Черный Круг

Акт Четвертый

«Солнце зашло. Небо и море стали неразличимы».
Волны. Вирджиния Вульф.

Сапфир

Это был тихий вечер. Так могло показаться сперва; но в нашем дома тишина – редкий гость. Она предвестница лиха; в своем сутане она приносит горе. Это затишье перед бурей. Шелест далекого паруса; что предвещает нам конец.

Солнце давно растаяло за окном; и косые, ржавые тени сползали по стенам. Как когти химеры; как кипящий огонь. Кто перелил его золотой свет в дом, кто намерился сварить в бурлящих водах вечера? Чей ветер так бьет об окна; стучится к нам, попасть бы внутрь, нас украсть.

Как щемит сердце в этот миг! Мы с Котом замерли от испуга: посреди темного коридора. Оба уверены; мы слышали страшный крик! Кого-то резали; кого-то били там внизу. Но что же это; что случилось там; внизу. Мы с Котом знаем; там боль, там несчастье. Воздух налился тяжестью. Воздух проседает от нетерпения. Что случилось там? Что-то глубокое; как колодец; темное, как ночь. Неужели там случилась смерть?

Кот стоит в углу. Дрожат его колени. Опирается о стенку; сложив руки. Кажется, он молится. Он вдруг вспомнил каково это, молится. Но стынут ржавые тени. Полыхают в воздухе искры; что же, ну что же? Я бросилась вниз, по лестнице. Я не Кот. Я не могу столько ждать! Пусть эта сила убьет и меня тоже; но дайте мне не нее только поглядеть...Кто ворвался в дом? Кто, своим криком напугал птиц в саду? От чего дрожит Кот так испуганно, кусая свой большой палец; как ребенок.

Может; это грабители? Или кровожадные убийцы? Люди с Востока; как говорил Ханс.

Я сбегаю вниз по ступеням. Мои ноги отбивают вновь, один и тот же ритм. Две ступени бегом; третью я перепрыгну, я снесусь кубарем вниз...Спускаюсь в глубокую; водную тишину первого этажа. Так темно; и лампы не горят. Солнце зацепилось за край шторы, и навсегда погасло в лесу. И я уже не дома, бегу по ступеням. Я спустилась в пасть великана; или в склеп мертвецов. Они уже проснулись; все восстали из своих могил.

Я слышу в темноте шум; это они бродят, они скитаются кругом. Звон кастрюль, стук их лап, шорох по паркету. Это все делают они, страшные тени!

Но что это вдруг? Зажегся свет. Газовый отблеск осветил прижожую. Караул! Они ведь все здесь! Косматые, помятые, запыхавшиеся. Глаза по пять копеек! Все в ужасе; в страхе. В нашем доме переполох! Что же случилось?

Все замерли на своих позициях; как по приказу. Как пятерня оловянных солдатиков, разбросанных на ковре. Лис стоял у двери, в конце комнаты. Он был знатно испуган; больше прочих. Никогда я не видела этих зеленых, волшебных глаза в таком странном блеске...Словно он был помешанный. В руках Лис держал пистолет; и эта деталь, такая значительная деталь, даже не сразу бросилась в глаза! Так сильно мне был чужд его облик в ту минуту, так сильно испугал!

За спиной у Лиса примостилась Голубка. Стоит, то ли икает, то ли плачет. По глазам щедрые струи слез. Она прячется за ним; вся побелела от ужаса.

У сквозной двери замер Часовщик. С книгой под боком, все как подобает. Он смотрит как-то неуверенно; но боится не сильно. Видно, все происходящее скорее вызывает у него отвращение, чем страх.

С другого конца комнаты, возле входа на кухню, стоит Леди. Спряталась за дверью; смотрит пытливо.

Фрау Агата вместе с Эйрин; как раз сбежали по лестнице следом за мной. Кота не видать; наверное, прячется где-то наверху, в своей комнате. Нет, Коту здесь быть явно не стоит.

Все наши взгляды прикованы к одному только человеку. Который в этот самый миг; пока мы все глядим на него, разинув рты; лежит на полу. Багряная лужа крови растеклась по полу; окрасив белый ковер. Он лежит, лицом к верху, судорожно глотая воздух. Его взгляд утопает; он мутнеет с каждой секундой. Все смотрит на люстры на потолке; я тоже смотрю, и вижу как ночной мотылек бьется под стеклом, обжигая крылья.

Этот человек; это Ханс. Я нахожу себя в крике; в слезах. Вдруг падая на ступени. Но что же это? Как такое может быть?

Лис пошатнулся. Опустил пистолет. Он как бы и безумен; с виду, но и вполне себе спокоен. Даже, кажется, он очень доволен собой. Я замечаю на нем странную, новую улыбку. Почти животный, зубастый оскал. И мне это не нравится. Очень не нравится...

Я плачу; обнимая колени. Мне вдруг кажется, что-то внутри надорвалось. Он же не может умереть? Почему, после всего что он сделал, с Эли, я так не хочу, чтобы он умер?

Вид Лиса говорит об обратном. Он говорит: «Ханс должен умереть».

Эйрин сбегает вниз, обогнув меня. Она бросается прямо к Лису. Ее взгляд потерян, она кажется такой маленькой, такой беспомощной в тот миг. А ведь еще очень молода; не так старше нас. И такое горе; такое несчастье на ее глазах!

Мне так ее жаль. Мне так жаль всех нас; сейчас. Ханс умрет. И это будет на наших плечах. Всю жизнь мы будем тянуть это якорь; он будет следовать за нами как призрак. Я уже слышу его трепет; как вздыхает ночной ветер и колышет деревья. В нем могильное дыхание; в нем белый, лунный свет дрожит над лесом. Ханс; только это имя, одно лишь имя...

Фрау Агата прервала мои рыдания. Она кинула мне в лицо мокрой тряпкой.

– Хватит реветь. Начинай вытирать кровь, - это же дело она поручила и Леди.

Мы упали на пол; пытаясь вымочить кровь с одежды Ханса, пока Агата осматривала рану. Тряпка мгновенно впитывала кровь, становилась красной. А новые потоки крови, с хлюпанием. струились вниз

– Мерзость! Какая же мерзость! – сквозь слезы кричу я; но продолжаю делать.

– Молчи, - отрезала Агата. Оторвав кусок ткани, она перевязала рану в области плеча. Ее лицо было таким белым; таким стянутым в одну линию. Казалось; она сама на грани обморока.

Мы с Леди переглядываемся. На ее испуганном, круглом личике; я читаю то же послание, что хочу ей поскорее передать. Одним лишь взглядом; подмигнув.

«Если бежать, то сейчас!».

Леди все верно считывает. Она умна; если дать ей время подумать! Пока в доме все вверх тормашками, надо бежать. Уносить отсюда ноги! Но кажется, уже может быть поздно...

– Эйрин; позвони на базу. Пусть вышлют военных, и врача, - приказывает Агата. Все в Леди померкло. Наш триумф угас; план обречен. Сейчас приедут военные, и всем наступит конец!

А что же с Лисом? Его убьют, посадят за решетку? Что будет с нашим Лисом?

Эйрин увела его на кухню. Голубка неотрывно следовала за ним; все время плача.

– Это я...Это я во всем виновата! Не наказывайте его! – протяжно стонала она за дверью. Что это еще такое? Как это, виновата?

Но думать некогда. Задействовав Часовщика, фрау Агата перетянула Ханса в гостинную. Его бездыханное (как показалось) тело уложили на диван. Кровь еще сочилась сквозь бинты; огорошив и ковер, и подушки. Лицо его было белым; как у мертвеца.

Агата села рядом, устало вытирая лоб. Ее волосы были под сеточкой; одета в купальный халат. Фрау Агата, наверное, уже готовилась ко сну, когда раздался выстрел. Страшно представить, что она должна была подумать! Такое ей не вычитать даже в своих детективах...

Мы столпились рядом. Я, Леди, Часовщик. Мы все так взвинчены, так дрожим. Как бы не разболелись наши нервы; от таких сцен. Кажется, мои уже на пределе! Я сама; как обугленный провод. Малейший шорох, шелест, сдвиг; случится короткое замыкание! Господи, если ты есть, помоги нам пережить эту ночь! Я сжимаю руки в кулачки; и по-настоящему начинаю молиться.

– Отче Наш, Ежели Еси на Небесах... - меня прерывает Леди, громко стукнув по спине.

– Замолчи! Не видишь; нам и так плохо! – шипит она сквозь зубы.

– Бога нет, - потрудился вставить Часовщик. Куда ж нам; без его лепты!

Но мне плевать на этих двоих; несносных влюбленных. Рядом с нами умирает человек; а они даже в лице не изменились!

– Да славится Имя Твое, да пребудет Воля Твоя. – я шепчу себе под нос; зажмурив глаза. Этой молитвы меня научила прошлая гувернантка, Эли. Она сказала читать ее; когда мне будет страшно...

Мне страшно, Эли. А тебе; было страшно, когда Ханс убил тебя? Но вот, и он умирает. Тебе бы этого хотелось?..

– Как на Небе, так и на Земле, - щеки обожгли слезы. Нет, это несправедливо. Пусть он и убийца; я не хочу, чтобы Ханс умирал. Не хочу; чтобы Лис стал убийцей.

Ханс лежит, совсем неподвижно. Иногда только тяжко вздыхает. Мне его жаль! Под кровавыми бинтам; оголеный торс. Никогда бы ни подумала, что он такой слабый; такой хиленький. Все ребра можно по пальцам пересчитать; бледная кожа еле покрывает кости. На всем теле; царапины, синяки и шрамы. Словно его всю жизнь кто-то бил! Но кто бы посмел? Но больше всего пугает ни худоба, и не старые раны. А эти черные рисунки на его руках; словно въевшиеся плотно в кожу. Иностранные буквы, закорючки и символы; похожие на иероглифы. Не иначе; как тайный шифр. Послание. А у самого плеча; где была эта чудовищная рана; была нарисована черным морда зверя. Похожая на вольчю; длинная. И ужасно зубастая. Казалось; зверь распахнул свою пасть чтобы сцапать кого-то с потрохами. Вот это воображение, у этого Ханса! Какие страшные рисунки; и зачем их наносить на свое тело?

Наверно, чтобы кого-то запугать.

Осторожно, минуя усталую Агату; я на самих цыпочках приблизилась к больному. Лицо потеряло цвет; волосы сбились комком. Не такой уж он и симпатичный, в эту минуту. Как я могла его любить? Как мы все могли?

И все же; пусть он чудовище; а жаль его. Самим краем пальцев я касаюсь его руки. Там, где нарисована волчья морда. Он ведь тоже зверь. Сам не знает; зачем кусает. Такова природа!

Я легонько провожу пальцем по рисунку. Осторожно, чтобы не задеть бинты; не испачкаться в пятнах крови. Вот; его шерсть... Язык; длинный, тоненький. Его зубы; каждый клык можно пересчитать! Такой красивый; такой талантливой рукой написанный это был рисунок. Что-то в нем очень тянет к себе; что-то не дает покоя.

Агата смотрит на мои злодеяния, и молчит. Кажется; все мои движения причиняют ей невыносимую боль. Она злится на меня. Но ничего не говорит. Пусть играет, мол, все равно его уже не спасти!

Стоило мне только посмотреть на Агату; отвлечься от волка, как происходит нечто страшное! Ханс; вдруг словно оживший, схватил меня за руку. Пальцы его больно впились в запястье; словно он хотел его вырвать! Я только пискнула от боли.

Глаза его на миг открылись. Застеленные мутной пеленой; но такие же серые; как луны. Он был сам напуган. Или ему было больно. Ханс не мог говорить; он был слишком слаб. Только жадно втянул весь воздух; будто пытаясь его у нас украсть. И еще раз...Судорожно; болезненно задыхаясь. Это было ужасно, так некрасиво! Я сделала шаг назад, а он все держал меня.

– Ханс! – фрау Агата бросилась к нему; схватилась за лицо. Она была такой напуганной; что я вдруг поняла: да, она и его любит. Как и всех нас, он ей тоже как сын!

Боже, что же она наверно испытывала в этот миг! Когда он лежал; задыхаясь. Все тело его била сильная, такая сильная дрожь! Настоящие конвульсии! А он мог лишь лежать; потерянно глядя по сторонам, дыша через силу. Но когда он заметил меня; словно обнаружив только, что держит за руку; в его лице произошла перемена.

Все черты в миг исказились от гнева. Гнева звериного; жадного. Он хотел впиться мне зубами в шею. Хотел вырвать изнутри сердце. Разбить вдребезги все кости. Он хотел съесть меня.

Я упала вниз, без сил. Будто бы волчая пасть сомкнулась вокруг руки, никак иначе. Чьи-то зубы вгрызаются мне в плоть; не пальцы. Что-то вытягивает изнутри меня кровь; всю мою жизнь. И это больно, так больно. В глазах все померкло, залило белым светом. Он схватил меня, и держит; и не выпустит никогда!

Разве Ханс, это человек? Разве кто-то одним только касанием руки, может причинить столько боли?..

– Ханс, отпусти ее! Ты слышишь меня? – кричит испуганная Агата; вцепилась ему в плечи. И трясет, трясет...Но он в беспамятстве. Его взгляд поблек; исчез за завесой тумана. Губы шевелятся; будто он что-то говорит, еле слышно. Он умрет! Пусть Ханс умрет сейчас; чтобы это закончилось! Я беру слова назад! Я не люблю его, ни капли больше!

Он выпустил мою руку в тот же миг. Плача; я свернулась на полу. Цела ли моя рука? Смотреть не хочу; а вдруг там осталось только мясо? Только кровавые обрубки...Как это ужасно; какой он больной! Я лежу; лицо спрятала и плачу. Вот-вот, и я умру от боли...

Еще одна белая вспышка озарила комнату. Нет, это не мой предсмертный луч; в далекой пропасти; это гроза сорвалась над домом. Оглушительный раскат; затем еще один. Белые молнии, игривые кошки пробежались вдоль неба. Раскололи его своими хвостами. Я слышу; как струится воздух от напряжения. Белый свет; в прорези ночи, погас. На стекла осыпаются капли дождя, в оконных ставнях пронзительно взывает ветер. Как брошенный на улице пес.

