляпу. Шут, да и только.

– Теперь, вы узнали меня, – Стрекоза переводит свой взгляд обратно на нас, – Прошу, представьтесь и вы. Ночь только начинается...

Бруно смеется, будто оскаленная гиена.

– Ну что, кто из вас первый? – он протирает руки, – Мы хотим увидеть, познать вашей Силы! Дайте нам, дайте хлеба и зрелищ!

– Только стоб бес колдовства! – шепелявит младший брат, – А то мы вас...Мы вас убьем!

Мы переглянулись. В какой передряге мы оказались по воле старой цыганки? Кто-то должен быть первым, пора тянуть жребий. Но в горле встал нервный ком, а ноги вдруг подкосились. Нет, это не могу быть я. Я же толком ничего не умею! Разину пасть, выйду вперед; и умру от позора! Они все, и Леди, увидят, что я за предсказатель...

– Это буду я, – Голубка гордо вскидывает голову, становится спереди, – Узрите же мою силу, только не бойтесь, не прячьтесь затем по углам. Не зовите меня ведьмой, не порочите колдовством. Сами же хотели увидеть Силу, смотрите же на нее!

Братья замерли, взволнованно смотрят. Мы с Леди с опаской отступили назад. Кто ее знает, что может нам устроить Голубка!

Она спрятала лицо в ладонях, стоит так, долгое время. Мы затаили дыхание, смотрим, замерев: ну что же она учудит? Голубка медленно отнимает руки, и сердце обжигает этот взгляд. Синий, ледяной, холодный – растаяла каряя теплота. Это были чужие, лихие глаза; что так страшно были ей не к лицу. Я скривился, Леди отвернулась, Стрекоза подался назад. Но она смотрит не него, его же глазами. Что может быть страннее? Стрекоза вдруг побелел, сильней обычного. С губ его слетает взволнованный вздох. Братья сжались в стены, отползли назад. «Мама!» – кричит младший, с кривым зубом. Но Голубка не остановилась на этой шалости. Она откинула голову назад, и лицо ее озарила блаженная улыбка. Слышен хруст в ее шее, плечах; кровь пульсирует в венах. Густеет, вены наливаются синевой; так ярко, так темно – вплоть до черноты. Тут уже и мне не до смеха. Но вены черные продолжают расти вверх, укрывают лицо. Кости изгибаются под странным углом, будто ломаясь; но она не кричит. Вот-вот, меня вырвет от этого зрелища, но я продолжаю смотреть, не в силах отвернуться. Голубка вздыхает, открывает глаза. Черные, залитые жидкостью. В них горят по-прежнему чужие, синие искры. С губ слетает странный смешок, кость трещит вновь. И я вижу – как ее бледное лицо заполняют веснушки, как рой надоедливых пчел. Кожа растянулась, подбородок удлинился, сжимаются виски. Волосы рыжие густеют на лице, превращаясь в короткую копну. Метаморфоза происходит на глазах, так долго, так мучительно. Рот мой кривится от отвращения, инстинктом я все силюсь отвернутся, не смотреть; и не могу. Никогда, никогда я не знал, на что способна Голубка. Ее дар вызывает ужас, с примесью гордости. Как же она оказывается, сильна...

Но вот она разинула рот, трещат зубы, стекает черная слюна. Это не Голубка смотрит на нас: это Бруно. Его второе, слегка искаженное лицо.

Он верещит, в ужасе, прячась за ткани шатра.

– Не подходи! Не вздумай!

Она не слушает. Смеясь, делает шаг. Из гортани вырывается мужской, далекий голос:

– Э нет, я тебя так просто не оставлю, друг! – все в нем от высоких тонов, похожих на писк, до громких, несвязных звуков напоминает голос Бруно, – Ты же сам хотел: дайте нам хлеба, зрелищ дайте, хе! Получайте, к вашим услугам! Мы люди не гордые, нам говорят, мы поступаем! Что ж мы с вами, не братья теперь!?

Он смеется внутри, булькает в черной жидкости. Шея трещит заваливаясь набок: и веснушчатые черты отступают. Бруно смотрит на Голубку так, словно мечтает сейчас о распятие в руке. На лбу проступила испарина, губы дрожат. Но вот, слегка изменилось ее лицо. Один глаз то больше, то меньше; кожа стекает по щекам. Но вот оно, цельное нечто, выпятило кривой зуб.

– Сзечь! На костел! Федьмы! – верещит она.

Младший брат опустился на пол, смотрит невидящим взглядом

Я только смеялся, пока Голубка вдруг не смотрит на меня. Черты вращаются, меняясь с бешеной скоростью. Сжимается рот, кости звенят, коже перетекает по лицу; как нечто живое, отдельное. Черные, пустые глаза неотрывно смотрят; неизменные на сером, пустом полотне. Становятся не по себе. Не должно быть такого в природе – того, что так легко изменяет форму, так ловко сбрасывает маски. А внутри только серая, густая, кожная масса; лепи что хочешь. Никакой формы. Черты исчезают, ловко перетекая друг-в-друга. И границы исчезают. Даже такие привычные, как границы тела.

Голубка не была чем-то одним. Осмысленным, целостным. Она была пустотой. Чистой поверхностью зеркала. Она была любой. Ступор; глухой, леденящий ужас проходит по самому позвонку, когда на меня смотрит собственны лик. Смуглая, грубая кожа. Острые скулы, твердый подбородок, слишком высокий, округлый лоб. Мелкие, черные глазки; густые, колючие волосы неприятного, серого цвета. И этот отвратительный нос, сгорбленный, крючковатый; так неловко размещенный на лице, словно художник в последний миг добавил эту деталь. Поспешной, неловкой рукой он всучил комок глины, не раскатав; и тот навеки замер на лице, покосившись в правую сторону.

Лицо расплылось в дьявольской улыбке.

– Мы так не договаривались, – тихим, дрожащим голосом говорю я, – Голубка, лучше верни все как было.

– Ты еще мне указывать будешь? – собственный голос издает смешок, с другой стороны, – Посмотри, где я, где ты! Какая мерзость, вся ваша преходящая жизнь. Вот я: человек умный, начитанный, образован не по годам! Чего мне с мелюзгой возится, с их играми, салочками? Когда я уже познал все истины жизни! Зачем мне, с птенцами облупленными, нет, я буду орлом!

– Молчи! – крик, необузданный, свирепый, вырывается наружу. Огненная волна зачерпнула воды, кинула их горящими искрами в воздух. Мой крик разрезал тишину, в нем вырвался каждый напряженный нерв. Я стою, тяжело дыша, совсем не соображая, – Я уже не тот. Замолчи, прошу...

Но двойник смеется, вновь жонглирует чертами лица. Голос тоньшает, сменяется женским, высоким. Кожа белеет, как полотно; волосы слетают в стороны черными, колючими струями. Шея трещит, встает не место; и «нечто» вновь подводит взгляд. Я замер, затаив дыхание. От кривой черты в левой стороне лица, бледности кожи, до родинки на щеке и острого кончика носа: это Леди, моя Леди...Они так похожи, что я готов броситься к ней в объятия. Но нет, этот взгляд – черный, потусторонний. Он чужой, совершенно чужой. Губы растягиваются в улыбке.

Я смотрю на Леди, но она спокойна. Только рот сжался в тонкую линию, пальцы в подолы платья. Смотрит.

– Домой, мне бы только вернуться домой. Хоть на часок, на один миг, посмотреть, – трепещет голос, смеясь, – Я могла быть принцессой, да застряла с вами. Своими нищими, поданными; самой бездарностью, самим невежеством! Мне бы летать в бальных залах, мне бы ножкой кроткой вступать в туфельке, мне бы корону на голову – да чтоб сверкал каждый бриллиант. Носите меня на руках, любите меня! Вы что, не видите кто перед вами? Ножкой топну рассерженно: голова с плеч! Глаза как разуете, увидите, кто я. Не королева, богиня!

– Это откровенная ложь, – фыркнула Леди, скривившись, – Я никогда такого не говорила!

Тень подплыла поближе, улыбнулась пуще прежнего.

– Так одиноко, так скучно мне в башне высокой томится. Скорее, скорее бы за мной явился мой принц! Златовласый, на лошади белой; чтоб крови знатной, да замок побольше. Ах, нет, да нет! Кого же выбрать? Кто станет принцем моим? Ну, Часовщик – не годится, смуглый, носатый; грубый такой. Вечно крутится рядом, всегда у моих ног! Нет, Часовщик мой шут при дворе: станет меня развлекать! У нас тут поэзия, литературный вечер, уроки вальса. Скука! То ли дело Лис...

– Лгунья! – сдавленным от злости голосом шипит Леди, вся покраснев, – Все ты врешь!

Двойник опускается вниз, складывая вместе ладони. Лицо смеется, извивается.

– Лис, он такой тихий, такой загадочный! Вот где есть фантазии разгуляться – вот где я смогу выдумать себе принца! Нет, не леший он, не призрак лесной; он теперь мой, мой. Я его своим нарекла, окольцевала! Во дворце станем вместе жить, на балах танцевать! Я ему сказала, «будь таким», и он станет, куда денется! Когда еще у этого дурачка полоумного в жизни будет такой шанс? Чтоб его любили...

– Хватит! Хватит! – бесится Леди, вцепилась в собственные волосы, – Ненавижу тебя!

Лже-Леди смеется, витает страшной тенью между нас. Но вот гаснут чужие черты, размываются серым пепелом. Волосы светлеют, до рыжевизны; щеки налились мякотью. Коса завертелась, рыжая; а черные жилы стекли вниз, оголив белую шею. Она смеялась; а голос становился теплее, ярче, звенел все громче. Вот перед нами предстала Голубка, образ изначальный. Она лежала на земле, держалась за живот от смеха. Едва успевала утирать слезы.

– Ох, видели бы вы свои лица! Вот умора! Такие серьезные все! Вы чего, не поняли что ли? Это же я, Голубка! Это все шутка! – и она продолжала смеяться.

Мы стояли в кругу, глядели не нее пристально. Каждый побледнел, ослаб, взгляды полны ужаса.

– Не смешно, – шепчет Леди, опустошенно. В сердце моем поселилось гадкое впечатление. Я смотрел на Леди вдруг со страшным презрением, а не теплом. Сам не в силах себя сдерживать. Она упрямо смотрит вперед, избегает моего взгляда. Неужели правду сказала Голубка, неужели, прочла мысли чужие?

Смех утихает. Его звон прерывают громкие, медленные хлопки. Стрекоза все еще сидел на месте, самый спокойный из нас. Лишь слегка его испугала эта встреча.

– Браво, – выдохнул он, прерывисто, – Браво! Это и есть она, Сила! Это прекрасно, просто прекрасно...

– Спасибо, я польщена! – Голубка отряхнулась от земли, клянется низко, – Приятно, когда таланты ценят!

Она обернулась в нашу сторону, сузив взгляд.

– А вы чего стоите бледные, как покойники? Хоть слово скажите!

– Впечатляет, – платком из кармана, я вытираю испарину со лба, – Не думал, что ты и на такое способна.

– Видишь ли, и я что-то умею! Не только вас задирать!

Я киваю, все еще еле держусь на ногах. Не каждый день говоришь с собою, как с собеседником напротив, как с приятелем! А хуже то, что встреча мне эта вовсе не по нраву. Голубка, скажи, к чему жестокость? И что ты прячешь в руках, тревожась; пускай смеется дикий взгляд? Твои руки, вороньи перья. Их съедает тьма, что струится по венам. Неужели это то, кем ты есть, на самом деле?

– Господи Иисусе, – врывается Бруно, прийдя в себя, – Это было нечто! Истинно, глаза мои не врали; кто же это был передо мной? Кто так умело перебирал наши лица, кто испугал нас до чертиков, своим колдовством!? Эта ведьмины козни, это бесовские проделки; а если, все же нет?...Если это Дух надо мной посмеялся, показав мне собственный осточертелый лик! Эта физиономия, все это уродство; кто это мог преподнести лучше, чем Он? Правду говорят, демону свойственно принимать образ неподдельной красоты, затем лишь, чтобы опутать наш с вами разум, чтобы в заблуждение ввести. А ангел, ангел ладен принять облик самого Дьявола, чтобы искупить наши души. Кому мне верить, лихому свету или своему Спасителю? Пусть так; я стану верить одному – рыжая девочка, не человек, не из тех, древних нас!

– Оставь этот вздор, – говорит Стрекоза, – Я хочу послушать и других, на что они способны.

Так громко сердце стучит в груди: молчи, предатель! Ты знаешь, я не способен сделать шаг вперед, себя обозначить, приметить. Голубка смеялась, плясала, ей с легкостью удается менять наши лица! А я кто? Что я могу? В моем досье, пара очерков, строчек. «Часовщик – ничто. Он нас обременяет» – верно было бы сказать. Они считают, я предсказатель. Мой высший дух, моя сущность – Время; если верить их глупым мечтаниям. Я и сам его видел, этот дух, неразрывный от них элемент. Только скажите, ко мне это имеет ли отношение? Друзья мои, вы что-то напутали! Я нечто инертное, лежащее, слабое. Где Часовщик, а где, элемент его?

– Я согласна, – слышен текущий, нежный голос Леди, – Скорее бы это закончилось! Если старуха не обманула нас, вы, вы наши спасители! Так верьте, верьте же и вы нам, что мы те самые. Не то чтобы ангелы, но дети Всевышнего; любимые, избранные, такие, как надо. Каких встречает земля...

– Красивые речи. Вы этим слывете? – смеется Стрекоза. Как неприятен мне его лысый череп, этот сморщенный лоб; а глаза два, синих, кошачьих, по сердцу скребут когтями.

– Нет, отнюдь, – Леди злится, но в миг себя в руки берет, выдыхает. Гордо вскидывает подбородок, – Меня, они окрестили «Медианой». Гранью тонкой, посреди мира живых и мертвых. Добрых ангелов и детей ночи. Завесы белой, завесы черной. В узком просвете между, в последнем шаге, последней ступени. Я стою, одна. И мягок для меня мир тьмы, и жарок для меня мир света. Ни к одному не смогу принадлежать всецело – птица брошенная, птица серая. Потому прошу, не судите меня. Ангел, демон ли; мое имя стерто во времени.

Стрекоза выслушал внимательно, кивает.

– Так что же, поведай нам. Что посредине?

Леди закрывает глаза, вбирает побольше воздуха. Какое-то время, она стоит так, замерев. Она исчезла, ушла в свои заоблачные миры. Ее обнимают подземные воды, тьма колышет мягкой периной. Тишина гудит, воздух покрывается бороздами. Что-то тяжелое дремлет внутри, грозится вырваться наружу. Что же тогда станется, со всеми нами? На что способна эта сила?

Леди вздрогнула, искривилась в лице. Будто бы нечто болезненное сковало ее изнутри, что-то мучает. Я сделал шаг вперед, но тут же отдернул себя. Нет, не приближусь к ней, не смею теперь. Когда слышал, эти гнусные слова Голубки. Нет, она лжет, как ей подобает! Все ложь, все ее детские, мрачные выдумки. Только от чего так давит обида, почему терзает мне сердце? Я смотрю на Леди: вот, я люблю ее, а в следующий миг, за свой позор ненавижу. Но вот она вздызает, судорожно; открывает глаза. Их серебристый свет угас, на лице залегли темные тени. Это изменение, не столь заметно, как метаморфоза Голубки. И все же: я первый узнаю кривизну в ее образе. Это не Леди, кто-то другой перед нами.

– Тео... – хрипящий, булькающий голос, погрязший в воде. Из каких глубин он нам явился? – Тео, чего молчишь? Не признал родную мать?

Холодный, беззубый скрежет. Это шепот немого, это крик задыхающегося. От этих звуков холод сбегает по спине. Леди улыбается. Взгляд ее сонный, невидящий. Тянет руку к Стрекозе. Ладонь взметнула в вверх, пальцы белые, паучьи, ухватили воздух. Стрекоза отдернулся, как раз вовремя.

– Матушка, правда ты?

– Я, я! Кто ж еще! – взвыла Леди, – Сыночек, подойди скорей! Возьми меня за руку, подержи в объятиях своих, – она достигла его руки, крепко впилась пальцами, – Мне так холодно, ты что, не чувствуешь моей кожи? Как я замерзла, пока ждала тебя! Ты оставил меня один, на морозе...Я хожу здесь кругами; я в стекла чужие бью. Все кричу только «Тео! Тео!» я мальчика своего зову. Как обернусь, ветер налетит, метель снежная. Буря, буря кличет меня, мгле темная грядет с поля. Я стою здесь одна, среди домов хилых, стареньких, кто ж спасет меня?

Леди, или же дух, ее пленивший; горько заплакала.

– Тео, мальчик мой, ты меня оставил!

Стрекоза смотрит не нее умиленно, в глазах его стынут слезы. Будто увидел он маленького котенка, существо жаленькое, больное, слабое. Он крепко сжал руку матери, держит ее ладонь. Что-то шепчет тихо, нам не не расслышать. Она все плачет, извивается от боли, припадает к земле.

– Матушка, я за вас молиться стану. Услышат вас ангелы добрые, душу вашу излечат. Вы не бойтесь ничего главное: ни метели, ни мглы серой, ни черных птиц. Все в том мире временно, все в нем тлен. Долго вам еще быть там одной, но все для того, чтоб и там вы нашли свет. А поверьте, когда вы его увидите; никуда больше не станете бежать, искать меня не станете. Вы и сами возрадуетесь, и будете счастливы, как дите. И вновь станете девочкой.

Старуха захрипела, дышит прерывисто. Все слушала, слушала что ей сын говорит. Из его слов я смутно понял лишь, что душа родной матушки в мирах низших, пустынных. Верно, ей суждены вечные страдания, жизнь в холоде и тьме. Что же натворила старая женщина? Чем провиниться могла перед Господом? Да и где это слышано, что бы грешники рождали святых? Врет этот Стрекоза, не так он светл, как хочет казаться.

– Свет? Сыночек мой, какой мне теперь свет? – старуха приподнимает голову. Серые, невидящие глаза Леди пристально смотрят, как две пустые бездны, – Я одного хочу: на локтях, на зубах своих ощутить кровь, горячую, кипящую. Я жизнью согреться. Ты меня бросил, с тебя и возьму!

Старческий хрип прервался криком; протяжным, оглушительным воем. Это ветер разом взошел из земли, это трепещет орел крыльями, это свист отвратительных банши. Закрываю уши, да не помогает. Свист прорывается внутрь; словно силясь разорвать все живое.

