Черный Круг

                           Акт Первый

Сапфир

Дорогой мой читатель. Как я рада что ты выбрал меня своим спутником в наш мир. Он укромен, тих. Состоит лишь из пары старых домов, обвитых диким плющем и зубцами частокола. В самой чаще леса, великанов гор, за пределами которого мы никогда не бывали. Мы живем в школе-пансионате. Находится она в здании, раньше служтвшему особняком. Снаружи желтый кирпич да потемневшие крыши, хмурые оконные ставни и буйство природы. Но это наш дом. И в его сердцевине лежат мягкие ковры, древесная резная мебель, старые серванты в запыленных буфетах, классные комнаты, листы нотных сводов, стопки книг; и наши спальни. Если вы не побоитесь, если улыбнетесь нашему дому то и он откроет перед вами свои сокровища. Наши с Голубкой тайники на заднем дворе, в кустарниках терна, зарытые плотно под землей. Детские книжки Леди, что она читает по ночам, когда думает что одна. Резные фигурки, перочинные ножики и подделки нашего Часовщика. Залитые чернилами дневники Кота, и потаенные тропки в саду, известные только нашему Лису.

Но знакомство со школой невозможно без знакомства с нами.

Мы дети. Так нам все говорят, а они ужасно взрослые. И фрау Агата, наша гувернантка. Она всегда корчится, когда нас ругает. И ходит забавно, переваливаясь как уточка. Мы с Голубкой всегда хихикаем, когда она нас так ругает, а затем кряхтит, как уточка.

Мир наш очень тесен и узок, оттого он весь заполняет собой дом. Ханс, наш сторож и верный дозорщик. Он еще совсем молод, но местами его лицо уже украсили шрамы. «Война», говорит он. «Война с кем?». «За пределами этой школы, есть плохие, очень плохие люди, девочка. Именно поэтому вы здесь». «Чтобы нас уберечь?». Улыбается, ехидно. Пожимает плечами. Мне нравится Ханс. Он очень красив. Хотя никогда на меня не посмотрит, ведь я всего лишь его подопечная.

Мне тринадцать. Имен у нас нет, только клички. Моя - Сапфир. Потому что глаза мои темно-синие, как драгоценные камни сапфиров. Или васильки в саду, хотя бы. Волосы мои светлые, и вьются до самых плечей. Мне бы хотелось чтоб волосы мои были длинными, густыми. Как у принцесс, к примеру наша Леди. Да, мы ее так называем - Леди. Ее волосы доходят ей до поясницы - прямые, ровные, шелковистые. Они блестят на солнце переливчатой волной, цветов глубоко каштана. Вот это волосы! А как она деловито машет ими назад, что они взлетают вверх как радуга. Или когда сидит обняв колени, и они накрывают ее мягким покрывалом, как русалка из далеких морей.

Но мои волосы шустро вьются вниз кудряшками, они блеклого, светлого цвета. Сияют на солнце как колосья пшеницы. Люблю носить платья - у меня их два. Голубое, шифоновое. И желтое, лимонное - без всякого фасада.

Я вся горю вечно от нетерпения; от удовольствия, от своей красоты. Сбегаю вниз по ступеням, гляжу на свои мягкие ножки, как у теленка. Прыгаю кругом, верчусь. Я закипаю, сгораю от радости, от этой страшной силы. Не знаю откуда она берется, но во мне ее полно. И мне хочется всем об этом рассказать - и птицам, в холодном завитке рассвета. И молчаливым старым вязам. И своим любимым цветам в нашем дивном саду.

Моя подруга - Голубка. Она еще веселей, еще живей чем я. Шея у нее тонкая, как у горностайки. Подбородок всегда выпячен вперед, и она бежит, несется – вприпрыжку . В ней сложенно тоненько, из маленьких косточек- чтоб она была легенькой как пушинка. Мы поэтому и прозвали ее Голубкой, за то как она легко ходит, еле касаясь земли. Не ходит, плывет вдоль деревянных дощечек, вот-вот расправит дрожащие ручки и улетит от нас, ввысь облаков.

Волосы у нее тоже короткие, но темные. На солнце они радуют своим волшебным переливом рыжих, медных цветов. Словно вдоль макушки пробегают парочка игривых огоньков. И глаза ее тоже маленькие огоньки - смешат, дразнят своим живым, янтарным теплом. Сверкают как монетки на дне фонтанов. Кожа у нее темная, смуглая. Будто бы пока наша Голубка парила, налилась и впиталась солнцем.

С нами учится еще пару ребят, но нас совсем немного.

Вот взять Леди, к примеру. Не многим он нас с Голубкой старше, а ведет себя так будто прожила уже сто лет вперед. Да, волосы ее длинные и гладкие. Да и сама она вся словно из шелков и золота соткана. Как она сидит, ровно, как натянутая тетива. Как заправляет волосы за ушко, скромным жестом. И идет она всегда словно повверх ее головы нагромоздился кувшин с водою, и не может она шаг сделать в сторону - упадет. Говорит этим своим бархатным, низким голоском. И как она говорит! Можно подумать с ней за столом собрались все от Шекспира до Софо! Вообщем, она очень хвастлива и ставит себя повыше нас. Но кличку мы дали ей такую не по этой причине.

Пусть моя Голубка и славится как великая выдумщица, с ее умением из всего сплести историю, фантазерка у нас это Леди. Никто не помнит своего прошлого до школы. Но она утверждает, что ее похитили из очень знатной семьи. Что происходит она из древнего, аристократического рода. Родилась в замке, в золотых чертогах на бархатных подушках. С детства пред ней склонялась сотня слуг, забавяли десятки нянек. И слушались малейшего ее указа, благоволили каждому капризу. И была она титулована почти принцессой.

За эти фантазии мы и прозвали ее Леди. В нашем видении, до Принцессы она не доросла. Конечно, мы с Голубкой втайне любили ее. За взрослую манеру держаться, за ее вымыслы. За то как она была серьезна, как жестока и тверда с нами. Пусть и старше нас всего на год, Леди была взрослее нас по всем параметрам.

Дружила она с другим нашим одноклассником, Часовщиком. Такое прозвище он получил за свою невероятную одержимость порядком, чистотой и пунктуальностью. Всегда и везде он был во время, всегда как по струнке. Рубашки чисты, и отглажены. Вещи собраны, все по своим местам. В тетраде никогда ни кляксы, все по чистоте. Сложенно, разобрано по полочкам. К нам он тоже относился поверхностно. Вечно подражая своей любимой, Леди; смотрел свысока. Иногда даже пырхает, как конь, или сыпет замечаниями. Но в основном, времени на нас у Часовщика не было, и держался он холодно, как лед.