Я жива. Я еще дышу; все внутри закипает; словно меня обжег осколок молний, словно частица грома воскресила мое сердце. Гляжу на руку; вся побелела, как сама кость. Кругом синие отпечатки; плотно въелись в кожу. До крови; до почернелых вен и точек...Гадость! И это на моей-то коже!

Леди с Часовщиком стоят в двери, мрачные. Сплелись; как сиамские близнецы. Вжались в друг-друга от страха.

– Ханс, - фрау Агата уложила Ханса обратно в постель. Тот вновь закрыл глаза; уснул своим обмороком. Поскорее бы!

Агата печально вздыхает; глядя на окна. Ливень царит теперь на улице.

– Плохо, что дождь, - тихо сказала она, - Солдатам дольше добираться...По лесам, по этой грязи.

Она тревожно взглянула на Ханса.

– Умрет ли?

Я вытерла слезы.

– Пусть умрет! – плача, говорю я, - Он чудовище!

Агата пусто смотрит на меня.

– Все вы, чудовища. Один до единого.

Мне нечего ей ответить; лишь рот открыла глупо. Но распахнулась дверь. На пороге застыла Эйрин. Она обнимала Голубку и Лиса; с разных сторон.

– Ты им позвонила, Эйрин? – взволнованно спросила Агата.

Эрйин улыбнулась, отрицательно покачав головой.

– Они не приедут, Агата.

Фрау Агата вскочила со своего кресла.

– Как это понимать!? Не приедут?

– Агата, послушай, - Эйрин крепко прижимала к себе детей. Лис выглядел слегка растерянным; словно все еще не понимал; что произошло. Голубка ласково обнимала Эйрин; словно она была единственным существом; что могло защитить ее в этом доме.

Так ли это, Голубка? Эйрин на нашей стороне?..Щурюсь, подозрительно. Протираю больную руку.

– Ты помнишь, что стало с Эли, когда она хотела уйти? – спросила Эйрин. Мы все вздрогнули; затаив дыхание. Что же это будет?

Агата помрачнела, словно тучка.

– Откуда тебе знать! Тебя там даже не было! – вскричала она.

– Думаешь; я бы не догадалась? Думаешь; поверила, что вы могли так легко отпустить ее от себя? – Эйрин крепче сжала Голубку в руках, - Он убийца, Агата. Хватит его покрывать!

– Ты ничего не знаешь, - Агата словно растерялась на миг, - Не знаешь...Она была опасна. Умалишенная, что знает слишком много.

– Поэтому он так поступил? Я видела его это дерево, - не знаю, о чем они говорят. Но слово «дерево» Эйрин сказала с таким трепетом; будто это великая тайна.

– Что значит, его «дерево»? – даже Агата на была посвящена, это странно.

– На нем надпись, - голос Эйрин на миг вздрогнул, будто это деревце причиняло ей сильную боль, - «Здесь лежит Эли».

В комнате воцарилась тишина. Я ойкнула; закрыв лицо руками. Каждый догадался, что это может значить. Здесь лежит Эли...

Похоронена в колючих ветках; спрятана в дупле дерева. Она лежит там уже год; и дерево успело сменить листья. Кукушка свила гнездо прямо над Эли; велев ей приглядывать за своими птенцами. Старый дятел разбудит Эли своим стуком; а полчище ворон накроют саванной. Эли будет спать; и ничто не пробудит ее от вечного сна.

Я испуганно спрятала в своих ладонях; и в темноте перед глазами пролетели зеленые светлячки. Глаза. Мне вспомнилось; как Лис долгими часами просиживал на своих любимых деревьях. Как он исчезал в лесу; целыми днями. Но всегда находил дорогу домой. Он знал это дерево? Сидел ли подле него; вместе с ней? Он ходит теми же тропами, что и Ханс. Он тоже любит деревья. Они как живые; для них обоих. Как друзья, с которыми гулять веселее, чем с живыми.

Агата упала назад в кресло. Она как бы сгорбилась; сжалилась вся. Лицо ее было темным, каким-то желтым. Очень старым и, очень уродливым в тот миг.

– Он зверь, - тихо прошептала она. Как матерь сына; который уж очень ее разочаровал.

– Он зверь, - согласилась я, тоже шепотом.

– Агата, эта кровь и на твоих руках, - сказала Эрйин

Фрау Агата удивленно посмотрела на нее; словно только что поняла нечто очень важное. То, о чем не думала раньше. Может, не хотела.

– На моих...Но как же!

– Позволь им уйти, Агата.

Голубка высунулась из-за спины Эйрин.

– Позвольте нам, Агата!

Лис молчал. Будто; ему уже не было дела. До побега, и до всех нас. Я пытаюсь не думать, когда смотрю на него, про тот пистолет. Это должно быть какая-то ошибка. Не может, чтобы Лис надумал убить Ханса! В одиночку...

Кто-то его надоумил! Смотрю на Голубку; но она прячется, трусиха!

– Уйти? Вам? – Агата сощурила взгляд, - И что же ты будешь делать с ними, Эйрин? В одиночку, с шестью детьми?

– У меня есть друг. Среди них, среди солдат. Он нам поможет.

Агата пырснула со смеху.

– Но ведь они не обычные дети, Эйрин! Их место здесь; и нигде больше! Мир не примет их.

Почему же вдруг, не примет? Зачем Агата говорит такие обидные слова?

– А чем лучше здесь? Ты не видишь, что происходит вокруг тебя, Агата? Не видишь, что стало с Эли? Как чуть не убили Сапфир?

То-то же!

Агата вновь опустилась в кресло. Ее лицо говорило; что весь этот разговор причиняет ей страдания. Она мучилась, явно мучилась. Позволить им уйти, или нет?..

– Прошу вас, Агата! – жалостливо начала я, - Мы уйдем; и больше никогда вас не потревожим! Мы с Голубкой больше не будем вам надоедать своими рассказами; а Лис убегать в лес! Никаких больше постоянных этих болезней Кота; и капризов Леди! А Часовщик не будет вечно хмуриться, и препираться с вами! Прошу, дайте нам уйти.

Агата вытерла щеки. Неужели это слезы, блестят так предательски в ее глазах?

– Не плачьте, Агата, - я бросилась к ней в ноги, - Только не плачьте из-за нас, молю вас! Мы того не стоим, мы звери, как вы и сказали!

– Сплюнь, - она дала мне затрещину, но слегонца, - Забудь мои слова, девочка.

– Прошу вас...

Фрау Агата перекрестила меня, как это часто делала Эли.

– Ступайте с Богом. Только будьте осторожны.

Своими заплаканными глазами она обращалась ко всем в комнате.

– Эйрин, надеюсь, ты знаешь что делаешь, - скала она тише. Сурово.

К тому моменту; все они уже столпились вокруг младшей гувернантки. И Леди, и Часовщик; и даже Кот, что все время слушал нас с лестницы. Трусишка!.

–Я спасаю их, Агата.

– Благослови тебя Бог, девочка.

А Ханс все спал. На миг мне показалось; он уже не проснется. Это было бы правильно. Это было бы безопасно, для всех нас. Но он еще дышал; а на его руке замер черный лик. Волка.

Пусть он был нарисован, но мне кажется, он смотрел на меня пристально, своими желтыми глазищами. Как чучело; как морда убитого зверя! Пристально; как убийца смотрит на свою жертву. Мурашки по коже; от этой мысли...

Я подошла ближе к Эйрин; и крепко обняла ее. Но все плохое закончилось. Ведь так?

Лис

Ханс умрет. Я знаю это точно. Он передаст мне свой крест, самому тащить его не под силу. Но что же это такое? За что я его убил? Почему держал в руке пистолет, его подарок, от чего нажал на курок? Где я взял столько смелости, столько духу, чтобы убить родного брата? Это было достаточно легко, как оказалось позже.

На занятих; когда меня заставляли забирать все эти невинные жизни, я боялся. Что, если мне захочется чего-то большего? Более сытного, более плотного. Если я заберу кого-то из них...Из детей. Но я захотел только одной, вполне определенной жизни. Брата.

Это было честно. Это было справедливо. Он причинил им всем столько страдания. Он заставил нас жить в страхе...Или только меня?

Но Голубка пришла ко мне; ее пухлое, румяное лицо, залитое слезами. Руки дрожат неистово. Она была будто не в себе. Исчез ее радостный смех, что прежде так раздражал меня. «Спаси меня, Лис, забери это...То, что он сделал» - просила она жалостливо. Она расстегнула верхние пуговки платья. Сдвинула в сторону краешек воротника, оголив ключицы. Меня едва не стошнило от этого зрелища. На шее, на плечах, над грудями; синие следы от чужих пальцев. Гематомы: фиолетово-желтых цветов. Они проседали глубоко в коже, до самого мяса. Словно и не человеческая рука это сотворила; но крепкие челюсти животного, его массивные зубы. Голубка дрожала от боли, плотно зажмурив глаза. Слеза капнула со щеки, пробежалась по ранам одинокой струей. «Забери это, пожалуйста. Пусть я буду чистой, снова».

Я не смог бы; так просто. Ханс заслужил наказания за свое зло. Он заслужил смерти. Тихой, осторожной. Что ждала его внизу, в темных стенах прихожей. Он едва ли мог заметить нас, притаившихся в тени. А мне было его видно, несказанно хорошо. Как на ладони; как юного, невинного птенца. Во тьма сверкнули эти серые, туманные глаза. Лунный свет. Лунный пес. Я ждал прихода ночи, чтобы она скрыла мои деяния. Смыла всю кровь, что я намеревался пролить в этом доме. Но не стерпел; какой-то щекотливый нерв мне мигом приказал; «Сейчас. Это должно случиться сейчас». Как я мог его упустить? Когда он стоял там; на лестнице, как облупленный. В нем мое сердце. Такое черное, глубокое как колодец. Это сердце – бездна. Поэтому оно было мне так неприятно. Поэтому хотелось его стереть, раздавить, украсть побыстрей...Только бы он не мучал меня своим присутствием, Ханс. Каждый его вдох сотрясает воздух, надломив его. Каждый его шаг, причиняет боль самой земле. Как я мог не желать, чтобы это закончилось? Как мог не хотеть его смерти; ведь он был таким же, как я. Ущербным, злобным, диким существом; несущий смерть, ко всему, к чему прикоснется.

Но Эйрин, когда увела меня, больного от шока, в сторону. Когда посадила на стул, спрятав на кухне от чужих глаз. Когда дала горькую микстуру; из зеленых трав и почек; чтобы я был спокоен, она меня заверила: «Ты не виноват.» Она прикладывала мокрые тряпки к лицу, чтобы остудить мой жар, она все твердила: «Ты не в чем не виноват». Таким нежным, таким заклинающим был ее голос в тот миг, что я не смог бы ей перечить. А глядя в ее синие, лучистые глаза; я должен был верить, что моей вины в том нет. Я был всего лишь ребенком, рядом с Эйрин. Который не мог знать точно, что правильно. Не смог бы разделить природу мира на добро и зло. Все было одним в тот, все было безразлично.

Эйрин спустилась на пол; чтобы вытереть мне ноги от садовой грязи. Все время нежная, блаженная улыбка не сходила с ее уст. Словно ей была доверена тайна. Лишь одна она берегла эту тайну, лишь она могла поведать мне ее вскоре. Об этом говорил пасмурный, туманный свет ее глаз. «Мне все известно о тебе. О вас», звенел внутри ее сладкий голос. Пусть это было бы так; пусть есть нечто высшие, чем мы сами. Оно имеет на нас свой хитрый план, и уже вверило его Эйрин. Пусть так...

Голубка, сидя рядом на стуле, все время хныкала. Рыжая коса растрепалась во все стороны; детское, круглое лицо распухло от слез. Она сидела, обняв свои многочисленные юбки и горько плакала. Погас румянец, и игривый огонь янтарных глаз. Все ее существо завлекла пелена смуты.

– Это я во всем виновата, - не переставала она ни на миг, - Это все я! Меня судить надо! Подстрекатель хуже убийцы... – затем она поднимала на меня свои печальные глаза, цвета размокшей грушевой зелени, в карих кругах, - Как мне тебя жалко! – и снова плакать, навзрыд.

– Никто не виноват, - продолжала свою песнь Эйрин, - Никто из вас.

Всем сердцем, мне хотелось бы ей поверить. Позволит ей решать мою судьбу. Убийца или благодетель? Пусть Эйрин ответит мне на этот вопрос.

Но Ханс спал, когда мы зашли в гостиную. И когда разбитая горем Агата, позволила нам уйти. Ханс спит; словно ничто не потревожит его покой. Только бы он длился вечность, только бы он не открыл своих глаз; не нашел меня в комнате, у двери. Чтобы он сделал со мной? Молю, только бы он спал...

Но все кончено. Эйрин заберет нас со школы; на то было разрешение самой Агаты. Мы оставили ее разбитую горем в гостиной, сидеть подле Ханса. Гадать; умрет ли он этой ночью? Эйрин отослала всех наверх, велела взять только необходимое. Откуда ж им знать, что в мире за пределами школы, необходимо?

Я выхожу на крыльцо. Со ступеней открывается вид на всю лужайку. Небо застлано грозовыми тучами, дождь льет непроходимой стеной. Колышутся со скрипом ветви старых деревьев; что взяли в кольцо всю лужайку. Ночь, бурлящим потоком, грозою, дикой кошкой восстала над лесом. Она провожает нас в путь. Прощается природа у дома. Я вижу это место в последний раз; если верить чутью. Верить Эйрин, которая взяла на себя роль нашей спасительницы. Не много ли ей, одной? И почему она так добра, когда на то нет причин? Может, это все лихой умысел, проверка? Или ей можно доверять? Мне бы этого хотелось. Знать, что есть кто-то взрослый, хороший; на кого можно положиться. Мне не прийдется делать все самому, вести этих детей за собой. Справился ли бы, будь на мне эта ноша? Пятеро глупых, умалишенных дикарей; косых и хромых; наделенных силой, что больше их в сотни раз. Пусть будет Эйрин, спасение, снизошедшее так внезапно, и так к месту на нас. Я хочу ей верить; хочу, чтобы она спасла нас всех. И не хочу быть виноватым. Лучше быть просто ребенком в ее глазах, а не убийцей.