Старуха вскочила с места, и разом вцепилась в лицо сына. Всеми когтями, всеми зубами что были у Леди, она принялась его кромсать. Он как мог ее сдерживал, руки выставив вперед. Но она все извивалась, кусала, будто змея. Я застыл в ужасе, не зная, куда сделать шаг. Как, как спасти Леди, изгнать из нее теперь свирепого духа? Но вот, двое рыжих братьев, младших сынов; уже силятся ее оттащить. Зловредная старуха все билась, вцепилась зубами; пока ее не повалили на землю.

– Леди! – я было бросился к ней, но тут же оставил затею. Она лежала, билась об пол, задыхаясь. Словно дикий, бешеный пес, что только с цепи сорвался. Никогда прежде мне доводилось видеть Леди такой, то, что с ней делаю эти духи. Я отвернулся, болезненно скривившись. Не в силах смотреть я на ее страдания...

– В гроб тебя закатали, а тебе все мало, да!? Тьфу! – сплюнул Бруно, пытаясь удержать старуху на месте, – С того света от тебя еще больше проблем, чем в этом!

Старая матушка взвыла, пытаясь его укусить.

– Ай! Вот всегда так! Никогда, никогда ты нас не любила! Вредная, злокозненная старуха! Безумная!

– Это ты, Бруно? – как из-под воды доносится голос, – Один ты у меня остался! Сыночек, любимый, подойди ближе: я тебя совсем не узнаю!

– Еще чего, брешешь ты все! Меня презирала больше всех, а теперь в аду мерзни!

– Больно, ты делаешь больно сердцу моему...

– Не сердце у тебя, а язва! Дыра черная, съедаемая червями!

Женщина вскрикнула, и зарыдала протяжно.

– Не стыдно тебе, родной матери, такие мерзкие слова...Это кара мне, божья кара; за то что я родила дьяволов!

Стрекоза вдруг опустился рядом с ней, и вновь принялся шептать свои заклятья. Рукой он начертил у Леди на лбу крест из грязной сажи и воды. Старуха вскричала от боли, крест обжег кожу, вокруг расползался красным пятном.

– Что вы делаете! Это же Леди, оставьте ее! – кричу я, и напрасно.

Но вот старуха стихла, успокоилась. Голова глухо ударилась об пол, и она обмякла в обмороке.

– Леди, вернись ко мне, прошу! – трясу ее за плечи, испуганно. Она еле-еле приоткрывает глаза, и вновь гаснет.

Голубка присела рядом.

– Быть может, ее утащили в ад, а мы и не заметили.

Леди судорожно вздыхает. Глаза открывает широко; и смотрит так надменно, что ни с кем не спутать.

– Нет, как видишь, я жива! – гневно косится на Голубку, и встает, отряхнувшись.

– Ты цела? Все в порядке? – дрожит собственный голос.

Леди бегло окинула меня взглядом.

– В порядке, – тихо шепчет в ответ, в сторону глядя. Не хочет со мной говорить. Боится. Но чего же?

– Ну ты и устроила, – говорю я, – Знаешь, я на миг испугался. Подумал, ты не вернешься уже никогда.

– Как бы я могла вас оставить? – она отвернулась так резко, дернула только плечом. Смотрит в пол, чуть краснея, бежит от моего взгляда. Что это с ней? Но я смолчал, пусть недоверие закралось к сердцу.

– Главное, что ты на месте! – Голубка взяла ее за руку, – Знаешь ли, ад место прохладное. Некоторые так говорят...

Бруно пришел себя, передернувшись, как в воду опущенный.

– Тьфу, увидишь же такое!

– Мамочка... – взвыл младший брат, сморкая носом. Я сразу догадался, что он, полоумный. Но с виду добряк.

– Ну вы подарочек нам преподнесли! Нет, оставьте ее, лучше не беспокоить мертвецов! Эх, если бы ты только знала, что это за женщина, – Бруно ударил себя в лоб, – Когда-то, она может и слыла порядочной, но, когда была здорова! А как сразила ее одним январским месяцем, в зимнюю пору, мозговая горячка, то все! Захворала матушка тяжко, да так и не выскребла. Утратила навсегда рассудок свой, позабыла о сыновьях родных! Тео, Бруно, Клаус – бедные мальчики! Имена наши, лица; все теряла. Как в дом кто-то зайдет, она кричит «Караул! Воры!». Да не матушка ли нас прокляла, слушайте? Еду отбирала, все в кипятке грозилась отмыть. А однажды взяла Стрекозу в лес, ночью, зимой, да там и оставила. Потом ходила в окна стучала людям мирным, все плакалась: «Тео, мой мальчик! Где же ты?». Эх, ну что за мать! Как с ним случилось это происшествие, как он повстречал свою Рыбу; взбесилась совсем. То в лесу бросила, на съедение волкам, то пыталась в ванне утопить! Померла, жаль матушку, померла. Постарела за пару лет и растаяла как свеча.

Ужас сковал меня, холодной водой огрел тело. Пусть оставят эту беззвездную ночь в покое, пусть не питают ее своими кошмарами. К чему бороздить раны ушедших? Не успеешь оглянуться, и они вновь перед тобой. Я тряхнул головой, в попытке отогнать его рассказ, будто бы дурной сон.

– Пусть покоится с миром, маменька, – печально вздыхает Стрекоза, – Как же я любил ее! Когда-то она была безобидной, слегка только умалишенной. Помню жар от печи, и сажу в подоле платья. И как любила варенье из вишен, и бублик с чаем горьким. Светлые косы, глаза голубые; жаль, что болезни и старость не щадит никого. Буду молиться, за ее светлую с рождения душу. Она у нее совсем, как у девочки, маленькой!

– М-да, такие встречи дорого стоят! Визиты с потусторонних миров нам не всегда по карману! Поблагодарим же чудную, прелестную даму, за такую услугу! – Бруно жеманно поклонился Леди, расплываясь в глупой насмешке. Она в ответ только холодно сверкнула глазами, помрачнела.

– Теперь, нас интересуешь только ты, – слова Стрекозы огрели ударом. Как же, я? Уже? Не может такого быть! – Что умеешь ты?

Смотрю по сторонам, в поисках отступления. Как ему объяснишь, что я – ничего так-то и не могу! Ну что же; прогноз погоды, номер лошади, что первой достигнет финишной линии, или песню по радио – это я мог бы предсказать! Но разве этим кого-то удивишь? Временем, они назвали мой элемент; пазл, от общей картины. Время – неотъемлемая часть всего, тела Матери. Но где быть мне, а где быть этой таинственной стихии? Должно быть, это роковая ошибка. Я не имею в себе тех сил. Не имею права зваться сыном своей Матери, не имею права быть одним из них. Так уж и быть, я сдамся с поличным; бездарный поэт, мастер одной руки. Часовщик – не более чем маска из случайный стечений обстоятельств, фактов чужих биографий и никому не сдавшихся талантов. Часовщик, это чей-то вымысел. Под маской одного из одаренных детей, скрывается мальчик-пустота, мальчик без имени.

– Я не умею ничего... – сдавленно шепчу я.

– Ничего? – удивленно покосился Стрекоза, – Разве ты не один, из шестерых ангелов?

– Мы не ангелы, говорил же. Хотя кто знает, – я посмотрел на Леди с Голубкой, что стояли держась за руки, – Они, быть может. Но не я...

– Откуда же ты взялся? С какого места ты пришел?

– Мы росли все вместе, – признался я, – В пансионате. За нами приглядывали одни люди...

Леди шумно втянула воздух. Самими глазами кричала – «молчи!».

– Какие такие люди? – Стрекоза заинтересованно подвинулся ближе на своих подушках. Взгляд его синий сиял неподдельным, детским любопытством. Плечистый, широкий; он выглядел так, будто способен меня снести одним ударом. Лысый череп, татуировки на массивной шее, эта грубость в лице – он был схож на тюремного заключенного. И все же, в этих чистых, голубых глазах горел странный, ни на что не схожий свет. Свет, который живет только в глазах ребенка. Я встречал его не раз, когда-то, даже в своих собственных. Он и сам немного такой, как мы. Ангел ли?

– Не могу рассказать, – я отвернулся, – Но думаю, здесь произошла ошибка, чудовищная ошибка! Пусть я воспитывался среди таких как Леди, или Голубка, но поверьте: я не обладаю схожим даром! Мои способности ущербны, незначительны. Не стоит нам терять время, давайте сойдемся на этом!

– Ну уж нет, – смеется Стрекоза, – Теперь ты нас заинтриговал! Давай же, вперед: позорься до конца!

Я гневно сжимаю ладони, стынет кулак. Как бы я был рад сейчас его огреть хорошенько, но тогда, буду вовсе не жилец. Зачем же наплел эти горькие речи при Леди? Теперь, она будет считать меня неудачником! Или что там, она уже: думает я ее придворный шут, случайный урод! Обида ядом подступила к горлу; все кости вжимаются в одну. Тело словно трещит, это воздух наружный уплотнился, давит меня! Огонь, ненавистный, мучительный; прожорливой волной вздымается ввысь. Вскоре проглотит, ничего от меня не оставив.

– Ладно! Я покажу вам! – кричу, указывая пальцем Стрекозе, – Но только не злитесь потом, не говорите, «что потраченного времени жаль»!

Стрекоза только усмехнулся, откинулся назад.

– Мы ждем!

Я жмурюсь, кулаки сжимаю крепко, кровь отлила от костяшек. Мой мир погружен в темноту, в нем не не осталось жизни. Я считаю, перебираю; все что увидел за день. Так, мой наставник учил меня, отделять прошлое от настоящего. Мир спадает красками, воспоминания слетают, как яблочная кожура. Лес, город, Леди, рыночная площадь, шатер. Пока не остается этот миг – прозрачный, чистый; такой, какой есть, по самой своей сути. Он пустой. Мимо проплывает память, все увиденное прежде. Я стараюсь отличить, угадать что-то еще – будущее. Оно приходит громко, со вспышкой. Его нельзя притянуть или ухватиться за него следом, но если знание приходит – его ни с чем не спутаешь.

Поначалу, не было ничего. Пустота. Я вдавливаю себя в землю, крепче сжимаю кулак. Но пустота не уходит. Она только становится гуще. Я открываю глаза, тяжко выдохнув. Ничего, мой вердикт. Я вновь облажался. Смотрю на своего экзаменатора. Мол, «ну что, оправдал себя?». Но стоит мне встретиться с ледяным взглядом Стрекозы, что-то внутри меняется. Еще миг назад, я был пуст. Теперь, мне открылся странный, эфемерный свет; будто на самом дне океана. Мне трудно дышать, ноги слабнут; но я остаюсь на месте. Этот луч, он бесценен. Он мой – и значит все для меня. Темные воды разума отступили, и прекрасный свет протянул мне руку. Пальцами, своим воздухом, своим сознанием я тянусь к нему. Что он скрывает, что несет внутри? Сперва, я вижу только их лица. Стрекоза, и братья. Мир внутри, в черной пелене глаз, оживает яркими пятнами. В них и пейзажи лесов, и скалистых рек, старой мельницы, и каменной фермы. Там трое мальчиков, и зеленая лужайка, старая женщина на скамье у дома, в тени яблонь. То вышивает, то задумчиво смотрит вдаль. Уколола палец, кровь алая стекает вдоль белого полотна. И маленький мальчик, рыжий, жмется у ее колен...

Что-то не так. Они все молоды, они у себя дома. Какое же это будущее? Нет, в другую сторону меня качнул маятник, время. Их прошлое. Мой взгляд прорезает насквозь видения, он прорывается еще глубже, во тьму. Я слышу шепот чужих голосов, хмурые складки незнакомых лиц. Куда же несет меня сознание, быстро, словно стрела? Один год переходит в предыдущий, рассвет сменяется закатом, весна – желтым ворохом опавших листьев. Каменный дом, мшистые стены, мельновый жернов – все сменяется вновь, и вновь. Время проходит, оно возвращается назад. И вот, я увидел. Ночь, окошко, при нем свеча. В постели лежит хилый старик. Видения переливались, покрывались рябью, словно на воде. Где я стою? Что же вижу я? Здесь, у окна; передо мной окончилась чья-то жизнь! Старик захрипел, взял за руку сына, еле слышно прошептал. Так и растаял, угасла в нем жизнь. Я видел затем чистое поле весной, где шли его сыновья, несли гроб на своих плечах. Закат, розовый, снежный; как осталась мерзнуть разрытая земля. Трое сыновей, трое братьев. Двое шептались на кухню, а третий стоял у только посаженной яблони, взгляд подставив солнцу. На нем были одежды сношенные, старые; черная ряса, с виду, монах. Двое братьев на кухне шептались, мол, он точно знает, где отец спрятал клад. Сундук монет золотых, серебряных; припрятал при жизни отец. Все брату старшему он причитал; его больше будто любил. А мудрец стоял у дерева, в золотом свечении солнца. Взгляд его был блаженным, будто ум простирал туда; куда не попадал мой взгляд. Он знал одну истину, ему была вверена тайна. Ветер тревожно колышет ветви яблони, в саду залегла тень. Двое братьев подкрались сзади, один старшего огрел топором. Я видел это сам; как он лежал на земле, недавно отца схоронивший. Двое братьев приподняли его, усадив на скамью, кровь вытерли о черные рясы. Спилили юное деревце, яблоневый цвет. В тонких корнях им удалось отыскать – одну, золотую монету. Я отступил, в своем дивном сне, где стоял в тени сада. Сраженный только что увиденной сценой; жестокостью, мне отняло весь воздух. Монах сидел на скамье, в окровавленной рясе, но продолжал улыбаться. Солнце еле слышно ступало в траве, и я различил в его золотых лучах чей-то облик. Выйди из света, предстань передо мною! Не морочьте меня, кошмары! Из золота ко мне вышел старец. Или быть может, он все время стоял у садовой ограды, а я его и не заметил. Но узнал теперь – он был со мной всегда, всю жизнь. Одетый в бурый капюшон, сутаны. Рот его опущен, а веки зашиты. Слепой, невидящий – вечностью древний. Я видел его в своем далеком видении, когда мы все сидели в кругу. Когда читали записи Эйрин, когда знакомились с Матерью. Он – это Время. Не говоря ни слова, он подошел ко мне. Ладонью накрыл мне лоб; и тяжесть вдавила в самую землю. Пальцами натиснул на глазные яблоки, так что весь мир побелел, а затем налился кровью. Я не слышал его голоса, только молчаливый укор. Знание, тихой змеей закралось внутрь. Передо мной восстали сотни теней, и все тянули свои руки. Я знал, знал, что они требовали от меня. «Расскажи, расскажи нам правду. Что нас ждет?».

Видение оборвалось так же быстро, как и нашло меня. Мир слабым проблеском возвращается назад в свет. Я отчаянно цепляюсь за каждый клочок воздуха, пытаюсь устоять на ногах. Проверяю – на месте ли оба глаза. Стрекоза заметно обрадовался, ударил ладонью по столу.

– Ну что, что же ты видел?

Я качаю головой, неуверенно.

– Далекое прошлое, ваших предков, – резко подвожу взгляд, – Это нечто вроде родового проклятия, да? Знаете, господа, жажда золота вас однажды погубит!

Я тут же отдернул себя, за излишнюю горячность. Стрекоза нахмурился. Но мне не смолчать, и не устоять на месте. Меня распирает этот алый, терпкий жар. Он сдавил виски болью, он изливается изнутри. Живой, пылающий огонь – Сила. Теперь я знаю, и у меня она есть...Что может быть прекраснее, что счастливее этого? Я такой, как они! И я тоже, был «ангелом».

От этого откровения кровь прилила к щекам, жизнь вскипела в ребрах. Я дышал, вбирая в себя весь воздух, волосы, мокрые, торчали во все стороны. Я был счастлив; словно безумец, или пьяный. Подкосился слегка, но смог твердо устоять на ногах.

– Я видел вашу семью, и дом, и яблони в саду. Там, бегали вы мальчишками, трое; а матерь ваша сидела на скамье, со своим шитьем, пусто смотрела перед собой. Поранила палец иглой, кровь алыми нитями вышила полотно. По щеке женщины сбежала слеза, одинокая. Боль, тихая боль. Стрекоза бросился мать утешать, а она только шептала, глядя вдаль, не видящими глазами. То приласкает волос рыжий, обнимет; то воет протяжно, и плачет. А видел, давно еще было: три брата, один – мудрец. Отец, умирая, ему вверил свое богатство. Он спрятал его под саженцем яблони, в землю закопав. Про то узнали два брата – и ударили старшего секирой, так и бросили в саду. Раскопали клад – а там была одна только золотая монета, – я выдохнул прерывисто, – Да, я видел прошлое. Я смог...

Стрекоза смотрит на меня, долго, пристально. Наконец улыбается, хитро. Глаза его блестят, переливаются огнями. Все он видел, все он знает. На лице написано – он что-то скрывает.

– Правду, правду говорит, – кивает Бруно, – Есть такая легенда! Старая, семейная – пылью затертая, такой только детей поучать! Да что поделать, история есть история! Кровавой печатью, на нас легло их проклятье! Каиновы сыны, братоубийцы!

– А ты говорил, что ничего не умеешь! Эх ты! – Стрекоза улыбнулся, внезапно с теплотой, – Вот я и увидел, кто передо мной. Истинные, неподдельные, светлые – мои ангелы. Духи Земли. Видел троих, но где остальных потеряли?

– Они в лесу, спрятанные в надежном месте! – отвечает Голубка, – Скорей бы вы забрали их оттуда, не терпится покинуть этот город! Здесь одна слякоть, плесень и дорожная пыль!

– Это есть, – спокойно соглашается Стрекоза, – И нам пора, продолжать свой путь. Теперь решено: вы поедете с нами.

Голубка плеснула в ладони.

– Скорее, умоляю!

– Но не думайте, что сможете помыкать нами, – тихо добавляет Леди, – Никто не звал нас прежде ангелами, никто не считал нас за святых. Мы не умеем, и не желаем творить чудеса. Такие, как мы приходят из леса, мы дети голодных, свирепых ночей. Не братья по крови, но семья: и у нас есть свой атаман.

– Атаман, – усмехается Стрекоза, хитро сощурив голубой взгляд, – И вы ему верите?

– Верим на слово, всем сердцем верим! И последуем за ним сквозь огни и воды, до самого конца, – гордо отвечает Леди, – Я верю, это его волей мы оказались здесь. Только от того, что он так хотел...

– Мне следует с ним поговорить, с глазу-на-глаз, – Стрекоза встает с места, на голову нацепив черную, широкополую шляпу, – Я уверен, это интереснейшее лицо, ваш мальчишка. Атаман, – он смеется, сам себе.

– Но, какое бы у него ни было лицо, оно может подождать! – между нами влазит Бруно, – У нас остался всего один номер! Один-одинешенек! Ты что, хочешь, чтобы наши старания пропали даром!?