Не то что Кот. Он такой дерзости себе не позволяет. Наш ласковый, солнцем пригретый добряк. Кот всегда немного рассеян, волосы торчат в разные стороны, на рубашке жирные пятна, руки в карманы. Все блуждает вокруг блаженными своими, голубыми глазами. Чистыми, как два озерца. Мне Кот нравится. Если он улыбается, то улыбается во все зубы. Если смеется, то до упаду, с Голубкиных выдумок. И истории ее он слушает разинув рот. Такой искренний, как есть. Не то что вертлявые, хитрые Леди с Часовщиком. Те всегда себе на уме, вечно что-то думают. Сидят и размышляют с кислыми минами, и могут так весь день! Порой они и вправду просто вместе молчат. Часовщик, скривившись что-то мастерит руками, а глаза гладят вдаль, за горизонт. А Леди сидит рядом, сожмурившись сонно, как кошка. И сидит обняв колени, сложив голову - волосы водопадом льются кругом, а они оба все думают и думают, в своих закаулках. В своей вечерней тишине, закатных лучах.

Но Лис, он совсем другой. Он не такой весельчак, что не может усидеть на ровном месте, как мы с Голубкой, не такой простодушный чудак как Кот, и уж точно он не высокомерен и холоден как Часовщик и Леди. Он другой...Самый старший из нас, ему пятнадцать. Он нам словно отец, старший брат. К каждому подойдет, по плечу похлопает и спросит как дела, что нового, чем занимаешься. Всегда выручит, со всем поможет. Из задачкой по арифметике, и с порванной рубашкой, и змея воздушного достать из дерева, и кроликов найти в саду, и историю придумать. Он все в мире знает, об этом говорят его глаза с этой детской, обыденной мудростью. Когда плачешь, он лишь к тебе прикоснется, и печаль словно сама исчезает. Или бывает посмотрит, когда в классе бесишься , так строго. Куда уж там фрау Агате, с ее пустыми угрозами. Лис только взглянет, и успокоишься сразу. И он всегда со всеми, и одновременно сам по себе. Любит убегать в лес, сам там бродить. Потому то он и знает каждое деревце, и тропу, и где искать птичьи гнезда и папоротники.

Волосы его мягкие, темные. Слишком длинные, отросли до плеч. В глазах сверкает зелень трав, нежный малахит. Они излучают лунный свет, я знаю. Это полная луна подарила ему этот нежный, усыпляющий взгляд, соткала своими серебряными нитями, паутинкам. И они теперь прожигают мне душу!

А лисом мы его зовем, потому что есть в его чертах что-то лисье, коварное. Острое и зоркое, видит он все и всех насквозь. И всегда у него что-то на уме, но что, никому не известно. И Кот всегда кружится рядом с ним, чувствует покой. И Часовщик, слегка робко и стыдливо несет ему свои подделки, мол погляди, нравится ли тебе. А Леди всегда заискивает с ним, просит чтоб был ее партнером по танцам. Говорит, его рост подходит в самый раз, а Часовщик слишком низок, и вечно ее ноги оттаптывает (Часовщик в эти минуты краснеет от злости). Ну а мы с Голубкой, вечно дразним его, носимся рядом. И бывает удается его убедить послушать наши истории, быть зрителем наших сценок. Какие счастливые это минуты!

Вообщем Лис был центром нашего разделенного по разным углам мира.

Дни наши протекают в строгом распорядке. Все разбито на минуты и часы, едва ли нам с Голубкой остается время бродить в своих мечтах и наслаждаться забавами. К примеру, как сегодня.

Проснувшись с рассветом, ровно в шесть часов, я лениво распахнула веки. И вновь вставать в такую рань! Агата уже прохаживалась вдоль коридора, тяжко постукивая по дверям. «Подъем, подъем...». Может, если я крепче закрою глаза, исчезну под простынями, она не найдет меня. Не заметит погребенного под одеялом тела. Но уже скоро мне наскучит тишина.

Я вскакиваю на пол, с постели. Шаг, за шагом и я уже несусь на всех порах к новому дню! Мои ноги подскакивают на паркете, отбивают ритм. Мое тело оживает, снова танцует и искрится! Распахиваю окно, и холодный воздух наполняет спалню. Он всегда так легок и свеж в это время. А за окном уже шумят птицы, шелест листвы. Туманной синевою поблекло ночное небо, загасив все звезды, как огоньки свечей.

Умывшись, причесав непослушные локоны сбегаю вниз по ступеням. Шаг, снова шаг! Каждая ступень мне знакома, выученная на изусть. Их скрипы порождают мелодию - стук, скрип, грохот, треск. Треск, стук. И я танцую! И вздымается подол шифона, моего платья цвета небесной голубизны. Под стать глазам.

В столовой уже все собрались. Пять пар родных, знакомых глаз. Вон приветливо сверкают глаза-светлячки моей подружки, Голубки. Чуть далее лениво скользят по мне глаза Леди, в них еще спят туманы и леса. Напротив Часовщик, его взгляд прямой и резкий, как всегда. Вцепился острой хваткой бледно-голубых глаз. Рядом Лис, прошелестел сквозь меня лунным сиянием, согрел. И Кот, распахнул широко глаза-ручейки, словно видит меня впервой.

Все они такие родные, знакомые. Выученные наизусть, домашние. И фрау Агата в центре стола, волосы зализаны назад. Взгляд хмурый, сквозь стекла очков. Позади нее улыбается Эйрин, младшая гувернантка. Глаза ее по доброму меня ругают.

– Сапфир, - грозный голос Агаты раскатывается громом сквозь дубовые панели, - Снова опоздала.

Киваю, виновато.

– Дополнительная работа в классе, - весь ее приговор. Ненавижу когда все уже разбегаются, а я все еще сижу с ней в наказание. Но что поделать, сегодня с утра меня околдовала трель жаворонка, и я не могла сдвинуться с места.

– Хорошо, фрау Агата.

Все наши приемы пищи проходят за одним и тем же дубовым столом. В вазочке стоят синие незабудки и гладиолусы. Эйрин любит украшать все цветами, нас объединяет общая любовь. Она сидит с другого конца, напротив фрау Агаты. Задумчива, как всегда. Она у нас совсем недавно, после того как фрау Э. пропала. Сбежала. Была уволена. Никто из нас наверняка не знает, что с ней стало. В один прекрасный день ее просто не было, а затем появилась Эйрин.