Убийцей собственного брата.

Дверь распахнулась, и на лужайку рядом высыпалась наша компания. Эйрин; и пятеро. В дождевых плащах, у каждого по сумке. Агата вышла следом. В ее руке был лишь один фонарь, чтобы осветить нашу дорогу. Или своим терпким светом выхватить наши лица; запомнить их всех до единого. Помутневшие от времени, птичьи глаза Агаты были спрятаны под стеклами очков. Дождевые капли и тени стекали по устланному морщинами лицу, прячась в его темных углах и изгибах линий. На лице старой гувернантки застыла маска, что вот-вот грозилась надломиться. Под сухим, желтым лицом; стянутым воедино, сквозила боль. Невыносимая боль разлуки. Ведь она вырастила каждого из нас, почти как родная мать. Суровая, с железным сердцем; но мать.

Она вытерла одну беглую слезу рукавом, повернув фонарь в сторону ворот. Блеклый, оранжевый луч выхватил край лужайки пятном.

– Ступайте же скорее. Не рвите мне сердце, - тихо проговорила она, тая внутри болезненный надрыв, - Поспешите...

Одетые в дождевые плащи, как в темные сутаны; наша горстка бросилась сквозь лужайку. Ноги утопали в грязи, путались в мокрых травах. Ветер силился сбить нас с пути, придавить намертво к этой земле. Все наливается дождем, в воздухе пахнет дымом от гроз. Где-то вдалеке; зашелся лесной пожар, маленький; как искра света.

Сапфир одна, остановилась у порога прощаться с Агатой. Но та скорее отогнала ее прочь, сердито махнув рукой. Она уже была не в силах себя сдержать. Тонкая, старческая рука приподняла фонарь. В его желтом отблеске, сквозь дождь, я видел, как плачет эта женщина. Она прощается с нами навсегда, а мы спешим прочь, спрятаться поскорей в лесной мгле. В доме горит свет от ламп, на кухне стынет еда, теплится постель в наших комнатах. И лужайка у дома, и березы, головастики в лужах, желтые цветы и стрекоза; наши уроки, наши прогулки вдоль камней; стол, где сидели вместе за обедом; сервант, где у каждого своя чашка. И книги, и музыка, и танцы. Все забудется как младенческий сон; стоит только перешагнуть врата прежнего дома. Стоит только нам уйти в далекое плавание, во внешний мир. Мы сможем жить иначе, свобода ярким лучом осветит наши жизни; она укажет правильный путь.

Все эти детские, поэзией исполненые грезы; как бурлящие волны настигают меня разом. Когда мы пробираемся сквозь дождь, всей ордой, через деревья и луг. Когда как воры, темной грозовой ночью шкребемся к воротам. Как бы никого не разбудить, из спящий слуг, не создать переполох. Но этого не будет; никто не уличит в обмане, не раскроет побега. Потому что с нами Эйрин; вздымаются полы черного пальто впереди. Она должна провести нас и защитить, от всей опасности, что таит в себе наружный мир.

Я смотрю на заворошенные дождем и грязью лица товарищей. Вон, Сапфир, пробирается сквозь колючие плети, еле дыша. Тернии больно впиваются в руки, рвут складки дождевика. Но она и не думает остановиться, видя путь только перед собой. Леди, мрачная как туча, плывет рядом с Часовщиком; а он внимательно раздвигает ветви перед ней, чтобы ни одна не зацепила. Кот трусится от холода, закутался плотнее в плащ, и все бежит рядом с Эйрин. Голубка, поникшая, бледная; идет рядом с ними. А не испортил ли я им всем, эти короткие, детские жизни?

Вот мы и добрались к старым вратам, что уже наполовину проглотит дикий плющ. Эйрин достала связку ключей; в темноте наклонилась чтобы отомкнуть старую калитку. Сам я сбегал так ни раз, да и она, наверно тоже. Но что же Эйрин знает о мире, за пределами леса? Неужели там и вправду, есть нечто живое?

Калитка поддается со скрипом; словно со старческим кашлем. Все они по очереди исчезают в темной двери, в лесной прорези. Словно каждого поочередно проглотила темнота.

Я замер; с ужасом обернувшись на наш прежний дом. Он стоял темный, и пустой; как сраженный исполин, или побежденное чудовище. Темные, поросшие дикими лозами стены, скрывали от посторонних глаз то, что происходило все эти годы внутри. Дом смотрел своими блеклыми глазами-окнами, узкими полосами света. Все, что было в нем такого нежного, детского и смиренного; таяло на глазах. Не успели мы уйти, как школа отреклась от нас. Ее худшие ученики; непослушные дети. Беглецы.

А если это сделал я, своими руками? Перечеркнул им детство, оставив кровавую кляксу на родильном гнезде? В тот самый миг, когда нажал на курок. Ведь Ханс, раненый, спал внутри. Он мог умереть этой ночью; и это будет на моей совести. Чужая кровь. Кровь родного брата. А они, они все это видели, воочию. Нет, если Ханс умрет, я буду даже хуже, чем он. Братоубийца...Самая ценная жизнь, которую я заберу. И как они посмотрят на меня тогда; буду ли я все еще тем же Лисом? Смешным, таким родным им чудаком? Боже, прошу; не забирай от меня это. Делай все, но пусть я буду все тем же Лисом; Лисом для них всех...

– Лис, - сквозь пелену дождя раздался голос Эйрин. Все уже ушли, сквозь двери калитки. Остался только я, - Почему ты не идешь?

Я посмотрел на Эйрин, затем снова на дом. Внутри меня зарождалось, постепенно твердея решение.

– Я не могу, Эйрин. После того что я сделал, не могу...

Она подошла ко мне ближе. Ее шаги беззвучны в лесной тиши. Темноволосая, в длинных одеждах. Лицо, умытое дождем, бледнеет как свет далеких звезд. Эйрин, мягкий свет синих глаз, нежная рука. Она сама лесная фея, не иначе.

– Он простит тебя.

– А если нет? – голос вздрогнул, невольно. Какая это страшная, какая подлая мысль.

– Тогда, ты все еще можешь верить. В его прощение.

Верить. Какое это необходимое слово, «верить».

Я делаю шаг, сквозь калитку. Пусть эта новая мгла поглотит всех нас, без разбору.

Вдруг, из лесной чащи, раздался рев. Словно дикого, нелюдимого зверя. Но это шум механического чудища, черного кузова на дороге. Нас разом заслепил яркий, белый свет. Про такой говорят, что он виден перед самой смертью.

Сквозь дождевые разводы; нас ослепили двое из его лучей. Фары кузова. Мы стояли, прижавшись друг-к-другу. Может, это наш последний раз. Когда мы стоим, собравшись вместе. Дождь заливает лобовое стекло. Не разобрать, кто находится за рулем.

Из кабины вышел солдат. Мы уже видели его и ранее, когда он приезжал с наставниками. Одетый в длинное, черное пальто. Высокий и тощий; черты его лица напоминали странным образом птичьи. Но глаза были голубые, по-детски светлые и чистые. Солдат смотрел на нас подозрительно; как на вероятных преступников. Так оно и было.

Но затем, Эйрин бросилась к нему на шею, щедро расцеловав в обе щеки.

– Маттео, родной! Ты приехал! Как вовремя.

Нас одновременно поразила эта связь, как и смутила. Все исступленно глядели в землю. Кем же он был, этот Маттео? На нашей ли стороне?

Он улыбнулся; широко, как ребенок. Вид его на миг просиял, сквозь дымку дождя.

– И что, прям всех? – воскликнул он, - Может, заберем только одного?

Эйрин ущипнула его за руку, пока он смеялся.

– Думай, что говоришь!

– Ну ладно, всех так всех! – его голос был громкий, полный насмешки; но искренней. Словно он был рад нас видеть, по-настоящему.

Маттео отворил двери кузова, когда мы обошли его сзади.

– Прошу всех! Добро пожаловать!

Жестами Маттео приказывал нам залазить; все время подталкивал, кидал что-то ободрительное. Он был непохож на других солдат, да и на всех остальных взрослых, что мне доводилось встречать.

Когда Кот последним залез внутрь кузова, Маттео приготовился нас запирать. Смерил внимательно взглядом; изучая всех. В тот момент, ко мне закралось далекое сомнение, но я поспешил отогнать его. Он друг Эйрин, он спасает нас из школы. Ему можно доверять.

Он криво улыбнулся.

– Ну вроде бы, все на месте. Хорошей дороги!

Двери захлопнулись. И мы погрузились в темноту.

Леди

Нам удалось сбежать. Трудно поверить, что нам могла помочь Эйрин. Эйрин. Она никогда не внушала доверия; слишком тихой, слишком подозрительной она была. Такие люди ходят среди живых, только затем чтобы выведать их тайны. Они носят серебряный браслет, с потемневшей буковкой, а их запястья укрывает страшный шрам. Я видела не раз; как Эйрин прятала его от посторонних глаз. Разве это поведение человека, которому нечего скрывать?

Но эта женщина, в конечном итоге, спасает нас. Я не люблю взрослых. Они преследуют только свои личные цели; это истина, которую другим не дано понять. Слишком они юны; слишком наивны. У Эйрин есть секрет. Есть собственный, коварный план!

Темноту я тоже не стану любить. Они закрыли нас плотно, на засов, в кузове. Здесь так черно, совсем ничего не развидеть. А мы все тащимся еле-еле, по лесным дорогам. Машину клонит в сторону, и мы то и дело въезжаем на кочки. Поездка не из приятных. Нас трясет, толкает из стороны-в-сторону. Никогда раньше, мне не доводилось ездить на машине. Быть может, это естественно? Тогда, я бы предпочла не пользоваться больше транспортом. Лучше бы нам ходить пешком, в том месте, куда нас привезут Эйрин и ее этот новый друг, Маттео.

Я сижу в самом углу, сбоку от двери. Чувствую всем телом, словно мне в спину впиваются осколки камней и кочек. Потеряла счет, сколько уже длится эта дорога. Остальные молчат, изнеможенные от пути. Но скоро этот ад закончится, я знаю.

Меня ждет возвращение домой. Должно быть, я была похищена в детстве. Украдена из колыбельки, людьми в черном. Они проникли в наш чертог, пока все спали, словно воры. Украли, пока я сладко спала в собственной постели. Только вздымалась штора, как парус, у разбитого окна...Мои бедные родители, надеюсь они не слишком горевали! Когда так бессовестно, отняли их единственного ребенка!

Я обнимаю свои колени. Молча палясь в темноту. Пусть она и враг мне, а все же мы с ней давно знакомы. В ней увековечен мой детский испуг, разлука з домом. Но это закончится; темнота рассеется, и я вернусь домой. Там, где горят свечи в хрустальных люстрах; где справляют балы день и ночь. Где палат столько, сколько не пересчитать; и каждая выстлана из золота и серебра. И только я появляюсь на пороге; все узнают во мне ее. Девочку, украденную в колыбели. Леди, из знатной семьи. Принцессу.

Им скажет об этом мое скромное, серое платье; что ни скроет всей роскоши моего сердца. Темные, длинные волосы; до колен. В них вплетены сотни женских судеб, что носили эти волосы до меня. Глаза; серые, как горный хрусталь. Чистые, как зеркала; в них мигом прочтут мое нутро. Светлое, высокое, не запачканное грязью всего наружного мира. Нутро; которое осталось неизменным за столько лет моей тяжбы, моего изгнания. То, что пытались вскрыть все эти взрослые, ученые и солдаты; то, что для них было пороком, отклонением, головоломкой. Это духовный дар; договор с Небом. Моя сила, это нечто столь же естественное, как мой титул.

Это случится совсем скоро, я верю в это. Знаю.

Нас вновь опрокинуло в сторону. С тяжестью ударяюсь об засов на двери. Ушибленный локоть мигом откликается болью.

– Ты не поранилась? – слышу рядом, в темноте, голос Часовщика. Он напугал меня.

– Все в порядке, - резко отвечаю я.

Мы молчим какое-то время. Дети притихли, словно уже спят. Часовщик подвигается ближе. Блестят его почти черные, темные глаза.

– Думаешь, им можно доверять? – тихо спрашивает он. Чтобы не создавать панику среди остальных. Может, им бы это не помешало сейчас. Устрашится, попытаться оценить ситуацию. Но они привыкли делать то, что велено.

– Откуда мне знать? – его вопросы раздражают. Почему я должна знать ответ? Что мне было делать, когда нас завлекли в машину? Противится, выяснять отношения? Пойти против всех?

– Ты же такая умная. Должна же у тебя быть какая-то мысль, у тебя то! – язвительно шипит он в ответ.

– Я думаю; Эйрин ведет себя крайне странно. Зачем ей спасать нас? – говорю я, свою «мысль», как он пожелал.

– Цинизм; это я люблю, - он косо улыбнулся, - Но в этом деле хочется, какого-то доверия.

– Взрослым нельзя доверять, - фыркнула я. Трудно общаться с тем, кого не видишь в тенях. Лицо Часовщика все время ускользает, меняет черты. Я не могу уловить его выражение; только блеск в глазах.

Он думает над моими словами. А я уже утомилась, меня тянет в сон. Обнимаю колени, разглядывая подол серого платья. Белые кружева были оборваны местами, либо пропитались дождевой грязью. Мое единственное платье. Но скоро у меня будет целый шкаф, дорогих одежд. Ни к чему печалиться, из-за одного старого платья.

– Леди, - уже шепотом говорит Часовщик, - Ты думаешь, Ханс, он умрет?

Что-то внутри воспротивилось этой мысли. Я вздрогнула от слабого холодка, что пробежался по коже.

– Я ощущала смерть много раз, - говорю я, понизив голос, - Ее нет во мне, сейчас.

– Значит, он будет жить?

– Да не знаю! – рассержено шиплю, - Ты спросил, я ответила; я не ощущаю смерти! Смерти Ханса.

С другого угла пыльной клетки машины, на нас поглядел Лис. Глаза его сумрачные, далекие; тихо мерцали в темноте. Словно он считывал нас, прожигал взглядом до самых костей.

Я резко отвернулась. Не хочу его видеть, и слышать не хочу. Ногтями отрываю по нити из тонкого кружева.