– Плевать мне не ваши старания, к черту идите оба! – Стрекоза вспыхнул мгновенно, как спичка, – Хотите, оставайтесь в этом паршивом городе навсегда, клянчите деньги у толпы!

Бруно обижено насупился, младший шмыгает носом, чуть не плача.

– Мы уходим, с детьми, – говорит Стрекоза, повелительно. Я только успел выдохнуть с облегчением, что весь этот маскарад подходит к концу; как Бруно выкидывает странную шутку.

Он вдруг отводит в сторону Голубку, и шепчет ей нечто на ухо. Ее лицо, только что хмурое, вдруг светлеет. Чем дольше говорит Бруно, тем яснее вдруг становятся ее глаза. В конец, она радостно кивает. Что же он мог ей такого наплести, этот шут?

– Стрекоза, мы переговорили с дамой, и пришли вот к какому заключению: Я и Клаус – включаем Голубку в свой номер!

– Да, да пожалуйста! – она прыгает от счастья, – Я всегда мечтала!

– Она будет нашей Марлен, Гретой, Кларой! – трепещет Бруно, – Мы подарим миру новую звезду: замри, этот город, ты падешь пред сиянием этой жемчужины!

Голубка только плещет в ладони.

– Ах, Марлен, ах, жемчужина! Звезда, я буду звездой!

Я отдернул ее, вцепился в руку.

– Ты что, не понимаешь, как это опасно!? Нас здесь едва не поймали, а ты хочешь блеснуть своим личиком на сцене?

Но на меня смотрит восторженный, счастливый взгляд. Долгое время я не видел, как эти привычные карие глаза сияли таким огнем. Что-то изменилось во всех нас, но в Голубке, особенно. Я не мог понять что именно, но точно знал: что-то сломалось. И вот теперь, она смотрела на меня так, как раньше. Девочка-актриса, девочка-фантазерка и комик. Талант – подлинный, живой, сотканный из пламени.

– Часовщик, умоляю! Позволь мне, – огонь вздымается выше, он покрывает ее щеки румянцем, он ласковым светом струится из глаз, – Только позволь мне...

Леди мягко коснулась моей руки, и я прерывисто вздыхаю.

– Иди.

– Так-то лучше, – Бруно довольно улыбается, берет ее за руку. Не нравится он мне, все же, какой-то в этом есть коварный замысел. Но Голубка, с виду счастлива. Она сбегает прочь из шатра, вдоль черного коридора, за руки держит обоих братьев. Втроем рыжие, лицом все схожие; будто бы семейка Стрекозы обрела потерянную сестру. Они смеются, бегут против ветра, рыжий волос горит во тьме, словно огонь. Вот, их трое бегущих силуэтов исчезли в ночном полотне. Я только фыркнул.

– Бог знает, чем это закончится!

– Не помню, когда видела ее такой счастливой, – печально вздыхает Леди.

Мы стоит в темноте, среди блуждающих теней. Ночь проникает внутрь, пленяет все вокруг.

– Если это ее так радует, значит, это имеет смысл, – говорит Стрекоза, задумчиво глядя в ночь, – Что ж, и мы последуем за ними. Приглашаю вас к сцене!

Когда мы идем за ним, вдоль коридора, я внимательно слежу, за черной шляпой, рисунком на теле, костюмом. Его смешные повадки, грубый тон, детские глаза. Верил ли я сам, что он святой? В историю, что нам поведал его брат? Я обернулся к Леди, ее молчаливым серым глазам. Верил ли я? В ее облике читаю те же сомнения. Кто этот человек, ради чего был послан нам? Куда лежит наш путь, теперь? Впервые, я вдруг был крайне огорчен, что с нами нет Лиса, атамана. Он бы точно знал, как поступить. Я печально глядел на Леди: должно быть, ее тревожат те же мысли. Почему здесь я, не он. Почему же один из нас болен, лежит, прикован к беспокойному сну. Да, Леди, мне тоже жаль его. И я хочу, чтобы он был здесь, со мной. А пока, мы с тобой последуем ночи, и узнаем, что она таит для нас. И я был рожден ангелом, и я смогу нас защитить, и унести на крыльях. Клянусь тебе, смогу утешить, и развеять слезы, смогу тебя вновь развеселить. Пока твой ангел, самый любимый, сладко спит. Пусть видит сны о лесе, я не стану беспокоить его покой. Обещаю, я найду в себе силы простить его. Простить ему твою любовь. Глаза твои переливаются серебром в ночном свете, ты вдруг смотришь на меня так пристально. И улыбаешься, едва заметно. Улыбаешься...

Голубка

– Люди, услышьте меня! – мой крик, в толпу брошенный, небо прорезал как птица, – Услышьте меня!

Черные шляпы, серые козырьки, яркие перышки. Волною безликой, шапочной, стелится под ногами толпа. Никогда, никогда мне было не видеть столько лиц! Поглядите; белые косые, рыжие веснушки, закрученные усы. Люди на голову выше, люди ниже – мне по плечо. Дамы красивые, стройные в вечерних нарядах, их кавалеры, в строгих костюмах, в белых перчатках. Мужчины толстые, с красными от холода от щеками; пожилые женщины, в сопровождении компаньонок. Дети, забились у самой сцены, смотрят восторженно. Сияет морозный румянец на щеках, огонь юных глаз. Ах, это все мне только видится! Это я дома, встала на цыпочки, и смотрю в калейдоскоп. Это не люди – миражи. Нас колышет карусель мировая, нас пригласили на парад планет. Я задыхаюсь от волнения, шею колит воротник. Что мне вам сказать? Что мне поведать? Я молчала столько лет. И вот теперь, я всех вас вижу, всех собрала я перед собой. Ну что же мне, какую тайну вверить вам? Я падаю на колени, подо мной трещат половицы. Руки вздымаю в молитвенном жесте; глаза к небу. По плечам струятся волосы белые, снежные, со всем не мои. Все во мне теперь чужое – я снова меняю лицо. Они видят перед собой не Голубку, наша связь не столь близка, но девушку из кинофильма, подозрительно похожую на Марлен. Волосы короткие, светлые; сверкают, радуя глаз. Глаз глубокая, синяя бирюза, манит своей глубиной. Черты лица тяжелы, грубо скованы; скул острый размаж, маленький нос. Поверх платья свисает белая, по краям разорванная рубашка. Этой ночью, я смогу прикинуться. Я смогу быть сама себе чужой. Разводя руками, я кричу:

– Вы не видели моего мальчика, Тео? Он был рядом, со мной, вот сейчас!

По толпе прошелся взволнованный вдох. Нет, не видел никто.

– Я так замерзла, здесь одна! Никто меня не приголубит! В аду не черти, свирепые метели! Зима меня однажды сгубит!

Они глядят, шепчутся. Никто не понимает, о чем же речь.

Из тени вышел Бруно.

– На пути своем, что же вижу я? – силой исполненный, звонкий голос Бруно пронесся волною над людьми, – Чей это дух, жадный, к крови голодный – витает над землею? Чей неусопший облик вижу я во мгле ночной? Холодно тебе лежать в замерзшей почве, покойница? Вернись в могилы, глодай там собственные кости! Оставь наш мир, плотный и сладкий, живым! Жар наших сердец, согретый дыханием; чужд тебе, Жадная! Двое братьев заблудших в ночи, ты оставь, Безликая! Долг был наш путь, сквозь топи, трясины, беззвездные пустоши; тебя, одичалую, пробудили мы. Где, укажи нам могила твоя в поле? Где крест деревянный, прибитый ржавым гвоздем? Вернись назад, в сухую рожь, в свое болотце! Я заклинаю тебя вечность спать, в своей одинокой могиле!

Я поднялась с колен, хватаюсь за сердце. Люди смотрят, не моргая.

– Ты меня порочишь покойницей, меня порочишь Жадной, Бездушной! Оставь свой пыл, ты смелый юноша; как ты мог меня не признать? Не раз я тебя пеленала, не одну ночь провела у колыбели, без сна. Я тебя под сердцем выносила, истекая кровью родила! Такая мне плата за годы страданий, такая судьба материнского сердца! За что, милый, ты так жесток со мной? Не знает душа твоя доблести, неведомо ей чувство верности! Кто, поступил бы так подло: оставил здесь родную мать, умирать? Я блуждаю между косыми селами, лесами, терниями сросшимися. Мне нет здесь приюта, нет здесь доброго плеча – одна я; осталась здесь, догорая. Мальчик мой, Тео, за что ты оставил меня? Держала за ручку, пока мы шли через лес. Тихо сосенки скрипели, тропу застилал снежок. Я держала тебя за руку; а как обернусь – кругом тьма. За что, милый, ты оставил меня? За что бросил умирать...

Издав последний вопль, я вдруг согнулась и плачу навзрыд. Толпа гаснет далеко, в стороне, слезы застилают небо. Нет, я больше не была Голубкой – я матерь трех братьев, что вернулась с преисподней. Мне ноги щекочут колючие травы, мне ветер колышет подол платья. Я стучу, стучу людям в окна – но ничего не вижу. Там темно, дома пусты, разграблены; я осталась здесь, в седой мгле.

– Узнала-таки, нелюдимая! Да, я твой, я твой! Тео, сыночек!

– Узнала, узнала, иди же ко мне! – я вновь припадаю к земле, я ищу его руками, невидяще, будто слепая, – Держи меня за руку, согрей меня! Как холодно мне было в адской тьме! Химеры из прожорливой бездны, черти серые лижут мне пяты, уже по колена я в черной воде. В окна стучу, от холода замерзшая, да все без толку. «Люди добрые, пустите погреться! Тео, мой мальчик!» – голос охрип кричать! Как же ты мог, озлобленный, меня придать муке вечной? Сердце твое черно, тебе ненавистна мать родная!

– Ты либо смеешься надо мной, старуха, либо бес опутал твой разум! – Бруно взревел, побагровев от злости, пальцем указывает на меня. Толпа смотрит, затаив дыхание; это ледяные фигуры, в поле черном. Мы с Бруно не на подмостке деревянном, мы в сердце степи – здесь ветер бродяжий воет сердито, здесь только черные тернии и угасшая жизнь, – Ты меня, совсем мальчика, окрестила демоном! Меня, светлого ребенка, что жил на радость всем богам; ты столько раз пыталась погубить! Разве облик мальчика, маленького; с веснушками-солнцами, с румянцем на щеках. С губами опухшими, глазами синими – озерами чистыми. Мальчика, с деревянной лошадкой, мальчика с двумя братьями. Бегали на лужайке солнечной, прятались в тенях от старых яблонь. На лодочке, вдоль речки катались, плескались в мутной воде. Детство, будто беспокойный сон пролетело мимо. Ах, мама, помнишь ли; мое лицо, еще совсем юное, свежее; без жил, не запачканное грязью. Глаза цвета синего, как васильки, волосы блестели рыжее огней. Помнишь, как ты меня называла? Своим «зябликом», и нежно ладонью гладила волосы. Где это теперь? Куда это ушло, растворилось безбожно во мгле? Смотришь вслед солнцу, и не заметишь, как на спину легла тень. И ты уже не та, как прежде. Тебя сразила болезнь, пленила разум. Меня, своего сына; ты едва не убила, и не раз. Однажды ночью, зимней, темной: ты вывела меня в лес, гулять...Выпустила мою руку, и исчезла, не отыскать было тебя. Сам я, нашел дорогу в полной тьме, я шел: и казалось, не снег, а черепа зверей хрустели у моих ног. Чей светоч, ясный фонарь вывел меня к людям – не знаю, должно быть, то были Силы. Их волей жив я, а ты вскоре простыла – умерла, не долго мучаясь. Прошло столько лет: и вот я, снова здесь, заблудший путник в лесах. И ты, моя матерь, встречаешь меня с ледяными объятиями. Ну как же ты, могла так? И вправду, разлюбила меня; или это грех сумасшествия?

Я прислоняю ладони к сердцу, делаю шаг, будто в пропасть. Ветер ледяной, метель среди осени, на ветру развеял подол белой, длинной рубашки. Кажется, и не иду я. Плыву, привидениям белым. Я беру за руки Бруно, изнемогаю от невидимых холодов.

– Прости меня, родненький, – с надрывом, чуть не плача, говорю, – Прости если сможешь мать свою, непутевую. Не смогла, не смогла уберечь нас – порок погубил. Пусть тьма окутала, пусть тьма пленила – я помню, так, что сердце кровоточит. Мальчика, маленького; с лошадкой, с его песенкой, братьев его, меньших. Помню своего «зяблика», что всегда, по утру, выходил на бережок. У реки садился, в камышах, послушать пения стрекоз...Слышишь, в вечере синем, промозглом; слышишь, в метели, в ночи январской. Ты слышишь – как поет стрекоза?

Слезы, живые, горячие брызнули с глаз.

– Я слышу, – шепчет Бруно, – Я это слышал.

Из тени выходит Клаус в широких, белых одеждах. В руках сжимает крест золотой, распятие. На башенках церковных, у самой ратуши, раздался звон колоколов. Бил девятый час, вечера. Толпа вскрикнула, испуганная этим совпадением. Дамы закрыли рот рукой, мужчины сняли шляпы. Кто-то перекрестился, кто-то упал в землю, вспомнив о молитве. Площадь погрузилась в тишину, в ее густеющий мрак. Был слышен лишь далекий, гулкий звон колоколов в соборе. Я стояла на морозном воздухе, смотрела: как первые хлопья снега слетели с неба. Слишком рано для теплой, изнеженной осени, для бабьего лета. Холода пришли с моря. Или снег, это только видеться мне?

– Пора прощаться, матушка, - вздыхает Бруно печально, выпустив моб ладонь. Отходит в сторону, и жестом широким обращается ко всей толпе, – Дух Святой, в этот час темный, и страшный; молю тебя, ангел добрый, отогрей сердце моей матери! Пусть не мерзнет более, не ходит одна меж старых домов. Молю, Ангел, возьми ее за руку! Она так замерзла, так просилась к тебе...Мальчиком когда был я юным – тебя носил в себя, в сердце своем. Дух мой, радостный, береги ее! Пусть сладко спит в своей могиле, и не знает горести. Пусть забудет свой удел мученический, пусть ей вечность сулит в саду нашем, в яблони тени. Пусть детский смех, и трепет ангелов – умилит ее душу; пусть она растает, пусть забудет о зле. Верю я в твой хороший сон, и ты мне верь. А теперь, иди, уходи прочь; не пугай живых своим трепетом.

Я только слабо поклонилась, а как подвела голову; Бруно увел меня в сторону, в тень. Он лишь бегло раскланялся перед толпой, и исчез следом. На пустой сцене воцарилась тишина. Какое-то время, люди молчали, словно не поняли, пьесе конец. Наконец, они будто очнулись ото сна, из пленившего. Роздались взволнованные вздохи, возгласы, шепот. Люди оборачивались к друг-другу, искали взглядом ответ, на мучавший их вопрос: «Что это было?». Не отыскав его, они наградили нас жидкой, слабенькой волной аплодисментов. Я смотрю из-за кулис, из-под алого покрова шторы. Ну что, что же они думают обо мне, о моей игре? Это же мой актерский дебют! Всматриваюсь повнимательней: ну что же, что беспокоить вас? Почему вы молчите, где овации, где ваша зрительская любовь?

Странно. Этого нет. В их глазах, я читаю одно только: страх. Они стоят, разинув рот, отчаянно глотают воздух. Их лица бледные, мрачные, из исказил болезненный нерв. Кто-то плачет. Кто-то сидит на земле, сжавшись. Дамы гоняют воздух ладонью, пытаются вернуть свежесть лицу. Мужчины ругаются, кричат нам вслед. Толпа постепенно редеет, все расходятся, никто не зовет на бис...Как же так? Что мы не так сделали? Должно быть, паршивая из меня актриса! Бруно подходит сзади, бьет меня по плечу ободрительно. Но осознание своего провала бьет так сильно – что я даже вскрикнула. Вцепляюсь пальцами в волосы, больно стягиваю кожу. Позор, позор мне! Стыд, кулаком тяжелым ударил в самую клетку ребер, проломил мне кости. Жарким, горящим, слезливым комком он встал в самое горло; сжались плечи под его тяжким весом. Щеки пылают от гнева, из глаз льются слезы. Я отогнала прочь руку Бруно, сбегаю вниз по ступеням, едва не сбив с ног Клауса, «ангела». Они застыли, смотрят удивленно, мол «что не нее нашло?». Позор, вот что! Выбегаю на площадь, теперь опустевшую, я еле сдерживаю рыдания. Как же, ну как же так? Неужели я им не нравлюсь? Вон, Часовщик с Леди, стоят у края сцены, смотрят обеспокоено. Стрекоза с ними, белее всех прочих, взгляд его трудно прочесть. Не зол ли он на меня за эту сцену? Ах, ну ведь он должен понять, разгадать меня! Если так ждал...

Кто-то перегородил мне дорогу. Я вздрагиваю, быстро смахиваю слезы, вглядываюсь в размытое пятно. Это некто гораздо выше, толще, и до верху одет во все черное. Полы кожаного пальта играют на ветру; на груди сверкают медали и знамена. Он грозно кашляет в кулак, и вновь прячет руки за спину. Взгляд скользит все выше, и все сильнее меня сковывает ужас, пока я не понимаю, кто передо мной. Капитан. Наш старый знакомый, из школы. Я только разинула рот, и весь крик застыл в горле. Воздух закончился, испарился из легких. Он ухмыльнулся, расплывшись в толстых щеках. Все в его образе вызывает тошноту; от обрюзгшего лица, до редеющих усов, и этих пустых, призрачных глаз.

– Доброго вечера, фройляйн. Не мог бы я вас задержать, всего на минуту? – этот голос высокий голос, вкрадчивый и нарочито нежный, слишком красивый к такому лицу. Я смотрю вниз, в пыль на черных сапогах, на полы плаща. Сердце дрожит в груди, загнанной ланью; все внутри замерло, навострилось в ожидании выстрела. Последнего, сосредоточенного – прощайте, друзья! Я была рада сиять на сцене, пусть так не долго, так неудачно! Кажется, я пытаюсь что-то сказать; губы шевелятся, но голос молчит, притаился. Слышно только глухие удары сердца, что так больно бьют, словно качают на волнах. Кровь приливает в голову; с каждым новым порывом становится все жарче, все острее. Дышать, почти нечем. И сердце бьет все громче, все быстрее...

– Фройляйн, с вами все в порядке? – вновь его манерный, галантный голос. Он берет меня за руку, сжимает ладонь. Липкие, потные пальцы взяли меня в удушье. Я в ужасе смотрю на его руку. Он узнал, точно узнал. Это все игра: сейчас он меня убьет...