Ее руки нежные, тонкие. Глаза так тепло смотрят из под частокола ресниц, густых бровей. Волосы каштановым водопадом стекают по ее плечам. Как же она красива, с ее темными волосами.

Голубка что-то щебечет мне на ушко. Должно быть о своих странных снах, но я слушаю вполуха. Сны мне не снятся, и гораздо более интересен шрам на запястье Эйрин. Она вдруг одергивает рукав, прячет его под серебряным браслетом.

Вскоре мы с Голубкой уже трепещем, о том в кого мы воплотимся сегодня. Кто будет видеть нашими глазами? За кого мы будем играть? Сад уже ждет чтоб заключить нас в размашистые объятья ветвей, древесных лапищ. В кустарниках остролиста и дикой смородины нас ждут маленькие народцы фей. Ручей встретит нас песней кувшинок. И мы уже витаем в сладком мире грез.

Вдруг раздался стук, и наш сказочный мир поблек на мгновение. Леди застыла над тарелкой, вилка ее лежала на полу.

– Они здесь, - прошептала она как-то напугано, а взгляд ее скользил вдаль.

Ее реакция была слишком. К чему такой переполох? Вечно эта Леди хочет навлечь на себя внимание. Тем не менее ее известие нас расшевелило. Мы с Голубкой первой вскочили к окну, оставив тарелки с водянистой кашей и надкусанный хлеб с маслом.

Все мальчики тоже тут как тут собрались рядом, все напролом пробились к окну. Лицо встретило прикосновение холодного стекла, зато какой вид! Со столовой отлично было видно весь передний двор, и лужайку, и пролесок кругом, дорогу из щебенки и старые ворота. Небо уже светлело, а трава наливалась красками, выступала из темноты горько-зеленым морем, что склонилось под ветром.

И они были здесь. Старикашка Йозеф, которого мы в шутку окрестили Дворецким за его хмурый, сердитый вид; отворил ворота. Несколько грузовиков заехали во внутренний двор.

– Сядьте сначала, и доешьте, - бормотала Агата, но без особых усилий.

Грузовики были накрыты зелеными тентами, словно химеры порожденные травою. На краю каждого сидело по паре солдат. В рассветных сумерках они казались оловянными солдатиками, затерявшимися в темноте.

– Не хочешь подойти? - вдруг спросил Лис. Мы все обернулись.

И вправду. Леди все еще сидела на месте, с растерянным видом. И как это Лису удается уловить каждую деталь, даже когда перед глазами такое зрелище? Как всегда, он так добр к нам!

Леди неловко двинулась к нам из-за стола. Ее приглушенные краски показались мне странными. Она витала мыслями далеко от нас, хоть и подошла рядом, к окну.

– Что-то не так? - спросила я с любопытства.

– От них веет холодом, - прошептала она, пряча ладони под рукава платья, - Чем то кровавым.

– Мясом? - выпучил глаза Кот.

Леди посмотрела не него испепеляюще.

– Нет, - резко прошипела она, и вернулась за стол.

Агата покинула нас.

За окном тем временем, разворачивалась знакомая картина. Наш тесный, мыльный пузырь лопался на глазах. Его проткнули солдаты, тенты, автоматы. Он извергся, и заполонил все пространство людьми. С десяток людей. Мы никогда не видели больше.

Ханс вышел их поприветствовать. По очереди, они вскидывали вперед руку. Солдаты оставались позади.

Это была небольшая группа, одетая в темные одежды. Все лица были знакомы, хотя я говорила лишь с одним из них. Ханс провел их к соседнему зданию, флигелю что был на территории особняка. Его темные покатые крыши виднелись сквозь просветы деревьев. Один за одним они исчезли внутри. А вместе с ними и солдаты. Остался только Ханс, как сторожевой пес у входа. Да старый Йозеф запирал ворота.

– Пора, - отчеканила Агата застыв на пороге. Спина прямая, взгляд полон решимости. Поверх плеч наброшено пальто.

Мы вышли в коридор, чтоб исполнить процедуру, которая происходила каждые выходные. Обувшись, накинув верхние одежды мы идем по двору выстроенной шеренгой. Я иду первая.

Это обычная церемония. Каждый из прибывших людей, приставлен к нам лично. Они называют себя нашими наставниками, я думаю, что это слово хорошо подходит.

Солнце еще скрыто во тьме, холод пробирает до дрожи. Леститься к ногам мокрая мята, и ветер ласкает кожу. Мы идем! Этот мир всегда так волнителен, словно как в первый раз! Все бледные, серьезные. Особенно Леди. Темная и нерешительная, как проглоченная кувшинка скребется позади. А мне так радостно на душе!

Ханс стоит у входа. Он мне улыбается, и я ему. Мне всегда спокойно рядом с ним, будто никакого зла на свете не  существует. Агата берет меня за руку, и заводит в здание, отдельно от прочих. Внутри сыро и темно, широкий коридор отлитый из бетона. Моя дверь первая. Я всегда первая.

Она отворяет тяжелую дверь, и мы входим в неосвещенное помещение. Нас ждет солдат с автоматом, как обычно. Агата лишь коротко кивает кому-то вдаль, и дверь захлопывается.

Я всегда первая, и всегда одна.

Лис

Мы всегда по одиночке. За стальными дверьми нас ждет бетонная клетка, гул машин и сети проводов. Страшно всегда как в первый раз, но я не должен их боятся.

Мои руки прикованы к подлокотникам. Все мон существо крепко вжато в стул, к коже прицепились надоедливые провода. Но я не должен боятся. Ради остальных.

Приветливый доктор меряет мне давление. Температуру. Биение сердца. Оно вот-вот выскочит из груди, пролетит насквозь пулею. Я знаю что будет больно, как и всегда.

Напротив стоит кушетка, не ней пару клеток. Доктор медленно стягивает полотно. Два кролика. Черный, белый. Тот что побольше высовывается из под своего убежища, тычет пушистую морду сквозь железные прутья. Его ушки дрожат, как антенны, пытаясь уловить сигнал. Второй, белый, забился под горстку сена на дне. Прячет морду в своих коротких лапах, сжимаясь всем тельцем ко дну клетки. Я тоже дрожу, ведь знаю что случится дальше.

Люди, стало быть, боятся смерти. Конец видеться им дыханием замогильного холода, спуском в рыхлые почвы. Грудой костей, съедаемых земельной влагой. Для них смерть это короткий приступ боли, электрический ток. Раз, и нет. Обрываются линии передач, кончается день. Это пустота. Страдание, что поражает своей бессмыслицей.