– Разве ты можешь предчувствовать такие вещи? – говорит Лис, и я невольно вздрагиваю. В ночной прохладе, щеки ощутимо обжег жар. Почему я краснею, робею от его слов? Он делает меня слишком слабой, слишком безвольной, как куклу. Кому такое понравится?

– Я могу больше, чем ты думаешь, - весь мой ответ. Произнесенный сдавленным, сбитым голосом. Скорее себе под нос, чем обращаясь к Лису.

Во тьме, мне кажется, я вижу его горькую улыбку.

– Тогда скажи, будет ли мой брат жить?

– Твой брат!? – почти вскричал Часовщик, - Этого быть не может!

Я ущипнула его за руку, велев молчать. Вечно Часовщик говорит все невпопад! Никакого чувства такта!

Он узнал сейчас то, что я поняла еще днем, во дворе. Когда Лис стоял у моего окна, мокрый после ливня. Когда протянул мне пистолет, улыбаясь. Сказал, мол это подарок от Ханса. Нечто темное, нечто страшное в тот миг залегло в его глазах, я это видела. Почувствовала, как если бы коснулась ладонью, держала в руке. Что-то кровавое. Это носили в себе все взрослые; все солдаты, в черных плащах.

«Он один из них» - подумалось мне тогда; он такой как Ханс. И его глаза; пусть яркие, как огни, они такие болотно-зеленые, такие же сумрачные, как глаза Ханса. Брат, его родной брат.

Что же мне ему сказать? Ответить, на этот скорбный вопрос? Хочу ли я утешить Лиса, или хочу чтоб он помнил, чтобы он мучился от своего зла...

– Думаю, умрет, - пролепетала я, как не своим голосом. Он вдруг растерял прежнюю силу, будто бы таял во рту. Ненавижу этого Лиса. Он делает из меня самое что ни на есть посмешище.

На мои слова Лис только улыбался. Его облик расплывался в тенях, оставляя только свет приглушенных, звериных глаз. Они уставились на меня, словно читая насквозь, как книгу.

Мне от него по себе. Кажется, будто Лис знает обо мне то, чего не знаю я. Его зеленое, жидкое пламя проникает в потаенные углы души. Выжигает изнутри. От его рассеянного тепла накатывает сон, дурман. Это слишком интимно, слишком проникновенно...

Не смотри, не смотри на меня так, прошу.

– Хватит смотреть, - не выдерживаю наконец, - Если тебе есть что сказать, так говори!

Голос мой писклявый, какой-то чересчур детский и глупый.

– Не вини меня, Леди, - он улыбается, так ласково. В его голосе, шелест листьев. В нем сиплый ветер качает березы в саду. Он струится, проникает внутрь как свист флейты. Лис, заклинатель живых. Что он забирает у меня в этот миг? Дышать стало несказанно легче, какая-то горечь ушла в сторону. Он забрал мой страх, мой стыд перед ним. Но кто же дал ему это право?

– Я брата не хотел убить. Только наказать его...

– Ты за Эли решил отомстить? Мол, вершитель правосудия? – криво улыбаюсь я.

– Он безумец! Псих, я вам сразу говорил, - пырхнул, как лошадь, сердитый Часовщик, - Какой нормальный человек станет дружить с деревьями? Совсем, как его братец! Одного поля ягоды.

– Молчи, молчи, - волна злости захлестывает меня, - Никто тебя не спрашивал! Только все портишь!

– Я-то порчу? – гнев бедного Часовщика столь искренний, что его даже жаль, - Это я чтоль, брата своего убить решил? Я вам сцены кровавые устроил? Да нет, это все он; которого вы так любите! Черт, лесной бес. Или просто сумасшедший, вот кто такой ваш Лис!

– Он не черт, - я вся дрожу, руки бледнеют от ужаса, - Он совершил ошибку! Я все видела тогда; когда он держал пистолет...Весь его вид, говорил сам за себя! Что ему жаль, что он раскаивается за содеянное! Он всего лишь хотел защитить...всех нас...

Сама не замечаю, как бросаюсь яростно защищать своего Лиса. Все лицо исказила эта гневная, неприятная черта; как часто бывает со мною.

– Ну, что же ты молчишь? – говорю к Лису, - Скажи хоть что-нибудь, оправдайся!

– А если мне нечем оправдаться? – рассмеялся Лис, печально, - Что же я, не убийца брату своему?

От его слов сердце болезненно сжимается. Он лжет, верно, он думает он заслужил нашего презрения. О, Часовщик ему это с радостью предоставит, я знаю эту натуру!

– Не ври, - злостно говорю я, - Ты ведь не нарочно это сделал.

А если все же нет? Если в тот миг, когда Лис показал мне пистолет, там, у окна; когда улыбнулся так зловеще, если он уже все знал?

– Нарочно. Но если тебе это так в тягость, Леди, то знай: я сделал это из мести. Но не за себя, и не за Эли; за совсем другого человека. Это тайна.

Он говорит, то смеясь; то вновь печалясь. Не могу уловить в его голосе, всерьез ли он? От Лиса можно ожидать чего угодно, это я уже поняла.

– И кто же этот человек? Почему не сказать прямо? – щурюсь в темноте, подозрительно.

– Это ведь не моя тайна. Какое я имею право говорить вам? – весь его ответ.

– Типичное поведение для преступника, - вступает Часовщик, - Что ему еще остается сказать? Думает, мы так легко поверим, что он «вершитель правосудия». Не мог выдумать ничего получше, а?

– Можете мне верить, а можете нет. Истина где-то между, все равно, - безразлично ответил Лис. Он, ссутулившись, сидит в углу. Весь поник, глядит иступлено в пол.

Ему словно совсем нет дела, до содеянного. Я начинаю видеть это только сейчас. Эта мысль; почему-то не дает мне покоя. Он должен быть не таким, не равнодушным. Не убийцей. Он ведь Лис; всего лишь странный, молчаливый Лис. Который пропадает в лесу, сидит подолгу на своих любимых деревьях. Его босые ноги пропитались земельной влагой, росами. Его глаза впитали зелень леса, хвои, трав. Он, наверное, дружит с лесными духами. Русалками и феями. Всегда тихий, всегда в своем мире. Такой чуткий и нежный, пусть нелюдимый, Лис всегда выслушивает, он скажет доброе слово. Разгонит печаль, снимет боль; одним своим дыханием, или касанием руки. Он разгладит все тревоги дня, наслав на них дурманное облако ночи. Рядом с ним царит покой. Пусть он и соткан, переплетен из смерти.

Это мой Лис, он мой. И его тоже ждут дома, зеленые стрекозы в лугах. Гнезда перепелок в терниях, болотный камыш и гроза над полем. Щербатый камень у реки, лягушачий хор и цвет желтых кувшинок. Лис; он в душе Змей. Его место под тесным ковром зеленых трав, у корней деревьев.

Этот мир испортил его, а не наоборот. Это все происки его злого брата Ханса; кого я сама, никогда не любила. У Ханса внутри зло; он не такой как все мы. Сделан словно грубой, мужской рукой. Приучен быть слугой взрослых. Он любит их, а не нас. Ханс тоже ходил в лес; он убивал в нем животных. Он ворошил птичьи гнезда, его псы прокусывали шеи лисицам; он крал юных оленят у их матерей, и разом убивал целое семейство уток. Он приходил в лес, как король, он брал все, что хотел. А люди? На его руках, и кровь людей. Многих, людей.

Но он сам скорее зверь, чем человек. Пусть никого не вводит в заблуждение его светлый волос, чистый цвет глаз. У него внутри; зверь. Косматый, черный и свирепый. Он топчет лапой, брезжит слюной. Я видела это своими глазами; пока все спали, вдалеке. В тенях деревьев, в черной чаще; я слышала его шаг, дикое рычание. Он бродил ночью, под моими окнами!

Я все это видела. Ханс; он волк. Зверь, не человек. Он желал нашей смерти, нашей крови. Да, я хочу, чтобы он умер. Это правда. Больше никогда; этот серый, туманный взгляд не станет меня корить, меня преследовать; «Почему ты не любишь меня? Почему боишься меня?». Он желал, чтобы мы ему повиновались. Чтобы почитали его как царя. А солдат в черном, ученых; за своего Бога. Он смеялся; когда я сторонилась военных: «Леди, они ведь желают тебе добра!». Но они блуждали по двору, одетые в черное, как болезнь, пленившая наш сад. Их руки по локоть крови; в глазах сталь, от безумства. В их сердцах чернота, как и на одеждах снаружи. Я слышала убитых ими людей; замученных до смерти. Не нужно мне такое добро. Не нужен мне Ханс; пусть умрет!

Я обнаружила себя в слезах. Что-то внутри меня, надорвалось.

– Нет, я не могу! Я так не могу! – вскричал неистовый, чужой голос внутри. Какой мрак, какой тлен...

– Что с тобой такое? – меня попытался привести в чувство Часовщик. Лис смотрел.

– Он будет такой же, как он! – сквозь слезы, указываю на Лиса, - Он наденет черный плащ; и знамя на грудь. Он будет военным, как и все они. Пытать, мучить женщин; убивать детей и стариков; мужчин, он заставит рыть собственные могилы, и убьет их прямо в них! Он сожжет целые деревни, он выпишет приговор сотням! Он найдет нас; и замучит, вырежет до последнего. Лис, он пойдет по стопам Ханса! Он будет таким же, как он! Вот мое предсказание, послушайте же! Узрите, кто на самом деле перед вами!

Из темноты раздался испуганный возглас. Светлая головка Сапфир приподнялась с места. Мой испуг разбудил ее ото сна.

– Замолчи, ведьма! – чуть не плача, дрожащим голоском пролепетала она, - Зачем ты лжешь, пугаешь нас! Какая же ты вредная!

– Сама рассуди; кто бы смог позариться на жизнь родного брата? – кричу, вытирая бегло слезы. Мне становится стыдно; вот так просто плакать, еще и перед меньшими.

– Брата!? – подскочила на месте Сапфир, и обернулась к Лису, - Он что, твой брат?

Лис молчал. Казалось, все происходящее причиняет ему головную боль. Он побледнел, вжался в свой угол. И все же, он испугался моих слов. Значит, его можно спасти...

Молчание Лиса, Сапфир расценила как подтверждение.

– О, не переживай только! – она схватила его за руки, принявшись утешать, - Вы совсем не похожи! У него волосы светлые, как пшено или солома; а у тебя темные, как золотой каштан. Его лицо бледное, от злости перекошенное; рот кривой, нос слишком длинный! А у тебя с лицом все в порядке, можешь мне верить! Только глазами вы схожи; и то, у него они не такие яркие; а тусклые, серые. Такие глазе бывают только у злых людей; которые совсем в жизни не радуются!

– Спасибо тебе, Сапфир, - ответил Лис с вежливости, - Но думаю, мы похожи больше внутри.

– Такого просто не может быть, - она покачала головой, отрицательно, - Когда меня ранили, и я боялась; кто меня успокоил, как не ты? Кто забрал мой страх, и всю мою боль, до последней капли? Разве Ханс смог бы так поступить? Нет! Ты ведь хотел нас спасти; увести со школы. Это все потому, что ты добрый! Что любишь нас!

Сапфир разгорячено ударила себя кулаком в сердце, словно подтверждая важность своих слов.

Лис молчал, уставившись в пол. В машине качало, вело из стороны в сторону. Какое-то время, мы только слушали стук щебенки и гравия, в тишине.

– И все же, я выстрелил в него, - тихо сказал Лис, наконец. В голосе его звучало страшное смирение. Словно он понял, что совершил непоправимое.

– Ты не виноват, - тут же отрезала Сапфир, - Я знаю; кто тебя надоумил! Это все Голубка, вот она и виновата!

– Ну что за глупости? – говорю, еще дрожащим голосом, - Причем здесь она?

Вечно Сапфир, с ее безумными идеями лезет в разговор.

– Никакие не глупости! От чего ты думаешь, она была с ним все время рядом? И я сама слышала, как она плакалась; «Это все моя, моя вина!». Как тебе такое!?

Она презрительно сощурилась.

– Я в это не верю.

– Это не ее вина, - лишь ответил Лис.

И тогда я вспомнила его слова. «Это тайна другого человека».

Голубка спала, у стены, прерывисто вздыхая. Или просто притворялась?

Внезапно, нас отбросило к крайней стене. Все вскрикнули, испуганно; и машина остановилась. Только чернота вокруг, только запертая клетка. Никакого звука, признака жизни вокруг.

– Что происходит? – лепечет Голубка, сонно протирая глаза. Кот рядом с ней, тоже, будто бы ожил.

– Это что за черт!? – шипит Часовщик, протирая ушибленный затылок.

– Мы остановились, что не ясно? - раздраженно отвечаю я.

На улице послышались шаги. Кто-то подошел сзади, вытянув засов. Двери распахнулись, и в лицо ударил порыв холодного ветра.

Рядом застыла тень, поправила очки. Маттео.

– Прошу на выход, - он сделал галантный жест рукой, в своей смешливой манере.

Мне же было не до смеху. Я поспешила сойти на землю первой. Дорога слишком утомляет. Еще и эта тошнота!

Но вот, мои стопы коснулись земли. Чужой земли. Далеко за пределами школы. Оглядываясь по сторонам; я вижу, что мы оказались в месте, окруженном железными столбами и постройками. Под ногами; все выстлано серым бетоном.

Вот и он, внешний мир. Которого я так сильно жаждала...Отхожу от машины, посмотреть, что в стороне.

И замираю от ужаса. Ввысь, до самого черного неба вздымаются страшные, железные лапы. Как полчище химер; сошедших на мир из звездной оси. Кругом лишь провода, краны, замысловатые конструкции. Все слишком большое, все гигантское. Выше чем деревья, чем горы..

Кажется, я чуть не упала в обморок. Кто-то ловит меня с другой стороны.

Эйрин. Она улыбается. Синие глаза мерцают как звезды, затерянные на полотне неба. Черные волосы подхватил, играя, ветер. Сама царица ночь.

– Как тебе? Мы находимся в порту, - она обнимает меня за плечи, указывая в сторону конструкций.