– Я...да, – прошептал кто-то внутри. Оглядываюсь в поисках спасения. Леди с Часовщиком с ужасом смотрят из-за спины Стрекозы. Нет, нет, бегите отсюда! Оставтье меня, так уж и быть! Судьба велит мне умереть героем! Прощайте, друзья, это мой славный подвиг, подарок всем вам! Но нет, есть Бруно, он спасет меня, как же! Я оборачиваюсь: но он стоит, откинувшись на подмосток. Сложил руки, смотрит на нас, взгляд сощурив хитро. Почему, почему он не бежит ко мне на помощь? Почему оставил на смерть? Они все, все одинаковы!

– Вы очень бледны, – учтиво замечает капитан, наклоняясь ближе. Вглядывается внимательно в мое лицо. Лицо. Оно чужое, не мое; то, что я однажды видела в кинофильме. Мог ли он, и вправду не узнать меня? Может, есть шанс...Я вздрогнув, глубоко вдыхаю воздух, стараюсь унять жар. И освещаю его вымученной улыбкой.

– Все в порядке, правда, – голос дрожит, не слушаясь.

Капитан окинул меня взглядом, но кажется, согласился. Все еще сжимает ладонь.

– Надеюсь, вы извините меня за вторжение, – начал он, ласково, – Но я не мог оставить вашу сцену без внимания. Видите ли, я убежден: никто из зрителей не смог вникнуть в суть, – он охватил рукой пустое пространство, – Но мы то люди образованные, мы то все понимаем. Заблудший путник, встретивший старую матерь в лесу. Да никак же, это современный немец, что в терниях души встречает облик собственной родины. Безумная, больная старуха – это Германия прежде, такой как она была. Ей обеспечен сладкий сон – его вверяет ей сам ангел небесный! – он поднял взгляд к небу, – Но мы то с вами сможем омолодить эту землю, ведь так?

Бруно хитро улыбается. Он смеется надо мной, как рыжий, огненный дух; полыхает в ночном тумане. Размывается его алая рожа, виден звериный оскал. Бруно злой, он плохой человек. Такой же, как они...

– Боюсь, вы не правильно поняли, – шепчу в ответ, – Она матерь Тео. Она матерь всех нас. Всех...

Он долго смотрит, смеряет изучающим взглядом.

– Быть может, что и всех нас, – соглашается он, спокойно, – Вайдель, поди-ка сюда. Поучаствуй в беседе с милой дамой.

Он вырос за его спиной – длинный, тощий, как скелет иссушенный. С мелкими глазками, всаженными глубоко в продолговатый череп; с острым подбородком и козлиной бородкой. Всегда он был схож мне на отвратительное чудовище Франкенштейна! Черной тенью он навис над своим округлым, тучным приятелем. Двое близнецов, двое братьев – самый высокий, и самый полный человек в мире. Капитан и полковник, неразрывная пара; вместе они приезжали ни раз. Им подчинялись наставники, учительницы и охрана – все наше стесненное, детское королевство. Я самим инстинктом, своим нутром от него ворочусь в сторону, изгибая руку. Он смотрит рассеяно перед собой, и кажется, тоже меня не узнает. Лицо его не изменилось в выражении.

– М-да, и о чем же?

– Дама считает – что старуха-матерь, это болезнь всея человечества. Скажи мне, девочка, – он вновь повернулся ко мне, – Кто же будет искоренять эту болезнь? Темное, непроходимое невежество; гниль в их сердцах, извращение их рассудка, – он крепче сжимает запястье, я силюсь вырваться,, – Кто, скажи мне, должен это сделать?

– Ангел, – шепчу, еле слышно, – Это будет ангел.

– Разве мы не ангелы?

Он вывернул мне руку, и я кричу неистово.

– Мы не ангелы?

Он смотрит пусто, взгляд его не выражает ничего. Только улыбка померкла на лице, и пальцы больно впились в запястье. Кружит надо мной стервятником, пробует на вкус мою кровь. Черная, густая; уже закипает в жилах, уже бурлит внутри. Ханс, он оставил мне подарок – осколок свои зловещих сил. Не от того ли, мне так легко удается теперь менять личины, не потому ли, что внутри стало так много Хаоса? Живой, он течет сквозь мои жилы, он гоняет неустанно кровь. Я больше не смогу спать, не смогу стоять на месте, быть одним лицом. Он мною правит: навострил на черные, липкие нити. Они текут, разливаются вдоль тела из пораженного источника – из моего сердца...Мир уходит из-под ног, воздух покидает меня. Сердце, сердце бьется так громко; и с каждым ударом черная волна поднимается выше. Мир плывет пятнами, цветными радугами, он надувается как мыльный пузырь, и лопается на глазах. Лицо капитана Бергмана искажается в водных течениях, в ветреных струях этого мира. Он говорит со мной, я вижу, как содрогается его рот; сужается взгляд. Черный поток, словно змея, уже оплетает мой рассудок. Я оглядываюсь по сторонам, задыхаясь в собственных слезах. Мир изменился – он изменился навсегда, и оставил меня здесь! Как, как он мог так поступить со мной? Исчезли земля, небо – граница между; силуэты людей, домов, башен. Мир сворачивается в воронку, он наливается цветом и трещит по швам. Я вижу только солнечные переливы, только розовые огни, глаза, которых в самом деле нет; и лицо капитана, что проступает размытой вспышкой света. Черной, удушливой волной он настигает меня врасплох; сдавливает виски и силится вывернуть шею. До боли, до сжатия легких, до прерывистого стука сердца. Ханс, ты тоже здесь, среди них? Я обернулась, и ноги утратили почву под ногами. Размылись границы тела. Под моими ногами, внизу; была только черная бездна. Она свистела, смеялась у моих ног.

«Ты сможешь это сделать, теперь». Голос звучал со всех сторон. Черные, уродливые лица раскрылись в бездне; смерили игривым взглядом.

«Сделать что?» ...

«Убей его. Он был так жесток с тобой, капитан. Они все – одинаковы, ты не замечаешь? Каждый из них, это он – это Ханс».

«Его здесь нет, ты врешь».

«Правда?»

Мир пошатнулся, и радужные переливы цветов вдруг сжимаются в один, цельный пузырь. В нем я читаю серый асфальт, темное небо и руку капитана. Капитана? Он скалится, по волчьи; в чертах залегли злые тени. Взгляд – серебристая сталь, лезвие ножа. Его я узнаю из тысячи.

– Разве я не ангел, Голубка? Такой же, как вы, – смеется облик Ханса, шипит черный туман. Я кричу, закрывая уши. Почему, почему ты снова здесь? Почему тебе все мало, все хочется оторвать от меня кусок? Ты уже отнял меня, всецело – я теперь, всего лишь часть тебя...

«Помнишь, что ты сделала с Маттео? Накажи, накажи их всех! Разве ты не видишь, сколько в тебе теперь силы?».

«Силы...Да, я бы могла».

«Ты хочешь этого. Ты хочешь мести».

«Я хочу убить их всех».

Поднимаю взгляд. Мир вернулся не место, сосредоточенно, едино; в лицо капитана Бергмана. Кажется, прошел только миг, не было никакого Хаоса. Но вот, собрался внутри, черной, шипящей змеей. Я улыбаюсь. Кровь, тонкой, черной струйкой стекает по носу. Вытираю ее пальцем.

– Да что с тобой? – презрительно кривится Бергман.

Хаос собран в груди, он ждет своего часа. Пламя, черное, шипящее; разрастается с каждым вдохом. Я смогу это сделать, он увидит, сколько силы во мне. Так же, как увидел Маттео; прежде чем лишился обеих рук. Стоит только захотеть...Глаза полузакрыты, всего лишь, и черный огонь испепелит его дотла. Я вздыхаю, собираю весь свой огонь в кулак. Если бить, то сейчас.

Кто-то вырвал меня из рук капитана, толкнул в плечо. Судорожно испускаю весь воздух, и огонь проваливается вниз, разбиваясь. Черная, гремящая волна пронеслась по телу – прежде чем разбиться о кости. Каждая искра больно впивается в кожу, режет изнутри, вырывает мясо. Я кричу, если могла кричать; но слезы тут же брызнули с глаз. Хаос вернулся вниз, скрутился черной змеей, и затаился вновь. После себя он оставил только разрушение, только истлевшее тело. Но кто-то держал меня, кто-то не дал мне упасть.

– Пусти ее! – рявкнул сердитый голос. Стрекоза. Он восстал из-под земли, стеной оградил меня от капитана. Я стою, в черепе пусто – там только свирепо воет ветер. Я не узнаю этого мира, неужели он и вправду канул во тьме? Его поглотил язык черной бездны, ехидные лица, что звонко смеются надо мной. Ханс – серый пес, вырвал из моей груди сердце, оставил после себя черную дыру. Выскреб остатки сухожилий; связок, но оставил мне подарок. Осколок черного зеркала, сквозь которое виден целый мир. Осколок, что позволил мне так ловко менять лица. Осколок, что подарил мне огонь в груди, способный выжигать людей из полотна. Сейчас, он упал вовнутрь, больно разрезав на части. Я прижимаю к сердцу ладонь, будто это поможет унять боль...Он все еще стучит внутри, пульсирует в висках. Голова раскалывается, а в глазах горят искры; но я вижу, в размытых пятнах силуэты людей. Стрекоза навис надо мной, крупный, розовощекий. Как смешной великан, он качается на ветру; в синих глаз сверкают молнии. На добродушном, простом лице скалятся в гневе черты. Он смотрит на капитана так, словно готов своей крепкой рукою отправить его назад, в адские ямы.

Бергман стоит в стороне, протирает ушибленную руку. Полковник за его спиной насупился; черной тенью вышел вперед. Воздух искрится напряжением, ветер пропускает ток. Что же станет теперь, с нами? Когда капитан позовет остальных...Он внимательно смотрит на Стрекозу, усиленно думает, оценивает его силы. Как же поступить? В следующий миг он облегченно выдыхает.

– Уважаемый, это всего лишь шутка. Не стоит рукоприкладства! – беззаботно рассмеялся он, и лицо его просветлело, смягчилось. Румянец наливает пухлые щеки, лоснится гладкая кожа. Глаза блестят хитрыми искрами, – Спасибо вам еще раз за чудесный вечер, фройляйн. Боюсь, на этом наши пути расходятся, долг зовет. До свидания, и удачи вам найти своего ангела!

Они с Вайделем одновременно рассмеялись, и без лишних слов, собрались прочь. Ветер развеял полы одинаковых, черных плащей; пригладил петлицы на груди. Мы видели, как две сумрачные тени неспешно уплывали в ночь, пока небо не растворило их.

– Почему он к тебе вообще прицепился? – недовольно прошипел Стрекоза. Если бы он только знал, кто мы на самом деле...Но я только издаю неясный звук, вместо ответа. То ли плач, то ли сдавленный крик. Небо повернулось вспять, черной птицей пролетело над нашими головами. Кровь, алая, теплая – щедрыми каплями бороздит асфальт. Я тупо смотрю на узкий, серый квадрат под ногами; на котором блестит красная жидкость. Ягоды боярышника, на ветру; быть может. Я делаю шаг в сторону, но мир накренился. Еще миг, и он окончательно угас. Все погрузилось во тьму. Последнее, что я слышала – это крик вдалеке. Кому же он принадлежит? Ох, Леди...Не бойся! Не бойся за меня.

Еще миг назад, я стояла на земле. Видела капли крови на асфальте, синие глаза-льдинки Стрекозы. Теперь я видела только черноту кругом, будто ночь захватила меня, зацепила своим языком. Я окунаюсь в воду, я вплавь разрезаю ночь. Она взяла мою душу, позади остался теперь мир живых. Но что за дело? Кругом воет ветер, так пронзительно свистит в ушах. Я приподнимаюсь, и вижу. Терновника ветви, сухие, колючие лозы; прорастают из-под земли. Только ахнув, я отползаю назад. Но ветвь уже оплетает мою ногу, крепко тянет на себя. Сквозь ладонь прорезаются шипы, и тернии вплетаются в косы. Природа поглощает меня. Испуганно вздохнув, я поднимаю взгляд. Ночь слишком темна, непроглядна. Она илистым дном реки опустилась с неба, влажным, прохладным потоком смочила воздух; и загустела. Твердеет черное небо, нависнув над городом. А дома, дома заходятся трещинами, проседают, уходят в землю. Я осталась одна – в мире своей игры, в мире матери Тео. Может, теперь я была только ей? Тернии покрыли мое тело, спрятали глаза. Я кричу извиваясь; но меня поглотил травянистый, сухой кокон. В нем нечем дышать, шипы больно впиваются в кожу. С разрезанного лба, глаза заливает горячими струями кровь. Я молю, молю о помощи – но никто не приходит. Это мир, дикой, свирепой ночи восстал из мертвых; наложился на мир живых. Все перепутано, все неправильно. Я была здесь – у сцены, со Стрекозой; а теперь, в совсем ином месте. Одна страница перекрыла предыдущую, которую я не успела дочитать. Кричу, пока не остается сил, и тогда я повисла в терниях, как чучело. Они вздымают меня выше, вырастают из-под земли. Их стены уплотнились настолько, что меня окружила древесная кора. Дерево растет, с каждым мигом, скрипят его ветви. Здесь пусто, и темно. Сухие, больные сучья тянутся во все стороны – я жива в нем, я чувствую дерево своей кожей. Ему больно, оно страдает. Старый, иссохший вяз – вырос вокруг сердца.

Кто-то постучал по дереву, три раза, и кора расступилась. Светлее не стало, в этом мире одна только мгла. Несмело выглядываю наружу. Пустошь, нескончаемая, дикая. Ветер колышет сухие травы над выжженной землей. Поле вдруг поселилось на площади, оно проломило старый, вековечный камень. Жизнь здесь закончилась, люди больше не будут здесь ходить. Неужели, никто этого не видит? Площадь давно исчезла во времени, остались только нелюдимые равнины. Ветер развеял пепел, подняв из земли. Что могло случиться здесь? В небе загорелась алая вспышка. Не нем не было туч, или звезд. Это было даже не небо – просто давящая, беззвучная тишина – черное, безликое ничто. Бездна, открылась прямо над головой. И улыбнулась. Темнота покачнулась, съехав в сторону. Ее движение доставляет невыносимую боль в голове, и я вновь кричу. Сжимаюсь внутри узкой щели дерева, его влажной, серой коре. Улыбка растягивается вдоль тьмы – алая, перевернутая луна. Я слышу женский, бархатный смех.

– Кто же это здесь? Никак, моя Голубка.

Ветер со свистом впивается в кожу. Я прячусь внутри дерева, спрятав лицо в коленях.

– Оставь меня.

– Ты меня узнаешь?

Луна катится дальше по горизонту. Мир рассыпался на части, он уже не будет прежним. Втягиваю в себя воздух, чтобы задержать слезы, но одна все же сбегает по щеке.

– Ты Тьма. Мой элемент...Как тебя не признать?

Она смеется.

– Девочка, живое зеркало. Девочка-пустота.

– Замолчи!

Я кричу, сжимая кулаки, и ногти впиваются в кожу.

– Ты хочешь увидеть в зеркале себя, настоящую?

– Оставь меня...

– Смотри!

– Нет!

– Смотри.

Голос доносится из каждого угла. Каждая моя ветвь вздрогнула, надломившись. Дерево качнулось под порывом ветра. Я поднимаю взгляд вверх, в небо.

На меня смотрит тьма. В ней нет жизни, нет любви, и света нет. Только вечное, пустое, нелюдимое. Сердце Бездны. Я долго вглядываюсь во мглу, стараясь различить там движения. Вздох, виток тумана, дрожь. Но нет. Это отсутствие жизни, как таковой. Становится холодно. Страшно. Где-то в темноте я теряю свое тело. Когда вновь смотрю на него – вижу, как медленно стекает кожа, растворяясь.

– Нет, пожалуйста...

Тонкая ткань оголяет мышцы, жилы с кровью. Они текут вниз, питают почву. Я остаюсь сухой. Кости, одна за одной сыпятся – как домино, слаженный скелет, система рушится. Я смотрю на свои руки, пока от них не остается только пустота. Теперь, я только воздух. Если в этом мире вообще есть чем дышать...

– Смотри на меня, – заклинает бездна.

Мы стали ближе. Без тела, без голоса. Я такое же ничто. Тьма переворачивается, и меняются полюса. Дерево вырывается с корнями, пустошь отрывается от земли. Мы меняемся местами. Я смотрю вниз, и вижу только бесконечную пропасть под собой. Тьма смотрим вверх, и видит выжженную землю. Долго, может, вечность, мы висели в пространстве. Молчали. Алая луна вновь улыбнулась, вынырнув из темноты. Или, чей-то глаз. Они открывались во тьме, один за одним. Каждый направлен в меня.

– Теперь ты помнишь, кто ты?

Ее голос звучит во всем пространстве, в каждой клетке черного вихря.

– Тьма. Вечная.

Красные глаза движутся, стараясь меня уловить. Но я – везде. А мы с ней – одно. Мы одно, целое.

– Без Хаоса, во мне нет жизни, – говорю я, вместо нее. Теперь, я помню о себе. Нужды различать нас нет, – Без него, я пустота. Это могло быть моим благом, так же, как и злом. Но теперь есть Он. Он все меняет...Теперь лица – мои маски, теперь с ними можно играть. Можно быть, кем угодно. Но разве это имеет смысл? Лучше бы мне быть просто девочкой, Голубкой, но этой роскоши я лишена. Ее нет...Тогда зачем мне такая свобода? Ради кого она нужна?...Тот, у кого нет лица, служит хорошим зеркалом для окружающих. Хм, Эрйин велела мне играть – значит я буду играть. Многоликой, ускользающей, свободной – я буду любой. Я смогу, смогу показать им их истинный облик. Но для чего?

Свет. . Никогда, никогда я не видела такой яркий свет. Ты снишься мне, это только грезы. Молю, останься со мной подольше. Я так замерзла...Так долго, так долго я была всего лишь ребенком. Пора и мне – расправить крылья. Пора и мне, оставить бренное, земное тело. Свет, лучом золотым спускается в самое сердце – я так ждала его, так долго молила о нем. Сгорают золотые перья, белая птица пронеслась над головой. Побегом плюща, росистой листвой – ты принял меня в свои объятья. Здесь радуг переливы, веселый бег солнца, здесь вечное, живое, детское. Здесь меня ждут остальные, пятеро, приветливо машут рукой. Здесь наш дом, нам вершине холма, расступились черные ели. В нем каждому по комнате, по месту за столом. Здесь четыре двери, и окна в каждый угол сада. Лужайка, солнце, ручей среди росистых трав. Здесь что-то чистое, что-то первое, и последнее. Это все чем я была – и мне было позволено этим быть, теперь. Светом. Дух входит в сердце, и я прерывисто вздыхаю. Беглой стрелой, солнечной искрой – он прошел насквозь, и исчез. Его нежное касание теплится где-то внутри, как след от поцелуя. Он опечатал мне душу.