Я знаю, что это не так. Смерть это лишь переход от одной материи к другой. Подобно гусенице, что сбросив кокон своего земного тела превращается в прекрасную бабочку. Чтобы парить в воздухе. Смерть - это стальной сплав, жидкое пламя. Кропотливая работа, что требует усилий.

Доктор открывает клетку. Мои руки высвобождены.

Черные уши шевелятся, пытаясь уловить тонкие звуки. Неразглашенные тайны, что повисли прелой тяжестью в воздухе. Его глаза-бусинки недоверчиво блестят, смеряя меня своим бесхитростным взглядом.

– Лис, - обращается ко мне доктор, - Не спеши.

Я не спешу. Мои руки тянутся к нему медленно, нежно зарываясь пальцами в черную шерсть. Маленькая клетка ребер расширяется с обрывистым дыханием под ладонью. Спустя миг, он успокаивается. Еще миг назад дерганый заяц, теперь все равно что котенок. Уши опускаются, опасность миновала. Человеческое тепло дарит животному усыпляющий комфорт.

Парадоксально, но есть во мне это свойство - усыплять, во всех смыслах. По началу все они приходят в умиротворение, от одного моего касания. Я не раз замечал это и на других детях. Даже самого моего присутствия хватает чтобы их скомканный, детский, подвижный мирок вдруг замедлился, перетек в сладкую ленность и сон. Опустил их на землю из ветреных скитаний, наполнив все пространство удушливым ароматом гвоздик. Пионов, чебреца, лаванды. Все чуют как нежные ноты цветков перетекают во внутрь.

Кролик закрывается глазки. Покой накрывает его теплою волною, пробегается мурашками по телу.

Лишь один миг. Этого достаточно. Словно звук хлопка. Хруст ивовой веточки. Удар мяча, что покотился вдоль пола.

Кролик спит. Он уже не проснется. Но я еще чувствую внутри его жизнь. Теплый, влажный комочек. Он утекает из под пальцев, клочков воздуха оседает где-то в моем животе. Странное чувство, скоро оно пройдет. Душонка этого зверя просочится сквозь кости, и шаг за шагом покинет меня. Умчится по ветру, рано или поздно. Теперь это бродяга, заяц блуждающий среди звезд. Быть может, он присоединиться к своим лунным собратьям.

Доктор забирает у меня его обмякшее тельце. Я уже совсем не плачу, никогда. Всегда от моих рук кто-то умирает.

Он ставит передо мною вторую клетку, с белым кроликом. Тот все еще дрожит, спрятав мордочку в лапы. Когда я к нему прикоснулся, весь его нервный бег исчез, расстаял. Зверек выдохнул с облегчением, и поднес ко мне свой розовый нос. Его жизнь утекла медленно, сквозь мои пальцы.

На миг я позабыл как дышать. Что-то словно ударило меня под ребра, чужеродное, подлое. Грязь. Чьи-то зубы прошерстели кругом, погрызли влажные стенки желудка. Он брызнул им в лица кислотой.

Я сидел прикованный к креслу, и не мог пошевелиться. Зубы мои плотно сцепились, сжались челюсти. Не плачь, не плачь. Они не любят когда дети плачут. Слезы - это порочное переживание, слабина. А слабость им ни к чему - жалеть нас тоже не за что. Все что их интересует, это их жестокие игрушки, пытки и опыты. Мне было интересно - как далеко они могут зайти?

Наконец боль отпускает. Я выдыхаю облегченно. Желчь словно сползает вниз, по моим усталым, связанным коленям. От меня осталась лишь сопливая оболочка человека.

Как это приятно. Вдруг взять, и раствориться. Вновь и вновь, сидя в этой комнате, это все, что происходит со мною.

У кролика был рак желудка. Теперь мне это понятно, когда боль прошла. У меня внутри все переварилось - все болячки, страх и боль. Это прошло. Улыбаюсь косо.

– С чего ты вдруг улыбаешься? - доктор спрашивает, насмешливо.

Что мне ему сказать? Что меня все это забавляет? Что я - это не я вовсе. Это огромная черная дыра, сама по себе, раковая опухоль. Что у меня внутри все исчезает, все проглатывает бездна. И жизнь, и болезнь. И радость, и горе. Я нечто прожорливое, ненасытное. Все до тла прожгу, все поглочу вовнутрь. А если и детей других проглочу? Проснусь однажды ночью, и пойму, что бездна голодна. Тогда мне придется выпить из них всю кровь, жизнь их всю. Они мне этого простят? Если бы доктор только знал... Но дети любят меня. Все до единого, сам не знаю, от чего. Для них я нечто на подобии святого,  которому они задолжали рабский поклон. Только Леди вечно мной недовольна, то ущипнет, то словечко кинет острое. Говорит что я лягушка-отшельник, когда убегаю прочь от них в сады, у ручья посидеть и послушать крик кукушки вдалеке. Называет меня грязным, лохматым. Говорит я с нечистью вожусь, и лешого в дом привожу. Оставляя на паркете следы грязи и сосновых иголок.

Всегда меня преследует, в лесу. Да и еще и заставляет с ней вальсировать, танцы учить. А как где-то запнусь, сразу бить. Если я однажды ночью проснусь, и проглочу ее, Леди, она меня простит? Едва ли.

То ли дело другие девочки, Сапфир и Голубка. Они мне всегда рады. Их не отталкивает мое нелюдимое одиночество, мои игры в лесу. Наоборот, они не замечают за мной никаких пороков. Вечно хотят куда-то заманить, усадить меня и сделать своим слушателем. Единственным зрителем, свидетелям их перфоманса. Они все играют, в тех героинь что мы в фильмах видели. Кассет у нас немного, но кое-что увидеть можно. С пленок, черно-белой картинки и хриплых голосов они черпают удивительное вдохновение. Это уже не Сапфир с Голубкою бегают на лужайке, это звезды кино принимают солнечные ванны. Меня это смешит, слегка забавляет. Но в прочем мне равнодушен их вечный надоедливый писк, их одержимость мною.

Мой единственный друг, это разве что Кот. Тихий и зажатый, как птенец выпавший из гнезда. Вечно шнурки развязаны, болтаются. На рубашке клякса от чернил. Ест он дольше всех, вечно на него Агата кричит. Такой рассеяный, ленивый слегка, вообщем именно такой, каким Кот должен быть. Он никогда меня не донимает расспросами, никогда его не интересует - где я пропадаю. Появлюсь вдруг на пороге его комнат, зайду на часик - и он рад. Тут же спохватывается, начинает мне за числа свои рассказывать, подсчеты которые они сделали на базе. Мне то что? Стул приставлю рядом, и слушаю. А взгляд мой все устремляется вдаль: за оконные рамы. Где лужайка перед домов, рассеянный цвет маргариток и одуванчиков. Тихо тополи качаются, вязы темнеют в пролеске. Солнце оранжевое, огненное стынет за горизонтом. Как золотая рыбка, сверкнула хвостом и исчезла в бездне моря.