Порт? Раздался новый порыв ветра, который едва не сбил нас с ног. В нем разило что-то тяжелое, соленое.

Запах моря.

Часовщик

Ну вот, этот дивный, новый мир, которого все так ждали. Большая земля, наружность. Кругом темно, толком ничего не развидеть. Я кутаюсь крепче в пальто, поправляю шарф. Здесь слишком холодно, ветер срывается неистово. В нем морская соль, смешалась с кислым запахом мазуты. Над нами нависли черные спины кранов, они скрипят зубами в темноте. Я осторожен, держусь ближе к машине. Не хватало только, чтоб на меня что-то упало, или ветром сдуло в море! После такой дороги мне того не пережить.

Ноги подкашиваются от слабости, плечи прогибаются под весом саквояжа. Как же я устал, от всех этих побегов! Может, и зря было все это? Сейчас бы лежал в своей постели, или пил на кухне чай. Нет, это Лис все испортил! Из-за него мы оказались в этой передряге!

– Леди, - я касаюсь ее руки. Она стоит, задумчивая. Смотрит не небо, россыпь звезд. Бледны диск луны, вдалеке, за облаками, - Думаешь, это правильно?

Она поворачивается ко мне. Взгляд, налит холодом. Снежная королева, как обычно.

– Откуда мне знать? Сам то, как думаешь?

– Думаю, это все изначально дурная затея.

Маттео созывает нас, остальные сбились в кучу. Перепуганная стайка дикарей, отшельников. Эйрин, стоявшая рядом, кладет мне руку на плечо.

– Не бойся, - шепчет ее голос. Всего-то...

Как мне не бояться? Леди обходит стороной, бросая презрительный взгляд. Что я снова сделал не так? Но не говорю ей и слова, молча шагая следом.

Нас ведут шеренгой, сквозь черные проходы. По сторонам железные строения; и стены из контейнеров, плотно выстроенных в ряд. Слышу, как капает вода по углам, как о причал стучат негромко волны. Сквозь железные очертания виднеются чрева кораблей. Темные, прожорливые; готовые нас проглотит. Их ржавые стены вылупились круглыми оконцами, красными полосами. Дикие, нелюдимые существа. Пугают своим размером, своим размахом. Или это ночь рисует им страшные рожи? А может, наш ограниченный взор, не привыкший к благам цивилизации? Нет, это что-то совершенно далекое от нас. Корабли нас качали только во снах. Только мечтами, мы могли прикоснуться к этим чудовищам.

Я иду в конце, путаясь в длинном плаще. В руках дрожит саквояж, а взглядом все стремлюсь вверх, пытаясь соприкоснуться с кораблями. Достигнуть их вершины. Их предела. И не могу. Пусть это пугает, но и завораживает. Отчего же мы сами не устроены как корабли? Почему не достигаем таких широт, почему не можем не тонуть в открытом море?

Ветер так и хочет сорвать меня с места. Украсть мой кашкет, так что все время приходится держать его рукою. Ветер вздымает полы плаща; надувая как парус. Сбивает с ног. Но я держусь; прижимая к себе саквояж, придерживая кашкет. Я человек маленький, меня ветер с места сдувает. Куда мне до кораблей, этих всемогущих, черных химер? И все же я, вскоре и я ухожу в дальнее плавание! Не отыщите, не найдете в бурных волнах! Я вылупился теперь на свет, прорезал зубами молочными, свою детскую, эту надоевшую скорлупу. Оттаивает мое сердце, прежде циника и невежи, теперь человека мир увидевшего. Его, одну из граней полюбившего!

Запрокидываю голову высоко, и наконец, взглядом достигаю предела кораблей. Там, где черная труба, с которой повалит дым густой, серой струей; стоит кораблю торкнутся с места. А над ним только, это небо, черное, звездное. Оно своей широтой отражает все море; оно служит лишь его зеркалом, через которое мы видим моря и океаны. Все одно; там наверху; и все сияет голубой дымкой звезд. А каждая звезда, я разгадал, она наверно, и есть волна, бегущая по небосводу, разрезающая ночной плен.

– Ах, Леди, только погляди! – я догоняю следом всю толпу, я нагоняю Леди. Она сонливо поворачивает голову.

– Ну что еще?

– Тебя это не пугает? Разве тебя не завораживает вид кораблей? – разгорячено говорю я. Со рта вылетают клубья холодного пара, кругом слышится стук шагом.

Мы идем, оравой черных теней движемся, между пристанью и складами. В воздухе запах водоросли, мазуты и болотной тины. Но все черное; все гадкое тлеет, его выжигают соленые брызги моря. Разве Леди, не слышит шум волн? Ее сердце не трогают струи ночного ветра?

– Я слишком устала. А вид этих железок, меня пугает, - недовольно говорит она.

– Но ведь это больше; несказанно больше всего то, что мы видели прежде! Как ты не понимаешь!?

– Я бежала, не затем, чтобы любоваться кораблями в порту. Я должна плыть, добраться скорее домой.

– Домой...Неужели ты и вправду веришь во все то, что нам наговорила? Что ты принцесса.

Кто-то обернулся, на нас поглядеть. Подслушать. Мигают синие глаза Сапфир. Кот, дрожащий от холода, поднял стыдливо взгляд, и тут же отвернулся.

– Я в это верю, - грубо отвечает Леди, - А кто меня разубедит? Ты, что ли?

– Оглянись вокруг, Леди! Этот мир – вокруг тебя. А не в нелепом, детском видении, - смеюсь.

– Мне тоже нравится вид кораблей, - отзывается Сапфир, - Такие жуткие, но вроде красивые.

– Именно, - закатываю глаза. Что ей понимать? Они хоть соображают, что переступили черту привычного мира? Лиса, должно быть, паника берет. Не видать по сторонам деревьев, непроходимых лесов. Куда ему бежать от нас? Что, негде спрятаться?

Но вот он, идет с краю от всей процессии. Вполне спокоен...

Леди тоже смотрит на него. В серых глазах сквозит печаль.

– Вот и упивайся своим миром, - сердито шепчет она, наконец, - А мой, оставь в покое.

– Как скажешь, миледи, - протягиваю я, и Сапфир смеется, по-детски ехидно.

Леди, хотела было еще что-то сказать, как нас оглушает пронзительный сигнал. Рев, механического чудовища. Там, вдалеке, в самом конце пристани мигают его белые глазища, фонари.

Один из кораблей прибыл в порт.

– Как раз вовремя, - слышится звонкий голос Маттео спереди.

Эйрин облегченно вздыхает. Волосы струятся вдоль плеч, а лунный свет играет в прядях, вплетая серебристый свет в косы. От Эйрин исходит мягкий, пленящий покой. Он хочет уверить нас, что все будет хорошо.

– Долгие мили пути, и все не зря. Мы успели, - ее тихий вздох.

– Эйрин, ты посадишь нас на корабль!? Как это будет чудесно! – трепещет от радости малышка-Сапфир. Ну разве это не было очевидно, с самого начала?

И все же, эта новость прибавляет нам сил. В темноте рассеялись силуэты моих товарищей, силуэты взрослых. Ночь вплетает нас в свое полотно, и казалось бы, мы вскоре исчезнем в ней. Если бы не оглушительный шум волн, рядом, на причале. Не соленая пена, что бурлит как котел, совсем у наших ног. Глубины моря, что приглашают посетить их сонное дно, адскую бездну.

Сквозь шум воды; мы видим свет. Бело-зеленые лучи от фонарей вылавливают нас из темноты, указывая на темные спины судна. Эйрин завлекает нас ближе к себе.

– Ступайте, скорее.

Корабль навис над нашими головами, как морской зверь. Черная громадина, химера ночи. Сотворенная руками человека. Это ли не страшно? На что хватило у нас духу, лишь бы бороздить океан?

Жмурюсь отсвета, разглядывая далекие черты палубы. На спину корабля, как на верблюда, погружены сотни железных ящиков, контейнеров. Как же он тащит их всех, по волнам? Как не идет ко дну?

Мы проходим у самого края этого Лохнеского чудища. Он застыл у пристани, покачиваясь на воде, как спящий мул. Я чувствую себя не более чем букашкой, тлей; по сравнению с ним. Все во мне трепещет от немого страха, от боязни перед ним. А таки проглотит? Или не выдержит своего груза, пойдет к одну посреди моря? И поминай Часовщика, как звали...Беда.

С палубы на землю проложили деревянный мост. Хиленький, он шатается на ветру. Разве кто-то сумеет подняться? Наверху мелькают черные тени рабочих, схожие на муравьев. Когда мы подходим к мосту, я замечаю еще новый люд.

У самого края пристани был разбит лагерь. Так могло показаться. Это были целые семьи; одетые в самые тряпки и обноски. Они сидели прямо на земле; со всеми их детьми, животными и вещами. Странное зрелище; оно сразу же вызвало недоброе предчувствие. Проходя мимо, я силился заглянуть в глаза этих нищих. Все же, за всю свою жизнь, я видел совсем не много чужих лиц.

Эйрин словно стала между нами, попытавшись отгородить от них.

– Кто это, Эйрин? – шепчет Голубка, испуганно вжимаясь в юбки гувернантки. Всю поездку, она была по странному молчалива, и выглядела болезненно.

Женщина ей не ответила.

Я оборачиваюсь; посмотреть в конец корабля. Его хвост, казалось, достигал самого края моря. Вдалеке, люди выгружали ящики, заполняя судно другими. Был слышен только грохот железа, только ругательства мужчин.

На мосту рядом с нами появился человек. Старый, он медленно сходил вниз, хромая. Что-то покашливая себе под нос, чесал седую бороду. Когда он подошел ближе, лунный свет проскользил вдоль сухого, старческого лица; высветлив пугающую черту. Половина лица этого старика была изуродованна ожогом.

– Вы кто такие? – хрипит он.

– Капитан, вы меня не признали, что ли? – вперед выходит этот щегол, Маттео. Стянул кашкет, показав свою лысую голову.

– Так это ты, сопляк! – он спустился еще ниже, - Помню, ты просился за «пассажиров». Это они, чтоль?

Он окинул нас свирепым взглядом, своих мелких глаз.

– Они самые, - он твердо кивнул.

– Женщина на корабле, плохая примета. А целый кагал детей, везде не к добру, - капитан закурил, и нас обжег клуб горького дыма. Я отодвинулся поспешно в сторону.

Маттео просунул ему в руку что-то, конверт. Эйрин опустила взгляд в пол. Капитан недолго думая, спрятал его в карман, заглянув лишь мельком.

– Что я, друга в беде не выручу? – он сплюнул в сторону. Я скривился, от отвращения, - Все как договаривались!

Ведь чего это стоило Эйрин – провернуть эту аферу! И все же, она нас спасает. Но зачем? Должен же у нее быть, какой-то свой, сугубо личный замысел?

Капитан хлопнул Маттео по плечу. Тот выглядел слегка неуверенно, пусть и продолжал выдавливать кривую улыбку.

– Он ведь служил у меня, во флоте. Эх парень, каким бы героем ты мог стать, прирожденный моряк! От-чего же ты, подался к ним в «охрану»?

– Охрана? Что ты охраняешь, Маттео? – защебетал голосок Сапфир. Она уставилась на него вопросительно, широко распахнув глаза.

Маттео как-то замялся, взгляд его забегал по сторонам.

– Это всего лишь название... - начал было он.

– Идите же скорей, - вдруг подгоняет нас Эйрин, - Поднимайтесь.

Спереди, на ветру угрожающее дрожит мост.

Мы замешкались. Первым идти никто не решался.

Из стороны, к нам подлезла тем временем женщина. Одна из тех нищих, на пристани.

– Молю, возьмите хоть одного, - шепчет она, с надрывом. Лицо ее было пожелтевшим, худым. Одета в сами тряпки и лохмотья. От нее веет страшный смрад, и я поспешил отойти от нее как можно дальше.

– Дамочка, у нас здесь не приют. Благотворительностью не занимаемся, уж извините! – нервно кричит капитан, показывая ей на руках.

– Прошу, - женщина начинает плакать, стонать, - Только одного.

Она указывает на своих немощных, исхудалых детей.

– Они же здесь помрут..Все до одного.

Но капитан был непреклонен.

– Нет, ну если каждого тащить на борт, так места не останется! Сидите, может встретите какого-то добряка, что всю вашу ораву примет. Но это не к нам, не к нам. У нас высадка в Дюссельдорфе, а до заграницы ой как далеко! – он махнул на женщину рукой.

Я смотрел на нищенку, украдкой. От чего она так рвется на корабль, просит увезти ее чад? Что же ей неймется здесь?

К нам подошла одна из ее младших, девочка. Босая, вся будто немытая, грязная. В руках у нее был еще более замызганный щенок.

– Возьмите хотя бы собачку... - жалостливо простонал ее голосок.

Сапфир издала странный звук. Крик, оборвавшийся всхлыпом. Она судорожно глотала воздух, вытирая слезы по щекам. Ну что за нрав?

Она бросилась вперед, к нищенской девочке.

– Я заберу! Заберу щеночка!

Все испугано втянули воздух, напряглись. Сама Эйрин попыталась перегородить дорогу Сапфир.

Успел только я. Бросив саквояж, я хватаю Сапфир за руку. Крепко сжимаю запястье, чтоб не вырвалась вдруг.

– Идиотка, - шиплю я, сквозь зубы, - Не трожь собаку.

Сапфир обиженно отходит в сторону, смотрит на меня исподлобья.

– Сердца в тебе нет, - ее детский приговор.

Капитан, наблюдавший сцену, вдруг хрипло смеется.

– Оставь эту заразу, - говорит он Сапфир, - Это ж не люди, сами как звери. Хуже собак.

Девочка возвращается к остальным, с собакой. Такое странное, ущербное существо. И все-таки, еще одно живое существо; из тех, что мы никогда не видели. Другой ребенок.

– Почему это, они хуже собак? – спрашивает недоуменная Сапфир. Ледт молча скрежет зубами, ей то все тайны известны, этой колдунье.

– Наверно, потому что они грязные, - шепчет из своего угла Голубка.

– Хватит, нельзя так говорить о них, - прерывает Эйрин, - Они не собаки, тоже люди, - косо смотрит на капитана.