Вокруг тьма. Свет остался только внутри. Вода журчит, течет по венам, сквозь тело. Хаос. В его черных, гладких спинах – я слышу дыхание. Вода бежит, вздымаются бока. Черный зверь спит, не стоит беспокоить теперь его сон. Мне суждено встретиться с ним не раз, но я знаю. Хаос – он теперь только мой. Эта сила зловещая, жадная – способна меня погубить. Прийдется принять ее, или сдаться, и утратить Свет навсегда. Прийдется простить его...

Я ступаю дальше, вдоль вечных вод. В черных переливах, в туманной дымке; что-то ударило внутри. Осознание. Стук чужого сердца, сбитое дыхание, тепло чужой кожи – кто-то еще был здесь. Я оборачиваюсь, чтобы увидеть белую вспышку вдалеке. Что же это там, прорезает темноту? Кто-то шел вслед за светом. Странный, знакомый покой разливается по телу. Зеленый, глубокий взгляд сияет изумрудными звездами во тьме. Я узнаю их из тысячи.

– Лис...

Он шел там, вдалеке, среди черной воды. Свет, белый, ослепительный; следовал за ним. Он догнал его спину, и свернулся вниз, окончившись ярким взрывом искр. Я закрываю глаза, прячусь.

– Лис! Ты меня слышишь!?

Свет свернулся в точку, сверкнул и исчез в черном теле зверя. Я осталась одна. Хаос двигался у ног, лаская теплым касанием. Водный, струящийся поток журчал в полной тишине. Пустота.

Сон оборвался так же быстро, как и закончился. Сон, это долгий путь во тьму.

Открыв глаза, я вижу слабые россыпи звезд. Кто-то пробегал мимо, бросил скорой рукой их жменю в небо. Они слабо мерцают вдали, манят жидким, рассеянным светом. Воздух ударил в легкие, разом вернув все сознание в тело. Я судорожно вздыхаю, и не могу им заполнить пустоту внутри. Что-то изменилось. Слабо поворачиваю голову, чтобы понять, где я теперь. Колеса тихо скребут по земле, по дороге летят камешки и травинки. Смотрю краем глаза вниз, на сырую, протоптанную в траве дорогу. Рука моя свисает вниз, безвольной, мертвой птицей. Вверх, пламенеют звезды; голубоватые, космически камни. Всего лишь, камни. Я закрываю глаза, и вновь утекаю в сон. Ночной воздух пахнет мокрой полынью, пахнет травами и горьким дымом. Может, это только смутные видения? Может, это вода несет меня вдоль черной реки? Место из сна все еще играет со мной, Хаос...Я поворачиваю голову. Леди с Часовщиком жмутся в дальний угол повозки, согнулись от холода, укрываются чей-то старой, поношенной курткой. Взгляд Леди; серебряный краешек луны, замирает на мне.

– Уже проснулась? Как ты?

– Что это на тебя нашло!? – гневно прошипел Часовщик, – К чему эти обмороки!? Мы уже думали, ты с голоду умерла!

Я встаю с перекладины, потянувшись. Спина отдает железным скрипом, застоявшейся болью. Будто в меня впивались сотни сосновых игл, а под ними, железные прутья.

– Сколько же я спала? – протираю глаза, лениво, – Знаете, мне приснился очень странный сон. В нем я, была уже не я – а только пустота. В том мире был край черной, выжженной пустоши, стояла непроглядная ночь, дрожали спутанные тернии. Мир в моем сне пленил белый туман, из севера нас время преследовал ветер. А там, на горизонте – горела луна.

– Почему-то я не удивлен, – Часовщик смотрит ввысь, взгляд его парит между звезд, – Такие сны приходят только к тебе, можешь мне верить.

– Поешь, – Леди кладет рядом буханку хлеба, уже надломанную, – Это братья дали нам.

Я отламываю горбушку подсохшего хлеба, принимаюсь ее поглощать. Кажется, я не ела с сотню лет; с ночи на корабле, быть может. Сколько теперь прошло времени? Сколько длятся скитания? Смотрю в ночь, в лес. Повозка тихо катится вдоль сельской дороги, никуда не спеша. Двое братьев, Бруно и Клаус, спят крепко на другой стороне. Клаус свернулся на полу, на ворохе вещей, вздрагивает от холода. Шепчет что-то себе под нос, вздыхает, и снова храпит. Переволновался, бедный. Сколько потрясений за день! Бруно развалился на скамье, лицо скрыто шляпой. Что-то внутри неприятно сжимается, когда смотрю на эту рыжую тушу. Не нравится он мне...Больше, совсем не нравится. Над повозкой зависла тень кучера. Стрекоза, в своей затертой шляпе.

А лес, переливается в ночи, как кристалл. На воздушном, водном полотне ночи; такой теплой, вдруг оттаявшей ночи. Его грани переливаются горным хрусталем звезд, изумрудами сосен. Небо черно – но луна светит ярко. Осенняя ночь дышит пресными листьями, грибными дождями и влажно, древесной корой. Ночь оживает шепотом, звуком и запахом. Эх! Скорее бы, это все закончилось. Холод, сырость, одиночество – пусть его сменит теплый, солнечный день. Но что же там, в прорези тумана, ждет нас? Может, уже и ничего хорошего.

– Что говорил тебе Бергман? – спрашивает Леди.

– Да, очень интересно знать! – поддакивает Часовщик.

– Он сказал, что никто из зрителей не мог понять смысл, кроме него самого, – хлеб крошится на подол юбок, – Сказал, старуха – это Германия, путник – это наш народ. А ангел небесный, это он сам – капитан.

Голос дрожит от далекого, смутного страха. Что-то мучит меня. Что-то прокралось из сновидений. Но я не могу его вспомнить всецело, не могу осознать, что же меня так напугало. Осталось только чувство...

Будто я не совсем существую. Ночная птица кричит в глубине леса. Ветер залазит под кожу, оставляя касания ледяных пальцев.

– Чего еще от него было ждать, – вздыхает Леди, – Все, о чем они думают, это власть.

– Власть, – согласно киваю я, – Но я ему так и сказала: мир спасет добрый ангел, больше некому. А он так взбесился, страшно вспомнить!

Леди долго смотрит не меня. Ее глаза переливаются ночью.

– Я не хотел бы быть ангелом, – говорит Часовщик, – Слишком много ответственности за людские души! Прогадаешь одного – и он уже летит в пламя, и земля уходит из-под ног. Нет, я был бы чудовищным ангелом – мне было бы невыносимо жаль людей. Я бы замер на краю пропасти, и стал бы лить слезы. Так, никого бы и не смог спасти...

– Слава Богу, ты не ангел, – устало выдыхает Леди, – Никто из нас. Надеюсь, вы это понимаете.

Поднялся ветер, сурово взвывает между сосен. Скрипит старый, вековечный лес, пугая своей тишиной. Вот мы вновь движемся назад, в темноте, мы вернулись в свой временный дом. Деревья прогибаются на ветру, приветствуя нас протяжным хрипом. Темнота сгущается, меркнет далекий свет звезд. Ночь, и мы останемся одни. Снова. Но кто-то замер там, в углу повозки, внимательно слушает. Развалился на скамье, лицо скрыто шляпой. Дышит протяжно, но не спит. Кто-то еще меньше свернулся рядом, на полу. Бруно снимает шляпу с лица.

– Может ли так статься, что из всех вас – истинный ангел, это я? – говорит он.

– Тебе это все в шутку, разве не так? – кривится Леди, – Зачем ты пригласил Голубку на сцену, к чему эта затея?

– Поберегите свои нервы, ведьма. Я всего лишь простой человек, добродушный самаритянин. Я же знал – что это вашей Голубке будет в радость!

– Радость? Из-за тебя, ее чуть не убили, – отрезал Часовщик.

– Бросьте! Такие юные, а уже любители нагнетать! Чего боятся? Ну подошел к ней офицер, завел беседу. Делов то! Но, – он лежит на скамье, вертит в руках шляпу, – Кажется, вы с ним уже знакомы, ведь так?

Мы переглядываемся. Заметив наш испуг, Бруно самодовольно скалится, – Он вас искал, разве нет?

– Не твоего ума дело, – злится Часовщик,

– Не моего, правда. Интересно только, что вы такого натворили. Может, силы ваши уже успели кое-где привнести раздор? Нет, я вас не обвиняю. Но, быть может, вы не такие уж и ангелы, как думает мой брат.

– И кто же мы тогда!? Говори! – кричу я.

– Может, я не избран высшей силой, как мой брат. Может, я не из богобоязненных помазанников, не из праведного племени, я увы. Но знаете, и мне кое-что известно об этом мире. Да, да – мне! Глупому, рыжему, косому безбожнику, проныре и вору, мне тоже известно! Пусть мой взгляд достигает не высоты, но темных углов; где копится мировая пыль. И знаете, из самой грязи, самого днища – тоже можно подцепить нечто ценное. В наших кругах, это зовут не мудростью, но смекалкой: своеобразным складом ума. И знаете, что мне видится? Мне, земному, лопоухому слепцу? Мне видеться вот что: военные, оба, на площади, ваши старые знакомые. Чего вы их боитесь тогда? Так они на вас охотятся! Да, я уверен: не оставили власти без внимания ваши силы. Всех к рукам пригребли, должно быть, долго у себя держали. Но вот, час свободы долгожданной! Вы бродите любыми путями, сквозь серый туман, вас на корабле принесло к нам море. Брату моему было видение – о путниках, что принесли к нам волны. Вот вы теперь прячетесь в тенях, в незнакомом городе, просите о еде. Ловко мы вас подхватим, не переживайте, с собою в дорогу берем! У нас тут хлеб иссохший, гитара с порванной струной и бродяжьи песни; будет весело! Вот только, отвечая на ваш вопрос, кто вы тогда, раз не ангелы. Вы, это оружие в их руках, вы – это средство войны, не более. Такая цена вашим силам, небесным дарам. Увы, и ах! Но не печальтесь, скорее, мне натерпится встретить остальных! Чем славятся другие детишки, схожи ли они на вас? Надеюсь, не очень. Вон, Леди, хмурится, глядя на меня. Думает, я черт безобразный, мелю чепуху. Не кривляйся, Леди, станешь уродиной на всю жизнь! Для того, кто не вышел умом или сердцем, облик внешний – дороже золота. А Часовщик, губу прикусил, так бы и врезал мне! Чего же ты ждешь, парень? Страшно-таки? Ну боись! Голубка была от меня в восторге; думала, мы с ней души родственные, думала, своего брата нашла. Эх, проклинаешь ты меня теперь Голубка, за то, что бросил в беде! Ну а мне то что? Я может, тоже солдат боюсь! Не раз они меня награждали прикладом о голову...

– Хватит! – вскрикнула Леди, – Ты лжец! Ты ничего о нас не знаешь! – из глаз ее вот-вот и брызнут слезы, она прижимает к сердцу ладонь, – Мы здесь, не затем чтобы помочь им убивать. Мы здесь, чтобы привнести свет, в этот темный, истлевший мир...

– Свет? Хе! Кому нужен такой свет, скажи мне? Нам и без вас хорошо жилось...

– Тебе может и жилось, а другим, нет! Обещаю, для тебя – все останется как прежде! Мы сможем помочь тем, кто этого достоин. Взаправду...

– У вас, мадам, королевская гордость, – смеется Бруно, – Вы, все до одного – глупцы, такие же, как и мой брат.

Он кричит нарочито громко, но Стрекоза не отзывается. Он все так же неподвижно сидел не месте кучера, тонкой лозой изредка подгоняя лошадь. Кажется, он напевал себе что-то под нос, совсем тихо. Наша болтовня никак его не заботила.

– Верите в некий «свет», который не был никогда, ни шагу ни сделал на этой земле. Если бы здесь жил бы он, ваш «свет» – нас бы с вами превратил в горстку пепела, сжег дотла! А вместе с тем он бы иссушил океаны, с корнем вырвал деревья и опалил перья птиц! Он не любит нас, как вы не поймете этого? Бог нас не любит. Может, нас слишком поздно спасать, вы не думаете? Мы стали слишком плотными, толстыми, порочными. Выкованные из тьмы телесной, из пыли и костей – мы грязь, для этого «света». Он даже не смотрит на нас!

– Пусть это будет так, – шепчет Леди, наша единственная мудрость. С Часовщиком мы замерли от испуга, я застыла с ломтиком хлеба, не донеся его ко рту, – Для тебя, это станет истиной, я верю, – лунный свет блестит в глазах, улыбка переливается почти безумной, – Но в этом мире «пыли и костей» есть росы, есть васильки и цветки клевера. Есть голые стебли, что тянутся к солнцу, и верят, что солнце их найдет, однажды. Оно найдет, я обещаю. А тебе, тебе остается только обернутся прахом, и ветер развеет тебя. Страдания закончатся, Бруно. И для тебя тоже.

Лицо его исказила такая злоба, что я бережно отодвигаюсь подальше, прячусь за спиной Часовщика. Он смотрит: бурый, огненный, свирепый волк. Или это только видеться мне? Но нет, это не просто Бруно, это бес. Я смотрю на Леди: она, наша «медиана», видит тоже, что и я? Леди сделала шаг назад, глаза ее округлились. Миг, и наваждение прошло. Растаяло в ночи. Кем же ты был, на самом деле? Бруно вновь накрыл лицо шляпой, рука повисла вниз. Это он и есть. Бруно. Повозка резко остановилась, с громким стуком въехав в преграду. Мы едва не упали, покачнувшись.

– Дальше пути нет, – слышен голос Стрекозы. Я выглянула из повозки, и вижу: поваленное дерево лежит на дороге. Кто-то остановил наш ход. А значит, мы на месте. Первой, я вылезла из повозки, падаю в объятья травы. Колкие сучья царапают руки, мокрая полынь обжигает холодом ноги. Я ступаю дальше, в темную чащу леса, в его живое нутро. Здесь можно не играть, и не притворяться. Лес узнает меня, и без лица. Туман сгущается в кронах деревьев, тишина давит на виски. Лес качается волнами, он вздымается землей, на вдохе. Серые лишайники дышат слишком громко, лес прикидывается тишиной слишком долго. Он узнает нас, читает по строкам. Я могу быть здесь в безопасности? Касаюсь влажных стволов деревьев, ныряю во тьму. Они идут по моим шагам, Леди с Часовщиком. Их тени размываются – это мои друзья, или игра света между деревьями? Кто-то проламывает ветви, втаптывает траву за ними. Движется по лесу тяжело дыша, скребя когтями. Кого мы ведем за собой, в наше логово? Друга, или врага? Всех вместе. Мы уже видели, кем был Бруно. Мы верим Стрекозе, и жалеем Клауса. Я бегу сквозь лес, и с каждым шагом врастаю в землю. С каждым шагом, что-то чужое, маска, лицо – исчезает, я остаюсь одна на один с пустотой. Она не говорит словами, образом, воспоминанием. В ней этого нет. Только знание, тихое, незримое – кем я есть, кем всегда была.

Черное зеркало – это только тень от других. Здесь, оно может раствориться. Лес узнает его отражение – Леди, Часовщика, Стрекозы.. Тьма сгущается, сворачивается вокруг моего сердца. Хаос – это все, что теперь есть от меня. Хаос тот, кто меняет чужие лица. Он изменил мой мир, раз и навсегда.

Есть ли у меня силы простить? Или ненависть, ненависть это мой последний выдох? Если я не прощу Ханса, его сила убьет меня. Если смогу принять, полюбить как свою собственную – тогда, я могу

победить. Стать этим безликим, черным зеркалом – мне будет что рассказать. Каждое отражение – урок, каждый взгляд в него, узнавание. Но если нет? Если Хаос во мне, покроет зеркало трещинами? Черная кровь шипит в венах, она в каждом ударе сердца. Смогу ли я простить его, Ханса? Его тень, дикая, волчья – бежит за мной в темноте. Скалится между деревьев, прячется в черных елях. Он всегда рядом, теперь.

Огонь, и лед – две вековечные силы борются внутри. Жизнь, и смерть. Не знаю, смогу ли я простить его, воскрешу ли я ту самую искру. Но что-то ведет меня вперед и не дает замерзнуть, окоченеть в этой тьме. Это желание, только одно. Мести.

Кот

– Ну расскажи нам, что ты видел? Поведай, скорее! – Сапфир нетерпеливо подвигается ближе.Мы и не заметили, как полдень сменился брызгами вечера. Голод мы пытались унять пустыми разговорами, но о главном, Лис молчал. Вопрос Сапфир он вновь оставил без ответа. Ночь в лесу холоднее, чем снаружи, в городе. А ранняя осень славится грозами в морях. Вот и ветер, холодный, промозглый, все тянет из севера. А высчитал стороны света по лишайникам, что проросли на корах от деревьев. На миг, я представил себя заблудшим странником, что силится отыскать дорогу назад. Может, искателем сокровищ, в «Золотом Жуке» Алана По. Череп, на нити подвешенный, указал бы мне путь. Но нет, это всего лишь мои детские сказки; мой ум, что томится от тоски. Сосны, со всех сторон мхом обросшие – и я север указал наугад. Сапфир смеялась: «Север, это там где холоднее всего!». И вправду, кажется, мы шагаем вдоль северного полюса. К чему мои навыки выживания в дикой местности, вычитанные из пособников по географии. Когда рядом с нами – есть истинный атаман, которому можно довериться. Он считывает наши пути по маршрутам звезд, по перелетным птицам и направлению ветра. По следам вороньих лапок, сосновым ветвям и мхам. Лис, ему лес шепчет свои тайны. Как ему не поверить? И я тоже, надеялся на него. И я тоже, следую за ним, по шагам. Но что-то щемит сердце, что-то здесь неправильно, я не мог бы объяснить. Им лучше с Лисом, я знаю. Но неужели, и мои знания из книг, собранные годами, не пригодятся нам в пути? Если я вытру пыль с полок своей библиотеки, если вытянул бы пару книг. И прочитал бы им: о магнитных полюсах и северном сиянии, об истории Египта древности, о тростниках на илистых берегах Нила; о греческих мифах, и о девушках, что вздымали на головы кувшин. О цветках лотоса в мутных водах, индийских слонах и монахов в горах Тибета. Это все понапрасну? Это не интересно? Не поможет ничем, в жизни леса. Мысли, воронами черными, кружат над головой. Вскрикнут, осыпав пером.