Меня к себе небо влечет, чистое и ясное. Заката розовеющие переливы, шелест первых звезд. Луга зеленеют, леса шумят, а в них птицы. Оставтье меня на миг, дайте сбежать.

– Хорошо поработали сегодня.

Говорит доктор. Оковы снимают со стула. Развязывают кнутья веревок. Я свободен. Но дышать тяжело. Электрический свет от ламп мурыжит глаза, отзываясь изнутри болью. В голове стоит гул. Сколько жизней я забрал сегодня? Уже не сосчитаю.

Под плотным стеклом навесной лампы забилась серая моль. Ее крылышки отчаянно хлопотали о поверхности. Мотылек, замкнутый в полчище стекл и проводков.

Я ему улыбаюсь. Могу поклясться, и его серые усики вытягиваются в подобии улыбки. Они всегда блаженны, в свой последний миг.

Я хлопаю в ладони. Он замирает, и крылья безвольно обвисают на лампе. Теперь он свободен.

Доктор мнется в другом конце комнаты, делает записи, что-то бормочет под нос. Должно быть, он оценивает мои успехи. Интересно, смогу ли я освободить и я его?

Леди

Я ненавижу пыль. Замкнутые помещения. Темноту. Все атрибуты наших занятий, протекающих каждые выходные в правом флигеле на углу дома. Для остальных это представляет какой-то интерес, в их примитивном, детском сознании это лишь забава. Игра со взрослыми в черных костюмах.

Для меня же, это пытка. Я знаю что есть другая жизнь - для них она скрыта пеленой тайны, являясь плодом воображения. Смутной попыткой дорисовать мир за пределами забора красочным карандашом. Это словно поставить картонный листик перед своим взором. Его можно безбожно проткнуть, расщепить.

Жизнь для меня иная. Я видела улицы: шпили старых церквей, колоннады старинных зданий, арочные своды с памятными надписями, статуи и парковые аллеи. Видела витрины магазинов и железную дорогу, трамваи и поезда, женщин в цветных шляпах, украшенных лентами и перьями. Мужчин в брюках и пиджаках, курящих длинные папиросы. Целые толпы людей, заполонивших площади и базары, переходы метро и бульвары.

Экзотические цветы, сладкие ароматы духов, шампанское в бокалах с длинной ножкой, автомобили и прелестных маленьких собак. Я это видела!

Я не люблю темноту. Она есть побочная сторона моей этой второй жизни: ночью все становится злее, ехиднее. Часы на стенах бьют звонко, превращаясь в непрерывный марш. Крик ночной птицы - в стоны агонии, предсмертные возгласы сотни, сотни людей..Что они хотят мне поведать? Отчего блуждают со мной рядом их тусклые фантомы, призраки поздней ночью? Я не люблю темноту. Она населяет в себе те кошмары, о которых некому поведать днем.

Сова - тучная женщина с тусклыми волосами, длинной ей почти до колен, сидит напротив меня за письменным столом. Шмыгает носом, поправляет очки. Все шарудит своими записями: всегда она приносит с собою полчище бумаг. Желтые, от времени потемневшие углы бумаги вздымаются радушным веером. Сова внимательно читает, глазками пробегает по записям. Мне невдомек ее соображения. На что же выбор ее падет сегодня?

Сижу, играю с подолом платья. Черное, с белым кружевным подбором. Оно уже мало, скоро треснет по швам. А женщины шли по улицам, и их стан сковывали платья таких цветов, тканей и посадок что Сапфир и Голубке и не снилось...

Сова издает решительное «О». Палец ее останавливается на одном свертке. Выбор сделан, и он мне уже не нравится. Женщина протягивает мне этот сверток сквозь пыльный дубовый стол.

Безвольно, оставляю в покое кружева и принимаюсь за бумаги. Папка с документами. Фотокарточка, вот рядом с ней пришпилен булавкою документ.

Сова протирает в предвкушении руки.

– Что ты можешь сказать о нем? - загадочно говорит она.

– Здесь все написано. В документе.

Она закатывает глаза, в своем излюбленном жесте.

– Что ты можешь сказать мне существенного? Меня не интересуют справки и интересные заметки. Говори по делу, и только по делу.

Бережно вытягиваю фотокарточку, и кладу перед собой. Это фото мужчины, лет сорока. На нем докторский халат, лицо приветливое. Волосы растрепанны, улыбка радушная, будто блаженная. Так и тянет сказать, какой добрый человек.

Сова  выжидает. Нервно сглотнув, протягиваю к нему пальцы. Предчувствие мое недоброе.

Закрыв глаза, я не испытываю ровным счетом ничего. Сначала. А затем кровь будто стынет в жилах. По моим ногам, по ладоням проходят струи холодного воздуха, оставляя неприятные следы онемения.

– Он мертв.

Сова  кивает, медленно.

– Как он умер?

Вновь сжимаю веки, плотно. Онемение растекается по телу, сопровождаясь покалыванием. Словно кто-то насыпал мне за шиворот иголок, но я терплю. Терплю. Когда холод становится еще более настойчивым, что-то обрывается внутри.

Словно все существо разом выдернули из тела. Выключили, оторвали от рук и ног. Только темень. И потом я вижу.

– Люди, так много людей, - шепчу, - Но ничего не развидеть. Кругом так темно. А они все лезут, и лезут. Толпы людей, десятки, а может и сотня. Все наступают на ноги, цепляются за края рубашки. Но ничего не развидеть...Только их головы. Бритые, все налысо бритые. Меня кто-то плечем задевает, давит на пол. И все дребезжит, все скалится и шуршит. Покоя в этом нет, один лишь страх кругом. Такой липкий, такой холодный, аж до тошноты.

Руки начинают дрожать неистово.

– Дышать, нечем дышать, - пока я это говорю, воздух и правду испаряется. Внутри остается ничто, едкая пропасть, - Мы в западне. Мы в ловушке. Как же так, как же...

Дрожь только усиливается.

– Как же так...как же..Ты оставила меня умирать.

Голос мне не пренадлежит.

– Оставила, ты оставила!