– Что ты так смотришь? Меня что ли винишь, в их судьбе? Я то что; мое дело – груз отвести и привести! А не каждую шавку спасать, - он обвел пальцем всех нас, - Мне этих хватит!

Он снова сплюнул. Затушил сигарету.

– Идите, сейчас, - с тревогой в голосе говорит Маттео.

В последний раз, оборачиваясь посмотреть этих бедняков.

– Что за народ... – шипит себе под нос капитан.

Тощие, смуглые, пожелтевшие лица. В них сквозит такое отчаяние, какое мне прежде не доводилось видеть. Это молчаливое смирение, перед собственной судьбой. Ожидание смерти.

Эта картина словно въелась в голову, она всколыхнула нечто в сердце. Но Эйрин спешит, подгоняя нас.

И вот мы уже бредем вверх, по шаткой лестнице. Ноги то и дело попадают мимо железных ступеней, а внизу видны зеленые просветы вод. Волны бьются о стены пристани, разбиваясь пеной. Пальцы цепляются за холодный метал; в другой руке тяжелеет саквояж. Но мне удается перебирать ноги. Удается идти ввысь; к небу. Взойти на палубу, чтобы уплыть подальше, исчезнуть в море. Потеряться, между ночью и соленой водой. Как я этого жду! Слиться воедино с морем, самому стать кораблем. Чтоб закончилось детство, и школа, и взрослые. Чтобы плыть самому, в неведомые дали.

У самого конца я оборачиваюсь, посмотреть на проделанный путь. Высота ужасает; и одновременно приятна сердцу.

Я стою на краю лестницы, у самого неба. И знаю, что за пределами чужих городов, в море, меня поджидает свобода.

Голубка

Ночь, а мы скребемся, как воры, или кошки; вдоль палубы. Ветер сурово воет где-то в матче, а держимся одной из стен. Слышно мне; как качают волны пол под нашими ногами. Нет, не шагом мы идем, а плывем как паруса над водою. Здесь так тихо, так темно. Совсем ничего не развидеть! Все время ноги путаются о шланги, о ящики, о запчасти на полу. Здесь царит бардак.

Я иду совсем осторожно, держа Эйрин за руку. Кто знает, что нас ждет на корабле? Это зверь, что спит над поверхностью вод. Кто знает, на что способен он своей железной лапой! Часто нам с Сапфир доводилось грезить, будто бы мы свирепые пираты, и нам подвластны все моря на земле! У Сапфир не было глаза, и торчал золотой зуб; звали ее Белое Ухо. У меня, вместо руки был крюк, на плече восседал зеленый попугай; что говорил только одно слово «Полундра»; а звали меня, Грозою.

Но где же деревянные матчи, где паруса изрисованные черепами? Где наш сказочный корабль, прямиком из морей забытых грез? Нет, это нечто железное, механическое, лишенное души Сделанное; придуманное руками взрослых, таких как Капитан с соженным лицом. Нет у них никакой фантазии; чувств тоже нет. Это известно! И очень жаль. Дать бы нам с Сапфир построить свой корабль, да они бы обомлели!

Но нет; здесь только палуба, залитая водою. Пахнет странно; цветущей водорослью, или мертвой рыбой. Скорее бы это закончилось, молю! Спасите нас из лап этого морского чудища! Он наверно, кидает сети в море длинные, и полчище карасей утаскивает разом! И бедных черепах, и беспомощных моллюсков! Ах, если бы его на сушу, он своими сетями вычерпал целые города! Благо; что эта сила живет только в море.

Но вот, мы ныряем в прорезь на стене. По железным ступеням, спускаемся в темноту, как в морскую могилу. Слышен только топот шагов, наши прерывистые вздохи. А если, этот зверь нас проглотит? Если нам уже не выбраться, из-под его железной пасти?

Дверь в коридоре тихо скрипит, и Эйрин нас втягивает внутрь. Это пустая комната, каюта. Здесь совсем тесно, ничего не видно; как в склепу. Вместо кроватей, только пара полок. Маленькое окошко на вверху, у самого потолка. Ах, это ведь ужасно! Как здесь узко, совсем нечем дышать. Все топт, словно дикие звери, падают с разгона на полки. Те отвечают страшным, железным скрипом. Ах, если они все сейчас на ступят на меня! Раздавят череп, своей ногой! Меня столкнут, меня затопчут! Все вокруг скрипит, стучит, смеется. И это в кромешной темноте! Только лунный, слабый луч прорезал хрупкое оконце. Как маяк, на туманном острове.

Я забилась в угол; я кричу, дрожа. Это все как тогда! Когда была закрыта дверь на кухню. И когда зашло солнце в саду; словно его проглотила птица. Она и сейчас вверху, машет крылом. Темнота, всего лишь ее перья! Укутайте меня скоре, и съешьте; так тесно мне здесь, в узкой комнатке. Не кухне тоже было темно; тоже была заперта дверь. Потому что Ханс пришел. А все оставили меня одну. Теперь он умрет; наверно. И кровь его на моей совести! За то что я идиотка; за то что он меня не так понял, не так трактовал мой детский, жалкий каприз! Он, наверное он любил меня, так же как и я его. Поэтому так держал меня; потому душил; потому разорвано платье. Конечно; он узнал, что я любила его. В тот самый миг; когда Сапфир, смеясь, разболтала ему все в саду! «А Голубка тебя лю...». Конечно, конечно, он узнал об этом! Он тоже любил меня, хотел мне помочь. Потому приласкал, так крепко сжал в своих объятьях. Только руки его были совсем не нежные, а напротив. Словно в меня разом впились сотни игл; под платьем. Будто бы зубы волчьи прокусили шею, в тех местах, где он меня целовал. Так больно, так одиноко и так больно. Лучше бы он загрыз меня насмерть. Чем помнить теперь его любовь; такую дикую, такую животную. Его любовь убьет мир.

Но что это снова со мной творится? Снова дышать нечем, а так тело так неистово бьется об пол. Сама не заметила; как уже оказалась внизу. И все как и тогда! Мне горло сдавливает, и разжимает. Сквозь тело словно пропустили ток; от того оно так дрожит. Это огонь струится по венам, не иначе. Жар, доход до головы, и снова вниз. Словно волны качают. А я лежу; без сил ему противится, этим конвульсиям. И не могу им нечего сказать, только воздух глотать...

Все затихли разом. Все смотрят на меня. Что же происходит? Не одержима ли ваша Голубка? Ах, как хочется рассмеяться им в лицо! Не одержима; я наверное, и есть теперь само зло. Я ему в глаза смотрела; оно коснулось кожи, ее запачкав. Только шрамы, синие следы на теле остались от него, от зверя. Но я все помню. А потому, зло всегда со мной.

Эйрин перетащила меня на одну из полок. Смотрит испуганно, что-то кричит. Но я слышу только плач, свой собственный. Как слезы струятся по щекам. Поворачиваю голову, слабо. Там где окошко, где лунный свет блуждает по комнате. Я смотрю на его бледный, рассеянный туман; на белый магнит, что так и влечет к себе. Пусть спускается ко мне; его впитает моя кожа. Я теперь тоже, немного луна. Мое место, только среди ночных кошмаров, но я все еще способна отражать чужой свет..

Эйрин трогает мой лоб; гладит нежно по волосам. О, Эйрин...Если бы ты только знала. Слезы иссыхают на щеках, как утренние капли рос. Тяжелый, крепкий коготь; сдавивший тело, меня отпускает. На смену приходит покой. Но он лунный, переменчивый. Это туман, дождевая дымка. Это преходящий покой. Но пока он в моей власти, я буду спать. И пусть мне приснится дом, таким, каков он был прежде.

Мои рассеянные, смутные сны скоро оборвались, когда в окно постучал свет нового дня. Он проник хитро, обманом; как вор. Я раскрываю усталые, тяжелые веки. Это невыносимо, мучительно. Этот долгий, не кончающийся путь! Ночь прошла, осталась в глубоком, крепком сне. Остаться бы с ним, в теплой постели! Но спина твердеет, болит неустанно от такого сна. На тесной полке; в каюте.

Все давно проснулись. Сидят, устроившись на полу, в круге. Поворачивают ко мне головы; смотрят с подозрением. Наверно, успели обмыть мне все кости, пока я спала!

Сажусь рядом, на пол; подбирая цветные юбки. Пусть мой хмурый, сердитый вид им все расскажет.

– Что с тобой происходит? – первой задает вопрос Леди.

Я молчу. А что мне сказать? Далекий, призрачный свет блуждает, переливаясь по комнате.. А небо, застелено туманами, грозовыми облаками. Наверное, близится шторм. Скорей бы он потопил всех нас.

— У тебя какая-то болезнь? – не унимается та.

– Раньше, с ней такого не случалось, - серьезно добавил Часовщик.

Все молчу. На полу лежат захудалые консервы, черствый хлеб. Завтрак, что предоставили нам моряки. Доверия не вызывает.

– С Голубкой все в порядке, - отрезает Эйрин, - Она просто устала, и все.

Но ее тревожный взгляд, обращенный прямо на меня, говорит об обратном. Не хочет пугать остальных. Да пожалуйста! Пусть будут спокойны, а я тем временем, стану биться в припадке.

Завтрак проходит в мрачной тишине. Слышен стук консерв, дрожание вилок. Трапеза не из приятных. Каждый молчит, опустив взгляд в пол; каждый думает о чем-то своем. Наверно, о кухне дома. О столовой; где проходил смиренно каждый прием пищи. Восемь стульев. У каждого свое место. Болтовня, игры за столом; за которые всегда ругала Агата. Где это все? Осталось там, на береге. А нас унесло, нас растворило море. И неизвестно, к чему мы прийдем...

После еды, Сапфир подползает ближе к Эйрин. Ее мучает тот же вопрос. Что с нами будет?

– О, Эйрин. Скажи, почему ты такая добрая? Почему спасла нас?

Та гладит Сапфир по волосам. Взгляд ее затуманен, он блуждает далеко, не с нами.

– Таков мой долг, - улыбается Эйрин.

– Но перед кем?

Эйрин молчит, какое-то время.

– Не все вам надо знать, - произносит она таинственно. Как это, не дано? Зачем говорить загадками?

Но Эйрин блаженно сидит, играя с волосами Сапфир. Одинокий луч солнца заглянул в окно, золотым куполом осветил Эйрин. Она улыбается, перебирает прядь за прядью. Всегда спокойна, всегда счастлива. Как не живая. Как кукла. А человек ли Эйрин вообще?

– А наш долг, он каков? – спрашивает Сапфир.

Эйрин смеется.

– Долг, это сильно сказано, пока. Но я верю, у каждого из вас есть свое, особое предназначение на этой земле.

– О, Эйрин...Поведай его нам, скорее!

Остальные не так спешат узнать эти истины. Смотрят исподлобья, скептики! Но даже мне интересно, что скажет эта «юродивая».

– Ты, Сапфир, станешь лучиком света, когда мир вокруг погрузится во мглу, - начала она, игриво, - Будешь ходить по деревням, городам. Возвращая людям надежду, на то что свет, он рядом. И так преисполнится твое сердце от этого блага, от помощи другим, что ты и сама воссияешь. Среди ночи, ты загоришься солнцем, Сапфир. И твой огонь согреет мир.

– Ах, как это чудесно! – Сапфир хлопнула в ладоши, - Скорее бы все это случилось! То, что ты говоришь!

– А ты, Лис, - перевела она взгляд на Лиса, что сидел в углу, в стороне, - Твой путь, он более трудный. Всю жизнь, будешь метаться между двух огней; добром, и злом. Два волка борются в тебе, кто же победит? Пока не ясно. Твой брат, Ханс, я верю, будет жить. И ты захочешь пойти с ним, его путями...Но Лис, твое сердце, оно другое. Оно соткано не столько с первозданной тьмы, сколько с зеленой, влажной природы. Пусть оно дико, и неприступно; но оно все же имеет свой порядок. Как и дикая природа, подчиняется собственным правилам. С рождения – язычник, немного шаман; ты станешь монахом под крылом их новой Церкви. Пусть твои речи питают людские сердца, не будут они лихими, прошу.

Лис сидел молча, выслушав весь рассказ. Мне он, честно, показался довольно наивным. Лис, наш шаман; какой из него монах? Это красивая сказка, это стих! Но Лис, он будто бы принял это всерьез, утвердительно кивнув в конце, как Эйрин закончила свои речи.

– А ты, Леди, - начала она вновь, все более воодушевляясь. Она была заколдована, что ли. Ее голос разливался, бежал вперед, как река; глаза горели странным блеском, - Твоя миссия, о, только не злись на меня, дорогая; быть матерью. Но не детям своим родным; таких у тебя не будет никогда. Матерью ты будешь чужим, обездоленным. Косых, хромых и беспомощным; тех, кого жизнь несла, да выронила из-под своего крыла. О, Леди, ты должна будешь быть добра к ним! Учителем, наставником для этих детей! Ты сама не знаешь, насколько любящим быть может твое сердце! И насколько широко оно может развернутся, сколько душ вместить в себя! Знаю, ты грезишь, о том что ты знатной, богатой семьи. Но прошлого не воротить. Воздержись от своей гордости, ведь и она может свести тебя с верной тропы.

Леди скривилась, фыркнула. Куда ей до помощи бедным сиротам! Это же изверг!

– Часовщик, - обратилась Эйрин к следующему, - Твой путь опасен, полон тайн. Ты воодушевлен, поражен размахом кораблей! Ты мечтаешь бороздить моря и океаны! Но знай, Часовщик; порой целый мир может развернуться перед тобой и в домишке чиновника, где ты будешь служить. Знай, не станешь ты им слугой, цепным псом. Но притворившись таковым, сможешь выудить их тайны. Их передать, кому стоит. Это путь разведчика, что всегда на волоске от смерти. Но разве он вместит в себя все бури моря?

Часовщик побледнел. Крепко сцепил зубы, нервно двигает челюстью. Такой план ему не по душе.

– Ты, Голубка... - она доходит до меня.

– Не хочу! Не хочу тебя слушать! – кричу, закрыв уши, - Снова скажешь какую-нибудь гадость! Молчи!

Она тут же замолкла, и вправду. Смерила меня серьезным взглядом, и только.