Мы сидим у костра, огонь едва согревает стопы. Температура стремительно падает, и мы дрожим, тянем ближе к огню. Дыхание оставляет в воздухе холодные комочки пара, губы синеют. Сколько мы еще продержимся так, в мерзлоте? Я читал где-то одной экспедиции в Арктику, где люди выживали в ледяных глыбах, по соседству с белыми медведями. А что за живность водится в этом лесу? Чем дольше я думаю, тем страшнее становится. Стараюсь не вглядываться во тьму между деревьями, в ее переменчивые лица. Здесь все, не то, чем кажется. Может, это дерево, может кто-то живой...Сколько это еще продлится? Сколько еще стоит одиночество, голод, и эти вечные, холодные ночи?

Лис смотрит в костер. Лицо его размыто в огненных брызгах, как у блеклого, одинокого призрака ночи. Только взгляд – зеленый, удушливый; горит ярче огней. Внезапно, этот взгляд направлен на меня. Два кошачьих, животных глаза, пристально следят сквозь завесу пламени. Отворачиваюсь. Что-то не так. Тяжелое, сдавливает мою грудь; колючими шипами впивается в шею. Руки, плечи, до самых пят. Сжимаюсь в размерах, складываюсь до колен; спрятаться бы от него. Не хочу, не хочу видеть Лиса. Не хочу на него смотреть. Меня еще давит что-то изнутри, еще держит за горло. Обида. Нет, я не такой – не завистник, не дите, и даже не подлец! Лис – мой друг; самый лучший, единственный. Жизнью ему обязан, верен буду до гроба. Но почему, почему же так? Я пальцами сдираю травы, потрошу голую землю. Рассерженно пинаю камни под ногами, палкой ворошу угли. Дышу, как усталый, дорожный мул, щеки горят посреди ледяной ночи. От огня ли? Не знаю. Не буду бояться, устал от этого долгого, затянувшегося детства! Хватит, пора бы и мне уже вырасти. Я смотрю на Лиса: прямо, резко, гордо подняв подбородок. Он не сводит взгляд, покосился слегка, в своей привычной, змеиной позе. Мерещится ли мне в огне, или уголки его рта тянутся вверх – в мрачной полуулыбке. Он смеется с меня, этот дьявол. С моих красных, пухлых щек, с насупленных глаза, надутых губ. Он думает, я плаксивый, жалкий ребенок. Так и не успел вырасти. Мне бы толко болеть, всем назло, и лежать в постели. Чтобы куриный бульон, подушки мягкая перина, и книжка под одеялом. Мне бы читать о чужих жизнях, подвигах, скитаниях. Пусть за меня живет кто-то другой – а я здесь, полежу. Спрячусь от мира, в тесноте комнат. Нет, надоело! Пусть нет теперь крыши над головой, пусть дом для нас – дикий лес и звездное небо, пусть мы еле спаслись от гибели, и утратили Эйрин...Но эта судьба – лучше, чем все что было до этого. Я вырос. Бродягой, бездомным, вечным путником – но это лучше, чем беспечные дни слабака и труса. Ленное детство закончилось, я растерял все молочные зубы. Гнева становится все больше, я не знал его раньше, не так. С каждым вздохом огонь вселяется внутрь, разжигает мои тлеющие угольки. Раньше гнев был только стыдом – его очаг, укор воспитательницы, колкие шутки девочек, безразличие друга. Теперь – гнев, это буря. Ничего уже не будет как прежде. Вместо Кота, нужен кто-то другой. Кто сможет выполнить свой долг, предназначение...Знаение. Но никто из них не станет меня слушать! Пламя подбирается выше, и слезы блестят на ресницах. Их соль обжигает глаза, рот сжимается в тонкую, кривую линию. Нужно взять себя в руки, сжать в кулак. Проглотить удушливый ком, оставить злость. Наконец, выдыхаю всю боль. Ледяной ветер остужает кожу, сходить пламя со щек. Я могу быть спокоен, хотя бы какое-то время.

– Расскажи, ну расскажи! – не унимается Сапфир, – Мы сгораем от любопытства! Ты же видел что-то там, во тьме – но боишься признаться.

– Я не боюсь, – тихо говорит Лис, в ответ, – Я жду.

Длинные, паучьи пальцы, вымазанные в грязи, играют с цветком клевера. Он медленно рвет его на части, каждый крошечный лепесток. Оставив один цветок, принимается за следующий. Слишком спокойно, слишком сосредоточено: расчленяет голый стебель.

– Но их так долго нет! – противится Сапфир, – Я вам отвечаю: они уже не вернутся, никогда! Их пригрел этот город, накормил со столовой ложки. Их приютила большая семья, и они думать забыли о нас! Или, вот вам идея получше: пока они к нам добирались, их разорвали на части волки!

Она пугается собственных слов, закрывает рот рукой.

– Нет, пусть это будет не так! И все же...Оглянитесь кругом, уже ночь! Ночь, а их не стало по утру...Где они бродят? Какими дорогами? Ах, сердцу моему тревожно! Сердце мое болит! Где Голубка, где наша принцесса, Часовщик ее, где!? Друзья мои, где же вы! Кричу сквозь ночь – не докричусь. «Ау! Вы там?» – в ответ сердитый филин. Ночь стелится среди деревьев, ночь так свежа, и пахнет росами. Вы заслушались ее песню – вас под воду утянули русалки! Ночные феи, злобные призраки ночи, вас пленили, в своем королевстве. Ночь, она последняя для вас! Свернули с тропы – и утро не наступит уже никогда...

– Сапфир, прекрати, – прерываю я. С каких пор во мне поселилась твердость голоса? – Твои представления ложны. В этом лесу нет призраков, а фей и в помине. Ты нас только утомляешь своим детским лепетом, это так несерьезно...

Она обиженно надулась, но молчит.

– Ты права, – говорит Лис, на меня не глядя, – Их слишком долго нет. Затерялись в здешних лесах, быть может.

– Как это удобно, – прошипел я с плохо-скрываемой злостью. Сам не знаю, как это происходит, – Верить в лучшее. Очевидно, что-то случилось. Их могли найти солдаты.

– Нет, ты все врешь! – вскричала Сапфир, – Все ты врешь! Не могли, не могли они попасть к ним в лапы...Чтобы пронырливый Часовщик к ним угодил!? Да низачто! Леди слишком горда чтобы стать пленницей. Ну а Голубка...Голубка им перегрызла бы глотки!

Она резко проводит пальцем вдоль шеи, мол «голову с плеч».

– Я просто предполагаю. Или это запрещено? – голос до краев полон льда. Мне не удается себя сдержать, никак. Сапфир с Лисом удивленно смотрят. Все ли со мной в порядке? Нет, ничего не в порядке, совсем...Но как им объяснить? Это невозможно.

– Не запрещено, – говорит Лис, после долгой паузы, – Здесь каждый имеет право говорить то, что пожелает.

Я молчал, насупившись. Вновь наблюдаю огонь, его редкое тепло у ног.

– Они скоро вернутся, вот увидите! Мы еще посмеемся с наших детских страхов! А я, смеяться стану громче вашего! Прямо сейчас готова начинать...

– Не стоит, – вовремя прерывает ее Лис, – Оставим страх, и пустое веселье оставим. Вижу я, ночь наша с вами станет длиннее, чем обычно. В этом томительном ожидании, в холоде – нас ждет темный час. Так уж и быть, время пришло. Поведаю я вам, о том, что видел, в своих туманных снах. Когда лежал в драке сраженный, врагами что с леса пришли. Сядьте ближе, грейтесь у костра. Треск бревен, шепот пламени – в них вы услышите мои слова. Рассказ мой будет мрачен, он исполнен боли и ужасов. Но прошу – слушайте меня, не стал бы вас пугать понапрасну. Верите ли, я всегда желал вам добра. Время близится к полночи – слышен ворона крик. Он меня зовет к беседе; лес затих, он хочет послушать. Так склоните же головы, и услышьте меня, дети леса.

Сапфир взволновано хлопает в ладоши.

– Дождались, ура! Кот, замри, не дыши! Он начинает!

Я молча смотрел на пламя от костра, его переливчатый свет.

– Вначале, были только волки, – доносится мягкий голос рассказчика, – Черное полчище химер. Я ступал мимо них, и слишком поздно смог понять: они не были живыми.

Сапфир тихо пискнула. Лис продолжает, покосившись не нее одним глазом:

– Эта ночь была особенно темной, их было не разглядеть. Они блуждали, незримые, безликие чудовища. Редкий, лунный свет едва мог очертить их водные, размытые тела. Не волки, но нечто более древнее, опасное. Силы первичного Хаоса...

На меня не действуют мрачные тона его голоса. Лис – он заядлый сказочник. Но Сапфир бледнеет с каждым мигом, глаза ее округлились. Скоро, она вскрикнет от ужаса. Любит же она бояться понапрасну, все эти детские, страшные истории. Я всегда смотрел на нее с недоумением – как можно любить страх? Или не страх...Она сидит, не отрывая взгляд от Лиса.

– Их были сотни, тысячи, – голос Лиса становится все выше, прорезает ночную тишину, – Не оставляя тени, запаха или следа – они витали вокруг. Их лапы бродили по воздуху, единым, черным туманом. Они сошли на наши земли, в леса – их зловредный каприз, дикая охота. Их манил наш запах – слаще гранатовых зерен; вкус нежной, во рту теплящейся крови....

Лис прервался, судорожно втягивая воздух.

– Я убил каждого из них; до последней капли испил их силы. Их липкие, черные жилы наполнили одну чашу – чашу смерти. Я пил ее, жадно, иссушил до дна. Смерть приходит незаметно, тихой поступью, через лес. Я думал – все позади, победа за мной. Но тогда, предо мной восстал он, все время молчавший. Он, хозяин темных сил. И вам так же известно его имя...

– Ханс, – Сапфир хватается за сердце, – Он был здесь, он был здесь в лесу...Я так и знала! Вот от чего, так ветер завывал той ночью!

– Лицом к лицу, с ним я столкнулся. Лицом к лицу, нас встретила одна ночь. В ней мы были едины – и враги, и братья. От Силы нашей дрожали земли, от Силы, накренились деревья и треснули скалы; а луна изменила свой ход. Весь лес мы едва не выжгли дотла; серая пустошь зияет между двумя мирами. Я познал Хаос, его истинный лик. Он едва не лишил меня рассудка, собственной памяти – всего, что я так несказанно любил, – его голос стал тише, – Хаос прошелся по каждому из вас; спутал все мои воспоминания. Не понять теперь, где правда, а где ложь – но верьте, я ничего не забыл. О тебе Кот. О твоих любимых книгах, о твоих научных фактах. Не знаю теперь, способна ли бабочка стать пауком; но точно знаю, об этом мне поведал ты. А Сапфир, ты заклятая фантазерка – не вспомню содержаний твоих историй, но в каждой, я уверен – героиня слегка на тебя похожа. Помню, как мы гуляли вместе сквозь леса – пикник, на цветочной лужайке. Помню, старую Агату, и сказки, что она читала нам вслух. Но только, если мы слушались. Я помню вечер, дождливый – стояла гроза, и помните? Вдруг, совсем рядом послышался раскат грома – миг, и в доме погас свет. Мы сидели с вами в полной темноте, пока Агата не достала спички, помните? Я ничего не забыл...

Он так воодушевлен, глаза его горят зеленым свечением. Стыд, мне должно быть стыдно. Ужас сковал тело, я сижу, будто парализованный. Горечь опалила щеки, горечь давит на плечи. Я предатель, я трус – кто я, по сравнению с ним? Пока, он рискуя жизнью, сражался за нас...Пока он так отчаянно пытался сохранить свою память. Я думал вновь, о своем глупом подвиге. О том, как бы они меня слушались. Я мечтал быть капитаном, последним героем, мудрецом. Но кто-то уже смог, кто-то успел прежде. И он любит, любит каждого из нас – власть ему совсем не интересна. Как же я, ну как я мог быть таким слепцом! Нелепым, глупым ребенком. Лис, он атаман, я – всего лишь Кот. Чтобы это могло значить, быть мной? Бабочка становится пауком...Нет, этому не бывать!

– Все верно, – шепчу, – Энциклопедии, учебники по биологии – я любил читать. Бывало вечером, когда все уже ложились ко сну – с книгой сидел допоздна. К тебя заглянув, вставал у самой двери, и принимался рассказывать. Что же вычитал там, о северной тундре, саблезубом тигре, о жизни древних племен. Так это меня завораживало, так трогало душу – со страниц научных книг, я переносился в другие миры; в их самые тайные, самые дикие уголки. И сразу – к тебе, поделиться этой радостью. Мне так хотелось, чтобы и ты знал, – смеюсь, сам с себя, – А ты, в постели лежал, такой уставший. И все-таки, не прогонял, слушал до конца! Ты знал, что это так важно, так необходимо для меня....

– Да, это так! – кивает Сапфир, – Помню помню, были книги научные! Всегда ты был самый умный, но задавался слегка. Бабочки, гусеницы, пауки...Не пойму, чем тебе так нравятся букашки? Разве не лучше, цветы? Ромашки, или васильки. А впрочем, Лис, все верно помнишь! В моих историях всегда – я сама! Порой, мои волосы длиннее, золотом горят, порой, зеленью налитые глаза; может, крылья феи – или даже русалочий хвост; корона с блестящим самоцветом, или ржавый крюк, вместо ладони. Но это – всегда я, Сапфир! Историй слагали мы множество, но разве ты их слушал? Трудно было тебя усадить, на скамью в садике– чтобы сидел! Но неужели, ты правда помнишь? Все, о моих приключениях? Знаешь, трудно их прожить в одиночку! Но если с кем-то, за руку...

Лис смеялся, и на душе стало чуть теплее. Отступил ледяной, северный ветер – он избрал теперь другую дорогу. Мое темное, мое тайное – стало теперь дальше от меня. Тени скрываются между сосен, их тонких, серый стволов. Краем глаза только видно, как моя внутренняя тьма отошла в угол поляны, спряталась за деревом, и молчит. Я стараюсь смеяться, и отогреть душу у костра – но тьма все еще там, ждет меня. Она знает, что за свои слова приходится платить. Ночь вздрогнула, и тени сдвинулись с места. Пусть черные ели смолчат о ней.

– Правда вот, – Сапфира задумалась, – Той ночью в доме как раз и не оказалось спичек. Мы сидели в кромешной тьме, и дрожали, как зайчата! Страшно даже вспоминать: эту тьму, и грозу за окном, и сварливые речи Агаты...Это была самая долгая ночь! Но и она, развеялась по утру. А старая Агата никогда не читала нам сказок, здесь ты знатно ошибся! Все время, это была Эли.

Лис на миг помрачнел. Имя покойницы протрещало в бревнах от костра, всколыхнуло пламя. Ночь опустилась ниже, ледяным покровом на плечи. Воздух загустел от прелого, дымного запаха.

– Простите меня! – Сапфир вскрикнула, отметив испуг на наших лицах, – Я только хотела, чтобы Лис знал правду! Чтобы все, как было!

– Это правильно, – его облик смягчается, – Память не должна мне лгать.

– Главное, что ты помнишь нас! И наши дурацкие забавы, – отмахнулась Сапфир.

– Декорации, костюмы и реплики не столь важны, когда главные герои уже на сцене, – отмечаю я.

Лис улыбается, и тени на его лице ползут вверх. Но когда он принялся говорить снова, в голосе разит что-то болезненное.

– А теперь, когда мы помним о главном, время для тревожных новостей. О том, что этому «главному» угрожает.

– Ханс, – шепчет Сапфир, – Свирепый волк, что хочет нас проглотить...В кошмарах мне видеться до сих пор, его черная, оскалившееся морда. Страшно, до сих пор!

Сапфир вздрагивает.

– Ты права, Сапфир, – печально говорит Лис, – Этой ночью, он был совсем рядом. Дрогнули завесы лесов, и впустили чудовище, из собственного сна. Пока, я думаю, он лишь блуждает в темноте, охотясь по случайным следам. Но уже вскоре – вы можете мне верить, он найдет нас. Целиком.

Сорвавшийся ветер поднял из костра столпы искр.

– Что это значит, целиком? – тонкий, напуганный голос Сапфир.

– Для него мы только тени. Размытая черта между сном, и явью. Его соприкосновения с нами не насущны, он – это только странствующий дух. Но мы видели с вами, на что он способен в своих «скитаниях», оторванных от земного тела. Он, уже смог погубить Эйрин...А вскоре, сможет вычислить каждого из нас – по шагу, по мыслям, по чувствам.

Сапфир заметно бледнеет на глазах. Я смотрел на нее с жалостью. Как бы мне унять ее страх? Но холодный свист пробирается вверх, под кожей. Сердце стучит все громче. Как наяву, мне слышно: тихо ступает призрачный волк между деревьев. Идет по нашему запаху.

– Но не спешите пугаться. Не бойтесь его тени. Я выведал его тайну, нашел для нас спасение. Ханс, легко может обнаружить нас тогда, когда мы в раздоре. Силы Хаоса становятся лишь сильнее, они ведут его к нам. Как той ночью, когда были так злы друг-на-друга. Той ночью, когда пришли волки. Они узнают нас в минуту слабости, они почуют запах крови. В час, когда каждый «элемент», настроен против другого – тело Матери, становится лишь чудовищным разломом. Он способен пропустить сквозь себя все, что угодно...

– Значит выход есть! – взволнованно говорит Сапфир, – Мы перестанем с вами ссориться! Будем добры, будем слушать друг-друга! Каждый элемент – лишь одна шестеренка; шесть будут работать слаженно – и всем будет хорошо! Так, Ханс никогда не найдет нас!

– Хотел бы я, чтобы все было так просто, – слабо улыбнулся Лис, – Но нет гарантий – что мы с вами не рассоримся завтра же. Все мы, шестеро, живые существа. Что думают, мыслят, чувствуют. Как кто-то сможет себя контролировать? Как может уберечь остальных? Нет, цена слишком высока – никто не готов платить.

– И что же тогда? – она прерывисто вздыхает, - Что же ты предлагаешь!? Неужели...Нет, молю, не говори! Молчи, забудь!

Сапфир отвернулась в сторону, пряча слезы. Сердце сжимается от боли, но мне нечем утешить ее. Только пусто опускаю взгляд.

– Мне жаль, Сапфир, – голос Лиса чуть вздрогнул. Впервые, что-то надломилось в этом усыпляющем спокойствии. Лед, что защищал нас все время, покрылся первой трещиной. Вдруг, мне стало по-настоящему страшно, – Но нам прийдется расстаться.