Последнее что я помню, это вспышка света после темноты. Перед глазами мелькнула комната, стол и бумаги – Сова в очках напротив. Чья-то рука, в моей зажатая, вдруг перевернула все кругом. Бумаги разлетелись вокруг, а пальцы нашли ручку. Тонкую, чернильную. Сова удивленно выпятила глаза, как вдруг раздался ее крик.

Взгляд скользнул вниз, на стол. Ее бледные, морщинистые пальцы подрагивали поверх папки. Бумага просочилась, напиталась красным. Из под сухой ладони расползалась багряная, густая лужица. Кровь. Ненавижу кровь, тошнит от ее запаха.

Ручка осталась в столе. Лишь теперь я вижу как острие проходит сквозь чужую ладонь, а Сова, побледнев глотает воздух. Совсем как я с минуту назад, и это доставляет...странное удовольствие. Мне это непостижимо.

Кто-то ударил, так сильно что я свернулась на стуле. Все в тумане, в него утекает и в нем растворяется. Затем игла больно впивается в кожу, и окончательно наступает тьма.

Часовщик

– Нет правда, это все какая-то глупость.

Прочесываю ладонью волосы. Передо мной стоит старенькое радио; мы с втроем с еще одним солдатом слушаем какую-то устарелую передачу на предмет лошадиных скачек.

«Ставки на номер 1, ставки на номер 13..».

– Я же уже говорил вам, я не могу это контролировать. Тем более, если речь касается лошадей.

Солдат лишь грозно подобрав губу молчит. Его взгляд терзает пол, задумчиво. Не уж то он и вправду разбирается во всем этом?

Мой наставник, старый Филин, с шипением выпустил плотный дым от сигары. Он затушил окурок, крепко протерев его об стальную поверхность стола.

– Ну что малый, на какую поставишь кобылку?

Он противно рассмеялся, и солдаты в помещении подхватили его веселье. Я лишь криво усмехнулся.

– Знаете, а ведь и мы здесь нечто наподобие таких конячек. Номер один подрезает номер тринадцать на финишной прямой, все дела... - разваливаюсь на стуле, - А вы ставите на меня, Филин, а? Сколько поставите?

Он резко похолодел, наклонив свою заплывшую физиономию ближе. Перед его тусклым, пустым взглядом промелькнул толстый обрубок-палец.

- Ты, - прошипел он, брызгая слюной, - со мной не будешь препираться, понял?

Я медленно кивнул. С минуту мы помолчали, как вдруг он подскочил с места, подпрыгнув, и заверещал пуще прежнего.

– Ты меня понял, я тебя спрашиваю!? - взревел он, оглушив своим психованным вскриком всех в комнате. Щеки у него при этом распластались в разные стороны, дребезжа слюней.

– Двадцать два, - холодно ответил я, на всякий случай придвинувшись ближе к радио на столе. Не знаю, зачем я это сказал.

– Что за двадцать два? - прохрипел он в недоумении, которое казалось, граничило с бешенством.

– «...Номер тринадцать обгоняет восьмую, и оказывается единственным на финишной прямой! Это все, господа, мы уже выяснили нашего победителя!».

Отвлекшись на радио, Филин задержался, чтобы прислушаться. Речь диктора, или мой промах от чего- то раздосадовали его.

Он упал назад на стул, с таким видом, будто минута стоя, едва не свела его в могилу. Немного помычав себе под нос, принялся за новую сигару.

– Сколько можно курить, - прошипел он себе под нос.

– Работа, - понимающе ответил я.

Филин только было бросил на меня взгляд, готовясь наверно вновь орать, как его прервал неожиданный возглас диктора.

– «Этого не может быть! Всего за какой-то миг до финишной черты! Друзья мои, это неслыханное! Двадцать второй номер утер нос всем, кто так преданно болел за Тринадцатого!».

Филин удивлено застыл, переводя взгляд с меня на радио, и назад. Затем он издал довольный смешок, похожий больше не карканье.

– И говорит, что ни на что не способен! Ну дает же малый, когда хочет! Но эти все скачки, все эти прогнозы погод и реклама нам уже поднадоела, а? Все крутимся-вертемся в одном и том же, нам бы рост! Нам бы какой-то прогресс!

Он взволновано бродил по комнате, размахивая руками.

– Но ведь этот умный юноша; вы все мне свидетели, разве он попугай какой-то, разве он шут играть в угадайку!? Да он же пророк! Ему ведомы все тайны будущего! Да от чего же этот приказ; это приказ дивный из отдела чтоб мальчик так учился! Как же так!? Ведь этого ничтожно мало!

– Дело в точности, в точности, а не факте, - усмехаюсь я. Знаю, как Филину претит заниматься такой чепухой.

– Нет, мы с тебя еще слепим нечто стоящее, вот увидишь! Будешь гордостью страны, ты...ты, - и не выдержав напора чувств, он выбежал из комнаты. Лишь громко хлопнула стальная дверь, оповещая таким образом, что занятие окончено.

Солдаты встали со своих лав, и принялись тоже расходиться. Никто из этих людей со мной не прощался. Видимо, и им такого рода занятия не в радость. А мне, мне думаете от этого так забавно?

Сижу сам, дослушивая передачу. Когда же голос диктора стих, то и я вышел вслед за ними.

Все почему то, не в силах позабыть, о «Двадцать втором номере, который утер нос всем».

Голубка

Ах, как это приятно, быть кому-то полезной! Кто бы что ни говорил, а ценнее помощи другу ведь нет ничего на свете! Во мы с Сапфир, конечно, те еще мечтательницы, любители побездельничать. Но радостнее наших с ней игр, может быть только хорошая тренировка с наставником! Вот я обучаюсь у пожилого одного старца, имя ему, Мишка. Мишка, очень забавно, правда? Но мы его так зовем.

С ним мы проходим разные, трудные порой испытания. Все дело в моих способностях: так мы изучаем возможности человеческого тела. Я была тяжкой, как камень; и с длинными руками; я даже ходила под потолком, словно могла держать его ладонью. Даже ночью, порой; мое тело истончается, становится легким как пух и взлетает в воздух. Я всего лишь пух...И ночами часто мне приходится открывать глаза под самым потолком, а как спуститься: не знаю. Мисс Агата говорит, что я сомнамбула; та, что ходит во сне. Но наяву проблем от меня куда больше, поверьте! Вот сегодня: Мишка еле смог усадить меня в кресло, мне все хотелось бегать и носится кругом. Я исследовала разные баночки и склянки, которые мне было запрещено трогать, и корчила рожи солдатам. Они остались недовольны.