– Кот, ты последний, - говорит она, вновь улыбаясь, - Тебе суждено вернуться туда, откуда все началось. Там, в больнице; в подземной лаборатории, ты будешь одним из них, из рабочих. Ты увидишь новых – тех, что стали жертвами опытов. Ты сможешь обезопасить их, я верю.

Кот испуганно кивает. Видно, что мысль о неких подземных лабораториях, где ставят опыты над людьми; вселяет в него ужас.

Все сидят, молча обдумывая сказанное. Неужели верят? Эйрин сказала это, только чтобы их подбодрить! Это все выдумка, шутка! Но она произвела на всех впечатление. Что-то в этом было, должно быть, личное. О чем они думали сами...Так откуда же Эйрин все известно?

Подозрительно щурюсь, глядя на нее. Солнечный луч играет в темных волосах, на гладкой коже, в синих глаз. Она тихо подводится с места.

– Думаю, нам стоит выйти на палубу, прогуляться. Пока еще светит солнце, - говорит она.

Мысль, о том чтобы покинуть тесную каюту, пришлась всем по душе. Вскоре, все покидают комнату. Остаюсь только я.

Эйрин замирает у двери.

– Ты не идешь, Голубка? – ее слащавый голосок.

– Нет. Оставьте меня в покое, все вы.

Я залажу на полку. Сажусь, обняв колени. Только бы она ушла поскорей. Мне бы хоть минуту тишины. Одиночества.

Но Эйрин закрывает дверь. Подходит ближе, садясь на край постели.

Я крепче вжимаюсь в стену, отодвигаясь прочь. Стараюсь на нее не смотреть даже.

– Почему ты так печальна, Голубка? Это совсем на тебя не похоже, - говорит она тихо, проникновенно. Хочет мне в душу влезть. Нет, никто более не посмеет!

– Похоже! Это то, кем я есть на самом деле! – ворчу я, – А эта смешная, громкая девочка, которую вы прежде знали; это лже-Голубка! Но теперь то я буду настоящей собой!

Она вдруг смеется.

– Но ведь это совсем не правда. Скажи, что гложет тебя на самом деле?

Ее глаза так ярко блестят, в лучах солнца.

– Ничего, совсем.

– А если честно?

Почему горло так сжимается от боли, а глаза налились слезами? Я бегло вытираю их рукавом. А они капают, все снова и снова...Эх, противная я! Слабый, слабый человек!

– Эйрин, – хнычу, – Эйрин, я сделала кое-что плохое. Я очень, очень...грязная, порочная. Стыд мне.

– И что же ты сделала? – тихо говорит Эйрин, и тянет руку, чтобы смахнуть слезы мне с щек. Я отдергиваюсь прочь.

– Я рассорила двух братьев, между собой. Я своей глупостью; своими детскими играми толкнула их обоих на страшный поступок!

Эйрин слушает, внимательно.

– Я Ханса в себя влюбила; а затем сама, испугавшись его любви, пошла к Лису. Это был вечер, совсем поздно. Солнце почти село, тогда. Я Лиса нашла в саду, на дереве, как обычно. И рассказала, все как было. Плакала, как умалишенная. Да, я тогда правда была не в себе. Это как раз после того «припадка» и произошло, ну конечно не в себе! Лис на мои слова будто сам обезумел. Он побелел, как смерть. На его лице была такая страшная, такая животная злоба! Прежде я не видела Лиса в гневе, ни разу. А тут увидела, и испугалась. Я одно только сказала ему потом: «Ханс, он заслуживает наказания!». Хочу мол, чтоб он умер, за то, что сделал. Откуда мне было знать, что Лис мои слова всерьез воспримет? Дурачье! Он позвал меня за собой, мы вернулись в дом. Стемнело уже знатно, и свет в доме не горел. Никого не было. Мы притаились, у лестницы. Видели тогда во дворе, что Ханс зашел в дом, и поджидали, когда тот спустится со второго этажа. Стоило ему появиться (а в темноте я его узнала сразу) как Лис...Нет, Эйрин, это ужасно! Я думала, может, он с ним поговорит. Может, ударит его, или еще что. А он раз, и выстрелил. Такого даже в кино не бывает. Я толком даже не поняла ничего, а Ханс уже упал, со ступеней вниз...И лежал, и лежал там весь в крови. Боже! Это все я виновата! Я, одна я!

Уже совсем зашлась в истерике. Слезы обрывают речь. Эйрин держит меня за плечи, пытаясь в чувство привести.

– Что, что сделал Ханс? Что значит, он «любил тебя?» – не перестает спрашивать Эйрин.

– А ты не знаешь!? – с криком говорю я. Все лицо исказило от злости, – Ты, ты не понимаешь!?

Она смотрит, испуганно. Кажется, и сама сейчас заплачет.

Я стягиваю платье, оголяя шею, плечи.

– Смотри же; это следы его рук. Это он так обнимал меня. А видишь, следы зубов, это он меня целовал, - я вдруг смеюсь, неистово. И вправду, как бесноватая, - И это ведь не все. Он любил меня, как мужчина любит женщину, он и вправду сделал меня взрослее. О, Эйрин, я больше не дите! Он запачкал меня, опорочил. А всему виной я сама, это я его на это толкнула, подначила. Ханс мне сам это сказал, что это моя вина. Что не следовало любить его, ведь и он в ответ меня полюбил. Ах, я, наверное, ведьма! Женщин, таких как я, раньше сжигали живьем. Женщин блудных, пропащих. Как мне теперь смотреть в лицо остальным? Если они, всего лишь дети. Чистые, светлые. А я теперь есть само зло?

Эрйин прижала меня крепче.

– Не верь, не смей верить Хансу. Он зверь, не человек. Он тебя одурачил! Ты тоже свет, и ты тоже, чиста. Это он, само зло. А ты, всего лишь ребенок. Бедный ребенок...

– Нет, нет Эйрин. Я знаю, ты добра ко мне. Ты из жалости так говоришь. Ах, а ведь могло бы так быть! Могло! Я жертва, а Ханс злодей. Как это было у вас легко, и просто! А смерть его, а? А этот выстрел, этот ужасный выстрел? Тут тоже скажешь, что я невиновна? Ведь это я Лиса подначила, брата родного убить...Лис мне сам все сказал. Говорит, весь в гневе: «брат мой, это зло!». Ах, разве ты не слышишь, Эйрин! Лис мне, «он мне брат!», а я ему, «накажи, накажи!».

– Не хотела, ты не хотела, чтоб он умер, - утешает Эйрин, гладит по волосам.

– Хотела! В тот миг, хотела! И он умрет! – я отворачиваюсь к стене, – Всп я, одна я виновата.

– Голубка, а послушай, что я тебе скажу, - заговорщически шепчет Эйрин, убирая мокрую от слез прядь со лба, – У меня и для тебя есть предназначение. Так слушай же: ты, из всех шестерых, наделена даром особым. Пусть он и не кажется таким серьезным, а все же, несказанно важен. Если Леди будет исцелять своей заботой, а Сапфир, надеждой; твой удел, это смех. Это радость от искусства. Тебе Голубка, суждено стать актрисой. Своей игрой, ты донесешь смысл до многих сердец. Но для этого нужна твоя искра, твоя особая искра. Эта веселость, эта радость. Не теряй ее, прошу. Достань из лап Ханса, прости себя. И пусть твоя фантазия ведет тебя за руку на этом пути.

Тихо всхлипываю, лежа лицом к стене.

– Ты обещаешь, что это так? – шепчу, – Ты не придумаешь, просто чтобы я не плакала?

– Клянусь, - говорит Эйрин, – Клянусь, это именно так. Но я не смогу забрать твоей боли, Голубка. Но знаю, кто поможет тебя разубедить в тех лживых словах, что поведал Ханс.

– Кто же?...

– Твоя подруга. Сапфир. Расскажи ей все, как было.

– О нет, я не могу! Сапфир, она теперь ненавидит меня! – вскакиваю в постели, – Ведь я не поверила ей...

– А ты попытайся ей все рассказать.

– Ох, я должна...Должна, Эйрин, – ложусь обратно. Смотрю молча в стену.

Эйрин целует меня в лоб. Уходит, тихо.

– Спи, Голубка. И помни о ней. Твоей искре.

Дверь захлопнулась. В каюте тихо. Солнечные лучи скользят по стенам, играют тени от волн. Море качает наш ход, весь корабль.

Ах, моя эта искра. А если Ханс все же проглотил ее? Если она погасла в темноте, в самой бездне?

– Не знаю, не знаю, смогу ли! – прижимаю к лицу подушку.

– Голубка, пообещай мне кое-что. Я чувствую, что могу просить тебя одну, – вдруг говорит Эйрин, таинственно.

Я подвожу голову. Вытираю нос рукавом.

– Что же!?

Эйрин выпускает меня из объятий. Миг, и в ее руках оказывается что-то блестящее. Покрытое серебром. Это браслет. То самое прекрасное украшение, которому мы всегда завидовали с Сапфир.

– Ты подаришь его мне? – восторженно кричу, позабыв о горе.

Эйрин смеется.

– Если это тебя так радует, то легко. Но сперва, я должна дать тебе еще кое-что.

На браслете крошечная подвеска. Размером с мизинец. Буковка «М».

Эйрин зацепила буковку ногтем, и вот не кулон это вовсе, а целое орудие убийства! Одна сторона буквы «М», под натиском пальца отделилась железным стержнем. Край его был заострен; как маленькое, хитрое лезвие.

Эйрин закатывает рукав вверх, оголяя бледное, тонкое запястье. На нем простирается розовый шрам, от кисти до локтя. Что же это такое?

Раз, и Эйрин полоснула лезвием по руке. Маленькое, оно входило в кожу слишком глубоко.

– Что же ты творишь! – только и ахнула я.

Она раскроила шрам, вдоль всей руки. Густым, плотным потоком, кровь хлынула вниз, запачкав на своем пути белые простыни. Успеваю только отвернутся, в отвращении.

Но затем, Эйрин погружается пальцами под кожу. Копошиться в собственной ране, в ее мясе. Мерзость!

Наконец, она вытягивает что-то из-под собственной руки. Кровавое, вязкое.

Там уместился целый камень. А на нем, выцарапаны буковки.

– О, Эйрин...Для чего это?

Она вытирает его от крови, лоскутом ткани. За время всей операции лицо ее не сменило прежнего выражения. Ни один нерв не дрогнул. Взгляд оставался холодным, и прямым. Кто же она такая? Никак, такая же маньячка, как Ханс!? Нет, это уже слишком! Такого я не переживу, я не согласна!

Она вкладывает камешек мне в ладонь, накрыв своею. Сжимает пальцы, до боли, до побеления костяшек.

– Голубка, сохрани это.

– Но как?...Для чего это, Эйрин?

– Ты поймешь, когда прийдет время.

Она улыбается, и снова поправляет мне прядь на лбу. Я сердито отталкиваю ее прочь, убравшись в сторону. Хватит с меня нежностей! От чего все взрослые вокруг такие странные?

– Ты поймешь, - шепчет напоследок Эйрин, и уходит, хлопнув дверью.

Осталась в каюте одна я. И это странный камень на ладони. Куда мне его спрятать, съесть, что ли? Достаю мешок, и прячу свой подарок в маленькую шкатулку для шитья. Пусть покоится среди ниток и пуговиц, пока не прийдет его час.

Кот

Ну зачем я постоянно ее слушаю? Почему ведусь на каждый каприз! Сапфир, за что она имеет надо мной такую власть? Ей все вечно хочется; попробовать, подглядеть, прочувствовать на своей коже. Ее тянет во все стороны света, и сразу! С ней так всегда; ни один цветок, ни одно деревце никогда не пропустит мимо. Где-то листик сорвет, где-то веточку тонкую. Она смеется, поет одновременно. А пляшет так, что пол трясется под ее ногами! Вот-вот, наступит на меня, затопчет своими толстыми ногами!

И всегда Кот; лишь бы меня обозвать, напасть исподтишка. Ей нужно меня испугать, довести до белого каления! Я знаю это сердце; оно хочет меня довести до гроба! А сейчас; когда мы выбрались из дома, в далекие дали, так еще страшней! Вокруг столько опасностей, может поджидать нас на каждом углу. Волна, разогнавшись от самого неба, нас сможет столкнуть, потопить. Кто знает, на что способны люди, наши попутчики? Моряки, седые и тощие, местами беззубые и пожелтелые. А если они голодны, от того, что моря бороздят круглый год? А если, мы для них всего лишь пища, их обед, что они ждут сегодня к полудню? Или, посреди моря зеленого, на нас нападут пираты? Всех порежут, скормят рыбешке в воде. Или бросят на необитаемом острове, где мы станем доживать свой век? Нет, уж лучше волна!

А Сапфир, ей то что? Она завлекла меня на палубу, прогуляться вдоль борта корабля. Потесней я закутаюсь в края дождевика, чтоб если что, никто не приметил! А она бежит спереди, отбивает свой дикарский танец, ногами. Все в воздух взлетает, развивается подол желтого платья. Как весенняя мимоза, что кружится в руках зонтиком. Сапфир поет песню; что сложила находу.

– Моря и океаны; тропики, жаркие страны...

Я скребусь сзади. Кругом, на палубе раскиданы веревки, ящики, ведра. Как бы ни за что не зацепится, не упасть. Еще и так скользко, залило волною весь пол. Это шторм виноват, что все усиливается. Солнце спрятал за грозовыми облаками; осыпал нас первыми каплями дождя. Нет, наверное мы все утонем. Волна, так волна...

Сапфир не боится грозы. Она танцует, кружится спиралью вдоль палубы. Желтая бабочка-лимонница. Добегает до края, перевешивается через перила.

– Сапфир! Подожди! – подхватываю полы дождевого плаща, лишь бы не перецепится. Бегу к ней, а ноги непослушно скользят на мокрой древесине, - Ты ведь упасть можешь!

– Чего ты так за меня боишься? -кривится она, - Мне кажется, тебе хотелось бы, чтоб я упала.

– Ты что, глупая? Думаешь, мне смерти твоей хочется?