Что-то провалилось внутри. Маятник ударил о стены, дрогнула стрелка на часах. Мне кажется, будто небо накренилось, будто крыша осыпается над головой. Ураган выбил стекла в доме, первый этаж залил потом. Ничего более не осталось.

– Ты же шутишь? – говорю, а голос не слушается, убегает прочь, – Что мы будем делать, поодиночке? Мы не выживем, не сможем...

– Не беспокойтесь. Я уже видел все – все наши жизни. Для каждого из нас есть свое место. У каждого есть свой особый путь – его не пройти всем вместе. Помните, о словах Эйрин?

– Она сказала – я стану медсестрой! – сквозь слезы говорит Сапфир, – Но это безумство! Я хочу быть с вами, всегда, ни с кем другим! Не хочу никого лечить, никого спасать...Слишком много чести, для меня одной!

– Мне она пророчила то же самое, – говорю я, обиженно, – Быть мальчиком, фельдшером. Но как же так? Неужели никому не пригодятся мои знания?

– Я понимаю ваше беспокойство, поверьте! Мне она велела остричься в монахи, – Лис даже усмехнулся, – Вы это можете себе вообразить? Звучит, как нелепица. Но правда в этом есть...Я знаю, если мы последуем пути – он приведет нас в нужное место.

– Но что это за место? – говорит Сапфир, с надрывом, – Что это за место такое – где мы все порознь!?

– В конце, мы обязательно будем вместе. Иначе и быть не может, – зеленые глаза померкли, их застилает сонная пелена. Голос его блуждает где-то рядом с нами, а взгляд невидяще смотрит вдаль. В границу, между мирами, в сокровенные уголки леса. Он вновь нашептывает Лису свои тайны, что мы ни в силах расслышать, – В конце, мы все вернемся к началу. Мы будем вместе, я обещаю.

Между нами повисла тишина. Долгая, слишком плотная и давящая.

– Откуда ты знаешь? – шепчу я. Огонь стих, прислушиваясь к разговору.

– Она сама рассказала мне.

– Эйрин? – имя само слетает с уст. Прежде чем я мог обдумать сказанное. Ночной ветер подхватил его, развеял во мгле. Лис смотрит внимательно.

– Не совсем. Кто-то старше, опасней. Та, что появилась первой. Кого «приняли» Эйрин и Эли.

– Матерь, – заканчивает за него Сапфир. Она печально опустила голову на колени, прислушиваясь к темноте. Старается разгадать все секреты Лиса. Он медленно кивает.

– Именно. Она показала мне, где суждено оказаться каждому из нас.

В зеленых глазах я читаю пейзажи озер, лесов, равнин. Незнакомых городов. Может, мне это только кажется? – Мы должны немедленно отправляться. Завтра, на рассвете.

– Но как мы доберемся до этих мест? Есть ли тропа? – вздыхает Сапфир.

– Есть один человек, он проведет нас, защитит в пути. Видится мне, я встречал его раньше. Ростом не высок, бледен, с лысым черепом. А главное – рисунок на его шее. Будто бы живая, ехидная стрекоза.

– И ему можно верить? – с недоверием говорю я, – Кажется, это только туманные видения, пыль в глазах.

– Не знаю, – честно отвечает Лис, – Но выбора у нас нет.

Сапфир долго смотрит в огонь, прежде чем сказать:

– Я не хочу с вами расставаться. Не хочу! – слезы вновь набежали на глаза Сапфир, она укрывается от нас рукавом. Я отворачиваюсь. Как бы я мог ее заверить, что все будет хорошо? Если сам я, в это не верил. Но так горько мне смотреть на то, как плачет Сапфир – девочка в желтом платьице, девочка что всегда смеется. Пусть я уставал от нее порой, но мне не верилось – что скоро я обернусь, и не увижу ее рядом. Смех исчезнет, погаснет в ночи. Только ветер пронесется мимо, только ветер коснется руки. Никаких колкостей, шуток и обидных высказываний. Все исчезнет. Страх подкрадывается выше, скользит вдоль спины. Нет, этого не может быть. Чтобы я, потерял ее. Но пока я размышлял себе – вижу, она уже горько плачет, у Лиса на руках. Уткнулась в плечо, вздыхает, прерывисто. Неприятное чувство расползается внутри – черным, удушливым облаком. Я отодвинулся дальше от них. Но сила Лиса срывается в воздух – сладкий, смертельный покой. Он накрыл нас волной, чтобы спрятать от себя, погасить наши чувства. Сонная дремота уже опустилась на плечи, смыкаются веки. Тишина становится мягче, приглашает в свои объятия. Звуки исчезают, запахи становятся тоньше. Я вздрогнул, качаю головой, в попытке отогнать это ложное спокойствие. Это так неправильно...Но Сапфир, кажется, притихла. Только дышит прерывисто, уткнувшись Лису в плечо. Меня тут же отталкивает эта картина – острым шипением откликается все внутри. Встаю, сам не понимая зачем, слегка шатаюсь.

– Я...мне нужно время, все обдумать, – пролепетал я, и двинулся прочь, в лес. Никто не сопротивлялся.

Иду вдоль узкой тропы, вымощенной колючим кустарником. Пинаю рассержено булыжник, из-под летят мелкие камушки. Кого я обманываю? Мне никогда не стать таким, как он. И все труднее становится с этим мирится. Раньше – я был всего лишь Котом, протеже Лиса. Маленьким другом, верной собачонкой, что вечно путается под ногами. Оруженосцем славного рыцаря, правой рукой короля...Я всегда был умен не по годам: но толку мне от этого? Никто не признает за мной силы, знания. В чем польза от того, что я складывал сложные числа в уме, решал задачки по арифметике? Что знаю от корки до корки почти каждую из книг, что были в нашей библиотеке. От пособников по химии, до исторических романов. От географии, до физики космоса. Что мне с этого теперь? Я рву сучья, что встречаются на пути; проламываю путь сквозь деревья и заросли. У меня нет врожденных качеств лидера, нет внутреннего стержня. Я Кот – пушистый, откормленный, ласковый, что всегда идет к рукам. Почему судьба так несправедлива? Почему она одним все – а другим, пустые мечтания? Притязания, на жизнь; ее слабый, эфемерный отблеск – игра света на серой воде. Взгляд, в запыленное зеркало. По его поверхности скользит первая трещина. Что-то во мне неправильно. Что-то сломалось, как стрелки на часах. Почему меня это вдруг беспокоит? Почему, еще совсем недавно, ласковый Кот – я, черная, злобная псина? Был готов мириться с ролью протеже, верного оруженосца. Теперь – я зол. Сам на себя. Хочу большего. Знаю что могу большего.

Я замер посреди тропы, колючие ветви полоснули кожу. Секундная вспышка боли пролетела – оставив царапины на щеке. Вытираю кровь, тяжело дышу. Морозный воздух сгущается, вырывается паром со рта. Я стоял там, посреди ночи, в лесу. Смотрел на кровь на своих пальцах. Вдалеке крикнула ночная птица, взмахнула крыльями над головой.

Это все он, теперь я понимаю. Элемент. Его пробуждение, меняет все. Больше, Кот не может быть таким как прежде. Старая программа рушится, издает фальшивый звук. Стрелки на часах обернулись вспять. Я смотрел на луну, ее бледный, голубоватый диск.

– Что ты хочешь чтоб я сделал? Ну что же?

Луна молчит, верно храня свои тайны. Облака спрятали ее в небе, оставив только серебряный луч. В кронах деревьев начал сгущаться туман. Холод закрадывается под кожу, ползет по позвонках вверх. Когда он достигает шеи, когда сжимает плечи, я чувствую страх. Страх, от осознания. Слова Эйрин – правдивы. У меня больше нет другого пути. Это кажется нелогичным. Почему я, и фельдшер? Доктор? Но иначе, иначе не может быть. Сердце стучит быстрее, каждый новый вдох ощущается слишком острым, он несет в себе морозную прохладу. Закрываю глаза, чтобы остаться в полной темноте. Что-то ударило меня в спину. Резко, волною; едва не сбив с ног. Золотая вспышка рассеяла темноту в глазах – и я увидел, будущее. Пустошь, косые лучи заката, повозку. Старая, пыльная сельская дорога. Мужчина с седыми волосами, черный, затертый портфель. Я был рядом с ним – мы путешествовали вместе. Деревня, слаженные дома. Люди, на лице которых застыла глубокая печаль, страх. Но перед чем? Сцена сменяется. Мы в темной комнате, в постели лежит больной. Его вены – налились черной кровью, бледнеет кожа. Черные прожилки тянутся вверх – поглощают тело. Доктор склонился ниже, слышен крик...

Меня выбросило из видения, так же быстро, как и втянуло вовнутрь. Распахнув глаза, я держусь за сердце. Оно отвечает слишком частыми, глухими ударами в ребра. Ноги подкосились, к горлу подступает тошнота. Хватаюсь за край ветви. Судорожно глотаю ночной воздух. Что это было? Что я только что видел? Оглядываюсь во тьму – но вижу только смутные очертания елей, кустарников, сосен. Все слишком далекое, все рассыпается на части в глазах. Жидкие силуэты, тени – все слилось в одну, еловую гущу. Она навострилась, дышит глубоко, вбирает ветер. Готова втянуть меня вовнутрь...Нет, всему виной эти видения. Пора возвращаться, пока я не сошел с ума окончательно. Но что это? Рядом раздался хруст ветвей, затем снова. Кто-то ступает рядом, сквозь лес. Я затаился, прижимаюсь к дереву. Стараюсь спрятать свое сбивчивое, громкое дыхание. Какое-то время, стояла тишина. Пусть вдалеке мне и мерещился звук шагов, их легко можно было списать на ветер, или игру воображения. Когда тишину разрезал чей-то голос, я припал к земле.

– Черт, мы идем здесь уже битый час! – мужской, но достаточно высокий, писклявый. Точно незнакомый, – Не нашлось у вас другого местечка, господа?

Кто он? О ком говорит? Не уж то это солдаты, двигаются через лес? Я представил на миг ряд черных сапог, что вдавливают в землю траву. Блеск черных, кожаных плащей – что сливаются со тьмой. Их глаза, дикие, волчьи – что рыскают во тьме, будто стая охотничьих псов. Нам не выжить здесь...

Рядом раздается треск ветвей, они следуют соседней тропой. Слышны удары, будто кто-то бьет палкой стволы сосен, сминает заросли крапивы. Они ищут, ищут нас под каждым деревцем. Крепче вжимаюсь в ствол дерева, будто хочу с ним слиться.

– Эх, каналья! Ничего не развидеть в этой темноте! – снова стук, – Всегда, всегда не любил выбираться на природу! Не вижу в этом никакого удовольствия... – удар доносится совсем близко, – Это что, паук там на ветке? Э нет, дальше ступайте без меня!

– Бруно, ты бы не мог помолчать, хоть немного, – второй голос. Гораздо ниже, взрослее, – Уши скоро завянут от твоей болтовни.

– Я же сказал, мне страшно! Я, знаете ли, нормальный человек: меня еще пугает ночной лес! Кто знает, что за живность водится в этих краях...

– Ты уже ее распугал своим криком, не беспокойся, – второй мужчина вздыхает, устало. Солдаты ли они? Внутри закрадываются сомнения.

– Мама... – говорит в нос, чуть не плача, третий.

– Не бойтесь! – вдруг, я слышу звонкий, девичий голос, посреди этой мужской толпы. До боли знакомый, – Эти леса – мои земли! Здесь, меня нарекли королевой темных, страшных эльфов...Ходит молва, они крадут детей по ночам, и подменяют их самозванцами!

Сомнений не остается. Я выглядываю из-за дерева. Они идут напротив, двигаются рассеянными тенями между сосен. Среди различных силуэтов я различаю огненно-рыжую косу.

– Голубка, – позвал я, несмело. И тут же испугался: а если это лишь мираж? Если мне причудился знакомый голосок, и сейчас, меня схватят солдаты? В ужасе делаю шаг назад, но пути назад нет. В темноте меня встречают ее глубокий, янтарный взгляд.

– О боги! – кричит она, – Они меня призвали! Вы слышали, там, в тенях, голос? Это один из представителей зловредного народца, он пришел по ваши души!

– Голубка, это я!

– О, мы с ним уже знакомы – представьте себе! Какими дорогами ночи мы блуждали с тобой? Дух, назови свое имя, заклинаю тебя!

Раздраженно отмахнувшись от колючек шиповника, я вышел на свет. Голубка морщиться, внимательно вглядываясь.

– Твой лик мне кажется знакомым, эльф!

Луна плавно выплыла из облаков, осветив наши лица. Голубка удивленно вскрикнула.

– Ах, я тебя знаю! Ты не дух, и не эльф, ты из моего племени! Ты, Кот!

За ее спиной выросли две знакомые тени. Часовщик с Леди глядят на меня исступленно, но с благодарностью.

– Нашли, – выдыхает Леди.

Незнакомцы собрались рядом, смотрят. Кто тогда эти люди, если не солдаты? Если они на нашей стороне? Взгляд задержался на низком, крупном мужчине – с гладкой поверхностью черепа. Не его шее красовался рисунок, который все не удавалось рассмотреть. Когда лунный луч упал ниже, сердце замерло. Это была стрекоза. Маленькая, крылатая, почти живая. Словно в любой момент могла вспорхнуть, покинув шею мужчины. Он словно уловил в моем взгляде узнавание. Улыбнулся, грозно, но не вызвав страх.

– Ну здравствуй, – его низкий, тяжелый голос будто раздвинул тишину; глухим ударом. Ночь вздрогнула, оставив водные круги, – Ты должно быть, Кот? Много наслышан о тебе.

Я перевожу взгляд на друзей. Голубка, Леди, Часовщик, виновато косятся вниз. Мол «что нам еще оставалось делать?». Но меня интересует не то, сколько обо мне знают незнакомцы. А то, почему они вообще здесь? Ответ приходит изнутри, как образ, что я видел раньше. Прозрачные крылья стрекозы. Проводник. Тревога полоснула сердце. Я уже знал, чем грозит его появление.

Костер собирает путников вместе. Незнакомых, и тех, что давно среди нас. Новые лица отчетливо видны в темноте, выхваченные пламенем. Трое мужчин – трое братьев. Двое как близнецы, схожи друг-на-друга. Лица вытянуты, черты острые, глаза мелкие и глубоко посаженые. Что-то волчье, звериное сквозит в них. Это вызывает беспокойство. Волосы их, рыжее огня, словно у бесов. Они сидят, скалятся, порой хохочут глупо. Старший брат – низок, грубо сложен. Лицо его круглее, череп будто сдавленный, грубый. Он лыс – ни следа рыжий волос, а на щеках не развидеть веснушек. Взгляд его синий, проникновенный – от него холодок стекает по коже, от него будто сдавливает в легких воздух. На братьев он схожий только разрезом глаз – узким, хитрым. Очертанием скул, носом, быть может. Но он другой, совершенно. Это читается сразу. Стрекоза на шее приветливо вздымает крылья – именуя хозяина. Они смотрят, выжидающе, с интересом; пока мы расправляемся с едой. Пара буханок хлеба, сыры, подгнившие овощи и красные, мягкие яблоки показались нам райской пищей. Наконец, устав ждать, Стрекоза заговорил:

– И куда теперь лежит ваш путь?

Взгляд его обращен к Лису. Тот сидит, скрестив руки. В пальцах перебирает корку хлеба.

– Мы отправимся с вами, на север.

Север. Ветер обозначил себя холодным порывом.

– Наш путь никуда не лежит, – улыбается Стрекоза, – Мы следуем только ветру.

Синий, ледяной; и зеленый, сумрачный взгляд слились воедино. Они говорят между собой, а мы не в силах разобрать их слов. Два лидера, столкнулись этой ночью.

– Значит, и он приведет нас в нужное место, – говорит Лис.

– И куда же вы направляетесь? – нетерпеливо спрашивает Стрекоза.

– Каждый – к себе.

– Куда это, «к себе?».

– Будет видно в дороге. Я узнаю эти места.

Стрекоза прыснул.

– И что вас ждет, там?

Лис опускает взгляд. Съедает корку от хлеба.

– Ты не тот, кем хочешь казаться, – говорит Лис.

Ветер усиливается. Стрекоза чуть отодвинулся в сторону. Братья переглядываются.

– Что это значит? – голос Стрекозы срывается.

Лис указывает на шею Стрекозы. Мы следуем взглядом. Там, между бледный ключиц играет золотистым светом крестик. Стрекоза заходится в бешенстве, щеки его заливает жар.

– Я видел Его сам, – никогда бы не подумал, что он способен на такие эмоции. Но пусть лицом он сильный, взрослый мужчина – кажется сердцем совсем как мы, – Он пришел ко мне. Он изменил мою жизнь....

– Ты неправильно Его не понимаешь. Ты неправильно с Ним говоришь.

Стрекоза кажется готов сорваться с места, и Лиса тут же убить. На миг становится страшно. Брат его, что зовут Бруно, косится то на одного, то на другого. Улыбается складка крошками испачканного рта.

– О, это ты зря, дружище. Стрекоза у нас здесь самый просветленный! Ему бы только младших поучать! – он толкнул брата в плечо, – Эй, Тео! Коль подбираешь на пути бродячих ангелов, будь готов, что они больше твоего знают о духовных мирах! Они ведь все-таки ангелы.

Это он про нас? Я обвожу взглядом всех пятерых. Детские, местами косые, местами пухлые лица. У кого-то уши торчат, у кого-то веснушки, нос с горбинкой, или волосы спутанные, отросшие. Ну какие из нас ангелы?

Стрекоза глубоко вздыхает, пытаясь унять гнев.

– О чем ты говоришь, парень?

Глаза Лиса насмешливо сверкают во тьме.

– Рыба – это не Он. Не Иисус.

Стрекоза будто задыхается.

– Не может этого быть, я сам видел: Он ходил там, по воде.

Лис долго смотрит в землю, прежде чем ответить.

– Ты видишь только часть, – слышен треск огня, – Ты видишь только одно отражение.

Я чувствую, будто по коже течет мерзлая вода. Мне не понятен смысл их слов, но я чувствую, это нечто важное.

– Она выбрала тебя, потому что ты готов верить. Потому что не задаешь лишних вопросов. Но ответь на главный: кто Рыба на самом деле?

Стрекоза молчит. Смотрит в ночное небо – будто собирая «отражения».

– Женщина, – говорит он прерывисто, – Она женщина.