– Ну, Голубка, рассказывай. Как твои дела? – обратился ко мне Мишка.

– Хорошо! Хорошо! Правда, я вчера во сне опять летала.

– Ну вы только посмотрите, все ходят во сне, а она летает!

– Мало кто и ходит, на самом деле. Из всех нас никто не ходит. Быть может, только Лис мог такое учудить.

– Значит, вы тем более исключительная особь, мадам Голубка! У меня для тебя особое поручение сегодня: такого мы еще не проворачивали, никогда.

– Никогда? Что, что же за поручение?

Он ставит передо мной зеркало.

– Мы знаем, что ты способна поднять такие тяжести, которы ни одному из присутствующих здесь мужчин не под силу. Мы знаем, что ты можешь парить как перышко; что тяжелеть в миг, как свинец, так что никто не сдвинет. Но на что способны твои сами черты лица?

– Лица?..

– Могут ли они меняться, превращаться в другие?..Способны ли они на метаморфозу?

– Метамор-что? Впрочем, не знаю я.

Мишка какое-то время посвятил подготовке. Поставили на запись камеры; а я скучающе сидела в кресле.

– Если предположим, что ты – это Сапфир?

– Сапфир?..

– Представь хорошенько; что ты – это она. Закрой глаза!

С минуту не понимаю, что он от меня хочет. Пялюсь в зеркало, показываю сама себе язык. Когда Мишка на меня кричит, начинаю пытаться и вправду представить, что я Сапфир. Глаза плотно закрыты; жмурюсь и думаю. Но мои мысли разбегаются в разные стороны, мне не удержать этих форм. Они как непослушные солнечные зайчики, все прыгают по комнате кругом.

Вот мы с Сапфир сидим на лужайке; к нам подошла Леди. Ее волосы черные, как воронье крыло. Вороны, три птицы слетели с дерева. А как поет ворона? Я забыла ее звуки. Кажется, нечто вроде старого кашля. Кар, кар. Мы с Сапфир плетем венки из одуванчиков и клевера. Небо чистое, синее. Плывут белые облака-лошадки. Счастливо улыбаюсь.

– Получилось, гляди! – говорит один из солдат.

Облако в меня перетекает; облако и есть я. Это ли лошадка? Или белый лебедь скользит на пруду? Ах, это светловолосая моя подруга! Сапфир!

– Хм.  – ворчит рядом Мишка. Но мои глаз закрыты; я где-то далеко.

Мы кружимся с Сапфир за руки над лужайкой. Мы взлетаем ввысь; в облачные дали над шпилями старой школы. Она парит со мной; легкая как пушинка. Я это ты. Ты это я. Мы одно.

– Поразительно! – вскакивает Мишка.

Я открываю глаза, и ойкаю. В зеркале на меня смотрит другая девочка; ее брови белые-белые. Волосы из рыжих вдруг стали какими-то грязно русыми, белесыми. Карие глаза поблекли, налились словно дождевой водой, серым цветом.

Все томно вздыхали, ходили кругом. А перемена начала таять, гаснуть. Волосы налились медью; потемнели глаза и брови. От чего мне стало вдруг обидно.

– Но я не Сапфир. Мы не одно и тоже.

Мишка тем временем был вне себя от счастья, записывая что-то на бумаге. Мои слова он пропустил мимо ушей.

– Мы не одно... - тихо шепчу я, но никто уже не слышит.

Кот

Не знаю, от чего так потеют ладони.

Одноглазая женщина, мы зовем ее Жабой, грозной тучей застыла у меня за спиной. Мои руки на столе. На столе ящик.

– Что в ящике? – говорит Жаба.

Сжимаю губы крепко. Вот вот, и прокушу насквозь. Ноги дрожат. Все мутнеет в глазах

– Что в ящике, Кот?

Я угадал содержание двадцати семи карточек. На первой был кот, символично. На второй девушка, с белыми волосами. На третьей цветок. Четвертой, молния. На пятой, русалка. Шестой..

– Я не знаю, что внутри, - отвечаю. Это не так-то просто. Может показаться, что я ясновидящий, но это не так. Мое «видение» нельзя держать подле себя на привязи, им управлять. Поскольку это происходит следующим образом: если кто-то знает, что лежит в ящике, то я тоже знаю. Но если это неведомо никому, то и мне.

Жаба подходит ближе. Глядит серьезно одним глазом, с другой стороны, набекрень повязка. Этот глаз, он словно впивается мне в душу. Смотрит насквозь; как рентген. Не знаю, ничего не знаю... Но по ее виду могу лишь догадываться, что она сделает теперь нехорошее. Что меня накажут.

Она встает рядом. На лбу просочилась испарина пота. Все во мне немеет от страха.

– Последняя попытка; что лежит в ящике? – чуть не кричит она.

– Не знаю; не знаю...

– Откройте, - разочарованно вздыхает она, - Думала ты сумеешь сообразить, в чем дело.

Солдат поднимает крышку. Внутри пустота.

– Там ничего нет, - поражено говорю я.

– Вот именно. Мы все знали о содержимом, и все о нем думали: об этом призрачном «ничего».

– Но как можно думать о «ничего»? Должны же быть какие-то понимания...

Жаба качает головой.

– В следующий раз, будь умнее.

Она выходит из комнаты, а я остаюсь раздосадовано сидеть в кресле. Я смог увидеть содержимое двадцати семи карт, но не мог узреть это самое «ничего». Ничего... Эти люди, ученые, считают причиной моих незаурядных способностей определенные нарушения в мозгу. Всему виной точка, которую наставница называет «глазом». У обычных людей этот глаз всегда «спит», и отвечает за накопление полезным веществ в мозге. Всего лишь химия тела; природный закон. Но на мне он вдруг сломался, и этот «глаз» вдруг стал восприимчивым к любым электромагнитным излучениям, к энергетическим волнам. Он стал видеть; воспринимать различные чувства и перерабатывать в яркие, живые образы.

Так и было с карточками. Если Жаба знает, что на третьей карте цветок; она излучает те же энергии, что и настоящий, живой цветок. А я, своим расшатанным глазом могу это почувствовать, и в уме воспроизвести этот образ: цветка. Но когда Жаба думает о мистическом «ничего», она остается пустой. В этом и ловушка. «В следующий раз будь умнее», - да как же я должен отгадать эти странные истины? К чему эти испытания? Разве я не виноват; что у других мозг работает слаженно, как надо, а у меня вдруг открылось это дивное прозрение?