Она перевешивается еще ниже, смотрит вниз. Там, бурлят серые воды. Как кипящий котел, как пар от кастрюли. Волны вырастают из седины как гиганты, проглатывают друг-друга черными ртами. Дождь, бегущей стеной разбивается об их зыбкие спины. Волны разбиваются об корма коробля, пузырясь и распадаясь на белую пену. Это адская бездна простирается внизу, не иначе. Водный ураган, зародился внизу. Наверно, это море распахнуло свой глаз. Только бы волны не съели наш корабль, прошу!

Сапфир молчит. Мы смотрим с ней как завороженные, на то как туман, кольцами собирается у воды. Здесь красиво. И тихо. Зря я столько боялся; море стоит всех тех опасностей, что в нем обитают. Только посмотреть на него...

Мы стоим у причала. Смотрим на волны. Это зверь седой, наливается, и бьется о станы корабля. Он шипит брызгами, он пенистыми зубами впивается в железо. Но оно твердеет, оказывается прочнее его клыка. И зверь затихает, он плавно сползает вниз, выгибая спины. Возвращается в изумрудные залежи, на дно морское; чтобы ветром надышавшись вновь поднятся вверх, пытать удачу. Он все кусает, и кусает корма корабля...А дождь льет ему на спины сверху. А зеленоватые молнии бегут по небу вдалеке.

Мне холодно; я промок до ниточки. Но мне страшно. Волны так далеко, и они так огромны. Даже если мой дождевик, мое слабое тельце, сорвется вниз; оно тут же растворится, исчезнет в животе у зверя. Я буду маленькой каплей, всего лишь осколком моря. Ветер, и море, и небо с грозою; они тут же забудут обо мне. Пусть так. Это хорошо; это очень спокойно. Мы с Сапфир стоим рядом. Мы молчим, и радуемся волнам. Мы ничем не обременены. Пока есть только небо, и нос корабля, проткнувший ливневые стены.

– И все-таки, если бы я упала вниз; сколько мне пришлось бы лететь? – не выдерживает нашей хрупкой тишины Сапфир. Ее глаза размыто уставились на бурлящие потоки, темно-серых вод. И голубые, светлые глаза, налились зеленой грозой.

– С тобой что-то неладное творится. К чему эти помыслы о смерти? – говорю, нахмурившись.

Ветер воет пронзительно в трубах. Он пеленой мороси накрыл наши головы. Ухватился скользкими пальцами, воровской рукой за платье и дождевик.

– Я не думаю. Просто... – она притихла, – Это так странно. Перестать быть.

Все внутри неприятно сжимается от этих слов. Щемит сердце что-то холодное. Холоднее, чем ветер, и вода.

– Это все из-за Ханса? – говорю, спеша, – Думаешь, каково это? Умереть...

– Ах, не говори так! Нет, я не боюсь смерти: всем известно, что хорошие люди попадают в рай! Я боюсь другого, что пока я жива, Ханс никуда не уйдет от меня, - быстро трещит Сапфир, играя пальцами на перилах. Страшно, страшно ей от своих слов. Она заметно поникла, угас ее радостный смех. Видно, что-то ее мучит, причем с самого утра. А этот трепет, неужели, лишь попытка всех обмануть? Будто сказав: «все со мной в порядке?». А если нет? Если и Сапфир, теперь совсем другая? Этот мир, он слишком быстро меняется, и мне за ним совсем не успеть! Как-же, ну как-же так? Оставьте только Сапфир, и ее детские игры! Еще на немного, хотя бы на день, пусть останется такой же она.

– Что значит, «не уйдет?». Ханс, он либо умрет, либо нет.

– Как ты не понимаешь! Ты просто не видел того, что видела я, - вдруг кричит Сапфир, оставив игру.

Моргаю, испуганно. Ветер новым порывом пронесся над палубой. На этот раз, чуть не сбив нас с ног.

– Он лежал там, на диване, - она отвернулась, чтобы не смотреть мне в глаза, - Его лицо было таким бледным, он уже почти и не дышал...Как вдруг проснулся, и схватил меня за руку. А лицо его было таким ужасным; таким страшным в тот миг! Столько злобы. Столько ненависти! И все на меня, на меня одну! Будто бы это я его убила; будто я во всем виновата! – Сапфир дрожит, пытаясь унять слезы, - Он словно сказал мне тогда: «Из-под земли достану. Попытаешься сбежать, а я найду, и съем тебя. С костями, со всем прочим». Скажи Кот, если души хороших людей; подобно стайке птиц взлетают в небо, и там парят, наверно, вечность; превращаясь в прекрасных, красногрудых снегирей. Скажи, куда же пойдет душа Ханса? Под землю; в адском пламени гореть? Или скитаться вечность, бесплотным призраком, шорохом ночью? Ах, куда бы его не сослали; знай же, Кот. В тот миг Ханс дал мне ясно понять, что он найдет дорогу назад, что выберется из любой гнойной ямы. Он примет новый облик, станет иным его лицо; пусть животным, волком, или тоже птицей; а он будет ходить по земле. Ханс, он найдет нас. Сведет с ума; за то что мы с ним сделали, за то, что предали. Он тоже хотел быть как мы. Палачом, черной тенью он доберется до нас, прикоснется своей лапой, и все почувствуем, мы все узрим; как сильно он желает нашей крови. О боже!

Ноги Сапфир подкосились. Благо, что я успел ее словить.

Она побледнела. Губы дрожали, словно она хотела что-то сказать, а не могла.

– Сапфир, Сапфир! Прийди в себя! – кричал я, держа ее за плечи. Лишь в конце этой странной тирады я понял, что она говорила будто не своим голосом.

– Его глаза. Серые, дождевые глаза. Они смотрели на меня, - доносится еле различимый шепот.

– Сапфир, это прошло. Его больше нет...

Она бережно поднимает голову. Взгляд ее, рассеянно блуждает за моей спиной.

– Нет, он был здесь, я видела! Точно-преточно! – она вдруг смотрит на меня, - О, Кот, как ты ошибся! Я не боюсь умирать! Я боюсь, что он заберет меня. Что он сделает это больно! Так больно...

Вдалеке раздался раскат грома. Бело-зеленые огни молний высветили дальний угол палубы. Мы видели это оба...

Черная тень стояла у перил, вдалеке. Ветер химерно развевал полы длинного плаща. Он повернул голову к нам, только лица мы совсем не увидели. Это было просто черное ничто. Его озарила молния, а затем все погрузилось в дождевой туман.

Кажется, я не умел так кричать раньше. Бросился бежать с такой силой, словно ждал этого момента всю жизнь! Наконец, мой страх оправдался. Одна из призрачных угроз ожила, прямо на глазах. Призрак. Черный, сумрачный; пришедший прямо из оков ночи! Я несусь так быстро, все время скользя в мокрые лужи, ударяясь о предметы на полу. Только у самой лестницы замечаю, что кого-то не хватает. Сапфир! Боги, я оставил ее там!

Замираю у двери, у спуска вниз, на каютную палубу. И что же теперь? Как вернуться, после всех тех речей, что наплела Сапфир? Нет, спуститься бы вниз, живо, замкнуть двери в каюте. Ни одна тень, ни одна черная поступь не проникнет внутрь. А Сапфир? Она лежит одна, совсем одна...

Замешкавшись, на миг, я решаюсь бежать назад. Спасти. Спасти ее, скорее. Дождь заливает взгляд. Бежать, бежать назад. Пусть грохочет буря, пусть волны проглочут меня.

Я нахожу ее на том же месте. Беру на руки; с трудом, она все-таки очень тяжелая. Снова разбежались по небу разряды молний. Зловещий гром привлек их белый, мигающий свет. Сквозь фиолетовое небо над головой я снова вижу эту тень. Черное, шипящее облако нависло надо мной. Высотой в человека, а то и больше. Я только мельком заглянул ему в лицо. Оно было обезображено, переливалось и струилось черными каплями. Словно он сам был грозой. Сузились серые щели, глаза. Сдавленный рык издал этот зверь, и я вижу, это же волк! Совсем как живой, вылитый из призрачной темноты!

Но я теперь не стал кричать. Пусть убивает, карает нас сколько влезет! А я несу Сапфир, еле переставляя ноги. Дождь заливает глаза, руки немеют от тяжести. Но я не могу ее выпустить. Как я теперь смогу?

Тень исчезла. Мы спускаемся на нижнюю палубу, ищем спасение у знакомой каюты. Сапфир обессилено лежит на моих руках, белая, как кувшинка. Что-то шепчет под нос, зовет кого-то.

– Мама...

Наконец, я нахожу дверь, выбиваю ее с ноги.

Эйрин испуганно смотрит. На меня, на Сапфир. Все собрались снова в каюте. Леди держит крышку от кастрюли.

– Он здесь! Он где-то здесь! – кричит испуганно наша ясновидящяя.

– Что случилось с Сапфир? – к нам подбегает Эйрин.

Ее забирает Лис. Я поспешно закрываю дверь.

– Мы видели Ханса, - дрожащим голосом говорю я.

Все смотрят на меня обеспокоено. Так, будто я и сам привидение. Может, от встречи с ним я слегка поседел?

– Он что, из могилы вылез? – ворчит Часовщик.

– Мы даже не знаем, мертв ли он, – протестует Лис. Опускает взгляд в пол; тут же зардевшись.

– Ну если он стал призраком, – разводит руками сердитая Голубка, – Значит таки мертв!

– Я не знаю, – шепчет Леди, прижимая крышку от кастрюли к груди, – Он жив, или нет. Но он точно рядом.

Вдруг что-то ударилось о дверь. Затем еще раз, и еще. Тихие, глухие стуки.

Все переглянулись, молча, не дыша. Дверь оставили в покое. Мы ждали, затаившись.

Резкий удар в окно заставил всех вскрикнуть. Это черная птица стукнула в окно. В следующий миг, оно разлетелось на множество осколков.

Ветер, холодной струей ворвался внутрь. Кажется, он был готов вытянуть нас наружу, в море. Капли дождя тут же ударили в лицо, моросью вода пробежалась по стенам.

Эйрин прижала нас всех к себе, насколько это было возможно.Мы столпились за ее спиной; хватая несчастную за руки, волосы, рукава платья. Мы смотрели на черное облако на полу. Маленькое, едкое, шипящее. Оно раскручивалось, возрастая. С каждым мигом оно становилось все выше и выше. С маленького, черного облачка оно выросло до гигантской тени. У него был человеческий облик; пусть он все время размывался в воздушной темноте. Или не человек; а волк размеров с человека. Оно меняло лицо каждую секунду, но несложно было догадаться, кто на самом деле перед нами.

Я забыл наверное, как дышать. Неужели, Ханс и вправду будет так жесток? В голове звучали эхом слова Сапфир: «Мы все узрим, как он желает нашей крови!».

Сапфир спала на руках у Лиса. Теперь, она будет спокойна. Ей нет нужды просыпаться.

Тень прокашлялась, и сквозь черный дым проступили черты лица. Серые, лунные глаза; горели двумя огнями на его черном лице.

– Нашел, – его тихий шепот, был хуже свирепого крика.

Он сделал шаг ближе. Темнота заструилась по комнате.

Мы прижались к двери. Был ли смысл бежать?

– Слушайте сюда, - шепотом, обратилась к нам Эйрин, – Сейчас произойдет нечто страшное: и вы должны будете сбежать, бросить меня здесь. Вам ясно?

Никто не ответил. Но ее слова приняли все. Что нам было противопоставить? Мои случайные «мысли»? Способность Часовщика заглядывать в прошлое, или может, Леди, которая слышит мертвых? Эйрин, наша последняя надежда.

Она вдруг произнесла пару странных, несвязных слов. Эйрин говорила теперь не нашем языке; но странными, далекими звуками. Словно птичьим трепетом, а затем набором случайных фраз.

Ханс замер; темнота засквозила по комнате странными, ломаными лучами. Лицо его искривило от злости.

– Не смеешь...

Эйрин произнесла последнее слово, и упала на колени. Лицо ее помрачнело. Будто она знала, что последует дальше...

С диким криком, как животного, что режут на части; он ринул к ней. Вся эта ночная тьма, весь ветер и дикий волчий вой разом впитался в Эйрин. Словно в груди ее распахнулась дыра, что уместила весь его дух.

Последняя черная искра погасла в ее глазах. Теперь, они были залиты черным полотном. Шеи на вене вздулись, напухли от черной жидкости изнутри. Это было чудовище. Не Эйрин...

– Сейчас... – прохрипел далекий, нелюдимый голос.

И мы бежим. Только закрылась дверь, как все пространство оглушил дикий, неистовый крик. Человека, который изнемогал от боли.

Крик Эйрин.

Мы несемся, путаемся в бесконечном лабиринте дверей. Все время, по коридору нас преследует крик Эйрин.

Или уже не ее? Другого, потустороннего существа?

Он несется за нами, эхом отлетая от узких стен. Добежав до железной лестницы, мы бежим вверх, поскорей покинуть этаж. На палубе только ливневая завеса. Только зеленеет измученное грозами небо. Оно звенит, трещит по швам раскатами грома. Наши лица освещают только вспышки хвостов-молний.

Вдали, мерцают черные, механические лапти. Портовый город; пристань. Мы уже близко...Совсем скоро, мы разминемся с этим чудовищем. А пока, добегаем до рядов нескончаемых ящиков. Лису удается отпереть один из них.

Железный, ржавый контейнер. Все забегают, прячутся внутри.

Я последний. Лис передает мне в руки Сапфир, что только очнулась от своего обморока.

– А? Что произошло?..

Она подводит голову, жмурит глаза.

– Такой странный сон.

И снова засыпает.

Лис выходит наружу, под дождь. Ветер едва не сбивает его с ног, пока он пытается захлопнуть дверцы.

– А ты! Ты что, не останешься? – крич я, силясь перебить завывание ветра.

Он качает головой. Взгляд его прям, серьезен. Будто бы он прозрел; исчезла темная мгла, пелена вокруг зрачков. Таким мне Лиса еще не доводилось видеть...

– Это на моей совести, - сказал он, прежде чем захлопнуть дверь.

Мы погрузились в кромешную тьму. Я стучу кулаком об железную стену, кричу, зову его, надрываясь.

Но снаружи слышен только вой ветра.

Лис ушел.