Его слова прозвучали слишком...чувственно. Слишком взволнованно. Он боялся что когда произнесет их вслух – она исчезнет. Но сама дрожь в его голосе уже выдала чье-то присутствие. Его звук разошелся кругами в воздухе. Пространство на миг стало зыбким, текучим. В каждом выдохе был слышен шелест воды – он ласково коснулся кожи. Согрел ее. Нежным, почти материнским касанием. Песней, из глубины. Слов было не разобрать, но мы все почувствовали это. Чтобы не нес внутри Стрекоза – Она нас узнала.

– Это только грань, – шепчет Лис, – Их множество.

Стрекоза рассеянно смотрит перед собой. Рукой тянется к крестику. От Лиса не скрылся этот жест.

– Думаю, Он хотел бы спасти Ее.

Стрекоза отмахнулся, зажмурив глаза. Он выглядел как человек – чья картина мира начала сыпаться на части. Но я понял, о ком речь. В тот самый миг я узнал ее и вспомнил о глазах Эйрин, и о нежный руках Эли. Сердце щемит от тоски. Но ласковый шепот воды еще витает в воздухе.

– Это не имеет значения, – говорит Стрекоза. «Взгляд его пуст», —Со мной уже долгое время никто не говорил.

Бруно едва заметно фыркнул.

– Это ни коим образом не связано с твоим образом жизни, – ирония в его голосе пропитана ядом, – Оглянись, друг! Ты – вор! Эх вы, просветленные! Забыл что ли, что гласит смертная заповедь? «Не укради!».

Это откровение вызывает много вопросов. Я не спешу озвучивать ни один из них, ведь воздух уже и так искрится от напряжения. Краем взгляда, я только смотрю на Сапфир. Она красноречиво пожимает плечами.

– Сперва, мы пытались выжить, – отвечает задумчиво Стрекоза, – Позже, я уже не мог остановиться. Я выбрал золото вместо духа, знаю. Но можешь верить, каждую ночь – я помню об этом. Помню, и корю себя, мучаю. В такие ночи я желал бы умереть. Но в первый раз, только в первый. Это было ради вас.

Он поднимает взгляд прямо на Бруно. Что-то внутри этого человека сломано, и уже не может быть исправлено. А худшее, он сам об этом знает. Мне кажется, или он даже смахивает слезу. Быть может, это дым от костра так глаза щиплет? Бруно слегка изменяется в лице. Его исказила ненависть, темная, выжигающая.

– Иди ты к черту. И не смей, не смей более при ком-то порицать себя святым! – голос его сорвался на крик, распугал птиц в кустах. Что между ними происходит? Кого к нам привели? Лис, он должен понимать, на что идет.

– Он не святой, – говорит Лис, – Он почти такой, как мы. Пусть Стрекоза не наделен особой Силой, он может слышать Ее.

На поляне воцарилась тишина. Был слышен только треск бревен в огне.

– Уже нет, – выдыхает он.

Лис сонно прикрывает глаза.

– Ты просто не умеешь слушать.

Что-то в этих словах всколыхнуло пространство. Лес будто склонился ниже. Тени вышли наружу. Лис протяжно вздыхает. Я не понимаю перемены, что только что произошла на глазах. Неужели, она и вправду здесь? Матерь...

– Что же Она говорит тебе? – раздраженно спрашивает Стрекоза.

– Да, хватит ходить вокруг да около, – поддакивает Бруно, – Люди хотят знать правду!

– И ничего кломе плавды, – младший брат грозно выпятил кривой зуб.

Лис отворачивается.

– Ее слова трудно отличить от порыва ветра. От шороха древесной коры, от глубокого молчания деревьев. От дрожи папоротника, от крика птицы. Если она говорит, вы поймете позже. Тогда, может быть уже слишком поздно.

Огонь подался к нему, будто живой, в ожидании ласки.

– Но если вы услышите... – Лис приложил палец к губам. Все затаили дыхание. Вдруг, я понимаю, что тишина в лесу стала слишком не естественной. Не живой...Каждый звук застыл на месте, будто время здесь перестало течь. Ни скрипа сосен, ни порывов ветра. Нет шевеления в кустах, или хруста веток. Огонь затаился. Тишина стала черным, густым полотном, что нависло над головами. Мне показалось, деревья плавно повернули к нам свои лица. Они внимательно наблюдали. Холод прокрался под кожей, – Если вы начали понимать, дороги назад не будет.

Огонь прорезал тишину. Пламя взметнулось ввысь, осыпав нас дождем из искр. Его струи охватили землю, окинув нас жаром. Все выкрикнули, в испуге отдернулись прочь. Но огонь не унимается. Он ходит, бродил кругами как живое существо. Теперь он сам, определяет свой путь. Не в силах отвести взгляд, я прикован к огню. Сердце стучит, как дикий зверь в груди. Что это? Как это? В самом уголке разума я слышу далекий звук. Звука, которого здесь не должно быть. Которому негде взяться. Кто-то катит через лес камень. Тяжелый, громоздкий. Камень движется вперед, проламывая ветви, деревья. Кто это делает? Почему он это делает? Камень оказался теперь совсем близко. Еще миг, и он вырвется на поляну. Еще миг, он раздавит наши тела, и он вдавит нас в землю...Он поворачивается разными гранями, где-то щербатый, где-то обросший мхом. Лица мои друзей исчезают в дымке от костра. Это не лица – это коридор. Каждый из нас – это дверь. Это только одна его часть. И я стоял посреди него, в узкой тропе между сосен. Камень появился из темноты. Разгоняя воздух, он мчался прямо на меня. В его шаге, там, под землей; я услышал чей-то далекий голос. Непрерывный, глубокий шепот. Камень застыл передо мной. Я был на грани смерти.

– Хватит! – я вскочил, цепляюсь в волосы, – Все смотрят на меня. Это только сон. Видение. Я здесь, на поляне, огонь приветливо стелится у ног. Мне только кажется, или я слышу женский смех? Там, в языках пламени, он переливается как рыжие спинки саламандр.

– Хватит, прекрати это! – кричу, гневно. Указываю пальцем на Лиса. Все смотрят на меня с удивлением, будто бы я вдруг сошел с ума. Неужели, они не видели? То, что видел я...Падаю на место. Задыхаюсь, смахиваю слезы. Это повторяется снова. Скоро, я не выдержу.

– То, о чем я говорил, – буднично отвечает Лис, переводит взгляд на Стрекозу, – Когда начнешь, пути назад уже не будет. Так что же ты выберешь, Стрекоза?

Он молчит. Синий взгляд, все равно что лед.

– Я хочу понять, кто вы такие, – говорит он сухо, как-то обессилено.

– Неправильный выбор, – слабо улыбается Лис. Лед, и беспросветный лес столкнулись этой ночью, – Мы – всего лишь Ее отражения.

Эти слова ударили в самое сердце. Что-то внутри неприятно сжалось, будто противясь им. «Отражение». Смутный облик, рассеянный в воде, или пыльной поверхности зеркала. Это слово поджидало меня там, в тени. Оно застало исподтишка, заставило усомниться в реальности. Существую ли я на самом деле?

– Зачем вы здесь? – нетерпеливо подался вперед Стрекоза. «Здесь» – это не поляна, ночной лес или город. Но о чем же он?

– У каждого из нас есть предназначение, – Лис отводит взгляд, копошится пальцами в земле. Он не станет раскрывать всей тайны, – Свое место в мире. Вы те, кто проведет нас сквозь темные дороги, сквозь неизвестные пути. Мы сможем добраться незамеченными. Это твой долг, Стрекоза. Она уже выбрала тебя.

Стрекоза молчал какое-то время, размышляя над сказанным. Для меня слова Лиса звучали как загадки, смысл которых я понимал смутно. Они говорят о Матери как о Духе, не сомневаясь в ее существовании. Только сейчас, впервые, я попытался понять ее. Чье-то незримое присутствие, все время сопровождало нас в лесу. Кто-то жил в моих видениях. В случайных птицах, что преследовали нас на дороге. Кто-то смеялся надо мной в огне, видел в ночи. В черных елях, кривых соснах и дрожащей листве. В беге ручья, сером витке тумана и преддверии грозы. Она жила на страницах старых дневников Эйрин, и в воспоминаниях о Эли, ее печальных глазах. В сухих сводках документов, принадлежавших военным. В давно забытых, детских снах, что остались в темных углах дома. Я обернулся. Она была уже везде. Тишину ночного леса заполнило чье-то молчание. Физически ощутимое, всестороннее – молчание стало зеркалом. Птицы собрались на ветвях, внимательно изучая нас глазами бусинками. Теперь, я узнал их, а они – меня.

– Я сделаю это, – шепчет Стрекоза, почти обреченно, – Проведу вас.

Лис только кивает, будто ничего другого он не ждал. Братья неуверенно переглядываются. Не признают чужого лидера.

– Поведай же нам, друг, – обращается к нему Бруно, – В чем конкретно твоя миссия? А то пока не очень ясно, что-то не вырисовывается в голове...

– Она велела мне уйти в монахи.

Бруно словно перекосило.

– У нас каждый второй уже монах! У нас каждый, ступает одной ногой над землей! Что ни возьмешься, а каждый встречный уже что-то знает! Он, видите ли, изучает библейские апокрифы, пусть пару славных строк; он властитель древней реликвии, святых мощей, купленных у старика на рынке! Он у нас знаком с особой молитвою – которая, верите ли, творит чудеса! Но нет, он вам с нею не поделиться – слишком долго он ее искал, в этих самых апокрифах, да нашел, таки нашел! У нас тут любители поститься по сорок дней в году, в другие они же свиньи. Иконы целуют в позолоте, на храмовый праздник спешат! Вот только – где-то между, на поверхности зыбкая ложь. Внутри – червоточина, вместо светлого сердца. Она в одном презренном слове, в косом взгляде, в зависти соседким благам. В кружке пива, в пошлом, противном смешке, в разговоре за спиной, в разговоре что так старательно перемывает косточки. Вскользь, да видна, совсем немного. Но у каждого из них по грешку, у некоторых – более прочих. Но это совсем ничего, это нам не помеха – мы браво созерцаем две стороны мироздания! Ну а что? В человеке должно быть всего поровну! Среди прочих святош, что только одно желают в себе наблюдать – Бруно для всех, сущий дьявол! Бруно, что каждый пробежав мимо церкви, с дела ли, с краденным в руках. Или после кабака, все было! В церковь забежит, перекреститься бегло. Как умиленный ребенок, в истинном, в страхе праведном. Бруно есть чего бояться – его там, ничего не ждет! Свечечку поставит, поцелует образ, икону. И далее бежит, прочь, прочь от света – в черные ямы, в топи болотные! При чем, осознанно вполне. Не стану я себя возвышать, не простит меня Бог. Но верю, искренне верю я – пусть сердцем зол, ух, зол. Но видите, в чем дело? Я себя не обеляю. Знаю, больше прочих – моя молитва в черном омуте томится, ее какой Ангел Небесный услышит – расплачется, только! Прости меня, Ангел – но таков он я, Бруно! А другим, другим вот что скажу, кто в себе две бездны содержит! Только смыв эту пыль, для глаз чужих, напускную святость. Когда закроется дверь, когда в комнате никого – а тоскливо, хоть вешайся. К кому ты первому пойдешь – к вину, или иконе? М-да, вот вам и ответ! Что истина, что ложно...Все вместе, тоже ничего. Глядите, брат мой, полусвятой – нарушитель смертной заповеди, кровью писанной, жертвой. Скажи, Стрекоза – как это так может статься? Ведь человек праведного толка – на вино, и не посмотрит. Он иконе посвятил всю жизнь. Скажи мне, брат, кто после этого ты?...

Черты лица его вдруг потемнели, оскалились. Страшные тени от огня залегли между складок, тонких морщинок. Вдруг, еще только юноша, он кажется мне гораздо старше. Седым, больным стариком. Он противно сплюнул в землю, презренно. В глазах его горит пламя. Лихое, обманчивое. Может, среди нас уже ни не человек. Я осторожно отодвинулся в сторону.

– Есть разница, Бруно, – устало говорит Стрекоза, – Между человеком павшим, и человек изначально низким.

Каждый нерв на лице младшего брата исказился, сжался в уродливую линию. Он будто затрясся, задыхаясь. Не в силах ничего ответить. Мог только тяжело дышать, и смотреть взглядом, полным ненависти. Как бы мне хотелось, чтобы Бруно сейчас же ушел прочь! Но он и не сдвинулся с места, стерпел обиду.

– Ты прав, – говорит неожиданно Лис, – Я бы не хотел быть святым. Не знаю, чем мое отречение поможет людям. Всем вам...А это все, чего мне бы хотелось.

Бруно вдруг смотрит на Лиса с узнаванием. Не нравится мне это.

– Вот оно! Вот! То, о чем я говорю! Добро это ваше, свет это ваш – не хочет, не требует ни венца святого, или монашеских одежд. Одно желание только – ближнему помочь, да от всей души. Поцелуй в икону – все равно, этими же губами ласкать вино. Храм – это просто крыша, всего лишь твердыня поднебесья. А сердце – горячее, живое! То, что гоняет кровь – и в человека верит, и в силу его Духа! В любовь верит, оно за ней мечиться, кровоточит отчаянно. Сердце – человеку Бог!

Он разгорячился, машет руками. Лис смотрит, долго.

– Никогда не думал об этом раньше.

Я смотрю на Сапфир, что только непонимающее моргает. На Часовщика, что скривился в презрении к Бруно; на Леди, в глазах которой стынет ужас. Голубка сжалась, смотрит недоверчиво. Мне становится чуть спокойнее. Не я один нахожу Бруно чем-то...опасным.

– Надеюсь, что в скором времени, – говорит Лис, – Я стану этим человеком.

Бруно ухмыляется.

– Я в этом ни сколько не сомневаюсь, дружище! Сразу отметил, парень толковый! Пусть чумазый, неопрятный слегка...С кем не бывает? По такому сразу видно – он сердцем прост, на слово доброе не поскупиться и в беде поможет!

– Так будет правильно, но, – Лис смотрит в сторону, взгляд его блуждает между сосен, – Не знаю, имею ли я на это право. Теперь...

Последнее слово он произнес почти задыхаясь. Лицо его так бледно, будто сама смерть блуждает среди деревьев. О чем это он? Какое право? Нет, не может быть...Чтобы снова, он винил себя за ту ночь. Ночь, когда Ханс едва умер. Я поежился, вспомнив о темной, густой луже крови на полу. О перепуганных, бледных лицах. Невидящих, туманных глазах Ханса, что лежал не земле. Все собрались внизу, а я сидел сверх лестницы, прятался за перилами. Как последний трус. Но Лис! Он взял пистолет, он не побоялся совершить выстрел! Как он может себя винить, если сделал это ради нас?

– Время покажет, время рассудит, – убедительно кивает Бруно. Мне становится противно от кривляний. С каждой секундой, он все более мне ненавистен. Лис молчит. Думает о своем.

– Если вы закончили мило беседовать, – говорит Стрекоза, но без тени злости. Взгляд его говорит об усталости, – Ступайте ко сну. Завтра мы покинем этот город на рассвете.

Его слова подействовали на всех. Поднимаемся с места, тушим костер. Каждый вернулся на свой край поляны. Братья исчезли в тенях между деревьями.

Я долго не мог уснуть. Звезды рассеянно мигали в небе, как сигналы, что мне все никак не удавалось считать. Сосны покачивались на ветру, отзываясь тонким скрежетом. Пару раз крикнул филин, и вновь замолчал. Меня мучают слова Лиса, до сих пор. Как это, чтобы мы разделились на части? Мы – одно целое, мы всегда были вместе. Смутные отражения, грани зеркала...Зеркало. Что же это может быть? Ночь сгущалась, пробегала мимо поляны посторонними звуками. Ночь наступила на наши плечи, склонила в сон. Я теряюсь в мутной дымке своих размышлений. Всего лишь грань, отражение. Элемент неразрывной цепочки. Коридора из зеркал. В каждом я то выше, то толще. Каждое лжет. Пока я не нахожу свое. Знание. Элемент изменил мою жизнь – эти новые мысли, чувства. Это пугает. Вдруг, я разозлился на Лиса. За что? За его власть. Хотел вести нас вперед по обрывкам мха на ветвях сосен, путь наш бы лежал на север. Хотел гордо выпятить грудь, кричать, громко заявить свое имя. Теперь я, ваш капитан! Единственный лидер, ваш глашатай. Вы бы опирались только на мое слово, только на мои знания из книг. Но это ложь. Это иллюзия. От чего я стал таким гордым, за что так гневаюсь? Всю жизнь, меня устраивала роль цветка в тени. Но что-то изменилось. Треснули прежние кости, тело мое очнулось ото сна. Так не может быть прежде. Не Лисом, но кем-то я должен стать. Не ребенком, но солдатом. Не человеком – но воином, с копьем в руках. Я бы рвал не части, скалился, я бы жадно впитывал кровь. Разорвана была моя кольчуга, шлем пробит. В груди – острие топора. Но смерть героя, лучше жизни больного, немощного ребенка. Я хочу стать героем. Хочу жизни, крови на губах. Хочу тоже сидеть, рядом с великими, за одним столом. Пройти свое посвящение в рыцари, конец прежней жизни! Да, встану на этот путь – войны, подвига, героя своего! Что бы это не значило. Чего бы не стоило...

Кто-то не спал. Я подвелся с места, оглядываюсь. Голубка сидит у дерева, подобрав юбки. Взгляд рыжеватый, карий – ярко горит во тьме. Сощурившись, пристально следит за тенями, куда ушли братья. Что-то было в ее руках. Палка, и камушек. Глупости! Пусть не спит, Голубка, пусть играет с веточками! Я лег головой на траву. Кутаюсь в край старого одеяла. Ночь стала единым полотном, опустилась ниже, на поляну. И тогда, слышу странный звук. Что-то скребется. Монотонно, беспрерывно. Страх отошел, когда я понимаю. Это всего лишь Голубка, палкой водит об камень! Но нечто еще более ужасное, приходит следом. Воспоминание, где я уже слышал этот звук.

Камень катился сквозь лес. Проламывал деревья. Многогранный, цветной, покрытый землями и мхом. Он проламывал деревья, вдавливал землю. Темный, слишком огромный, чтобы лес мог выстоять. Камень ли вовсе? Что-то гораздо больше, чем я сам. Чем кто-либо из нас. Выше, чернее, в ночь...Заполнило собой все небо. Птицы закричали в кустах, и вновь наступила эта вязкая, густая тишина. В ней не было ни единого звука. Только мое сбитое дыхание. Крепко зажмурив глаза, я молился. Чтобы тот, кто сейчас стоял позади, среди деревьев, не раскрывал мне своего лица. Я был уверен, что не смогу выдержать этой силы. Пусть она была моей собственной.

Матерь.