Правда, оно не мешает мне учиться. Совсем наоборот: все у меня выходит быстрее, чем у других. Мне легко даются цифры, легко языки. Только вот, я все думаю часто, совсем невпопад. И это даже не столько мои мысли, как внезапные «наваждения». Все другие опрятны, собранны, всегда приходят вовремя. А я остановлюсь по пути, загляжусь на небо. Сапфир говорит, что я растяпа. Бывает подбежит сзади, как напугает: крикнет что-то в самое ухо, или укусит. И смеется...

А я замираю вдруг посреди лужайки, и гляжу вслед, как она бежит и волосы светлые на ветру развиваются. И в этот момент мне не хочется думать ни о чем.

                             Акт Второй

Сапфир

Сегодня до меня никому нет дела; Ястреб бродит кругом, беседует с молодым солдатом. Все показывает ему какие-то бумаги, исследования, и говорит не переставая. Вскидывает руки, жестикулирует. Порой даже вскрикнет что-то, взволнованно.

А я сижу одна; вздыхаю томно. Мне отведено кресло в углу, но устав на нем кататься, я опустилась на пол. Здесь длинные кабели, переплеты шнуров, и все подключено в единую машину; компьютер. Это нечто страшное и химерное: громада железа, с сотней лампочек, проводков. Меня он пугает, но с проводами забавно играть. Я их переплетаю, как змеек. От чего-то меня все это воодушевляет, вся эта техника, вся сложность конструкций. Ах, если бы я тоже была такой сложной! Мне бы так хотелось чем-то помочь сегодня, услужить, но никому до меня нет дела. Я могу менять состояние магнитных волн, мне говорили, влиять на работу электричества. Для меня это нечто другое: это свет! Вот и сейчас, играя с проводами, я все силюсь почувствовать, как по ним течет свет. Как в лампе. Как они дышат, горят, как сквозь них протекает живой, искрящийся ток, вот как кровь в моих жилах. 

Я сжимаю в ладони сеть проводов, плотно, и вдруг: чувствую его. Как ток перетекает в меня. Как внутри моя кровь смешалась с чистой энергией, она сама стала электричеством. Я смеюсь; моя кожа искрится, вздымаются волосы, это все равно что я горю! Сквозь меня проходит высоковольтные разряды тока; никто бы такого не пережил. Кроме меня; и я смеюсь.

– Сапфир! – кричит испуганно вдруг Ястреб, - Отойди немедленно!

Он подбегает ко мне, а следом и солдаты.

– Зачем же? Мне и так хорошо!

Энергии внутри становится все больше; меня переполняет эта чужеродная, магнетическая сила.

– Сапфир! – он кричит снова.

Смеюсь.

Мое тело, налившись этим током, само стало струится светом. Как мигающий светлячок, на клумбе вечером. Свет струится вдоль кожи, разливается кругом как искрящийся фонтан. Но я поглотила его слишком много; начинает дрожать свет в лампочках на потолке, мы качаемся, гаснем в темноте.

– Сапфир, я предупреждаю тебя в последний раз, оставь это! Ты можешь кому-то навредить!

Мне кажется, мои стопы отрывает от земли. Вот-вот, и я взлечу. Одна за другой, на потолке полопались лампочки. Я пустила свои жила через сети проводов внутри стен; в самое сердце здания. И его впитаю внутрь, и его проглочу. Мне нужно больше, больше света...Хочу, чтобы все они смотрели на меня. Чтобы знали, как я могу сиять.

Мое веселье прервано громким звуком. Словно праздничной хлопушки; или салюта. Какое-то время я удивленно смотрю перед собой, а затем меня поводит в сторону. С каким-то тяжким воздухом, с протяжным свистом я почему-то лечу на пол, не в силах удержаться на ногах. Мой свет срывается из тела с надрывом; яркими волнами, горящими искрами, пронзающими насквозь магнитными лучами. Он весь утекает прочь, растворяется в воздухе. Живительными глотками он пульсирует в теле, а затем перебегает через кабельные сети назад к приборам.

А я лежу на полу; и плачу. Плачу от того, как мне вдруг стало больно в области левого плеча. Неужели так сильно ударилась, когда упала? От чего я вообще упала!?

– Скорей, не стой не месте. Посмотри, она там жива?

Жива? Почему я должна быть не живой!? Все плывет перед глазами, когда солдаты поднимают меня под руки. Все еще трудно стоять; пошатывает, как на волнах. Механически касаюсь плеча, горящего болью. На пальцах остается мокрый след. Когда я удивленно поворачиваю голову, пытаясь угадать источник жидкости, замираю от ужаса.

Еще секунда: и я кричу. Кричу, неистово. В моем плече зияет дыра; самая настоящая черная дыра. Голубой рукавчик разорван по краям; кожа пробита чем-то твердым. И из самой черноты, струится густая, темно-красная кровь.

На меня все кричат, пытаются поставит на ноги. Кто-то резким движением вырывает из кожи что-то грубое, и холодное. Такое чувство, будто он вывернул мне кости, будто содрал кожу. Я кричу, кричу от этой жгучей, убийственной боли.

Затем мир окончательно рассеивается в глазах. Он остается влажный сумраком; туманом. И я; таю.

Лис

Наконец-то закончился это нескончаемый час, когда мы предоставлены своим учителям, как тряпичные куклы. Никаких мертвых животных; никаких игл и никакой боли. Теперь нами руководит суровый нрав фрау Агаты; предстоит выжить остаток дня.

После обеда нас ждет прогулка. Одна и та же дорога, с редкими отклонениями от маршрута. Агата непременно и сегодня поведет нас по своим излюбленным тропам: мимо старого флигеля, сквозь леса к вересковой пустоши; где открывается вид на долину и горы; оттуда сквозь редкие скалы мы пройдем насквозь через холмы к заброшенной мельнице, где рядом журчит одинокий ручей. И мимо ручья, мы вернемся домой, с другой стороны, поблуждав у края каменного утеса, отдохнув на камнях.

Вот я последний выхожу во двор; запоздал. Все никак не мог собраться с духом, вспоминая сегодняшний визит. Долго я сидел, глядя на запыленное зеркало в углу шкафа. Все никак не мог понять... Но это уже закончилось. Утро, завтрак, «занятия», это все кончилось. А сейчас есть двор; зеленый луг перед домом, осенние цветы в клумбах и душистая лаванда. Есть Агата, у старого дуба, стоит сама как вечное древо, как высокий грозный тополь, и нас дожидается. Вот Часовщик от нее неподалеку, ходит нервно, из стороны в сторону. Его тоже что-то гложет. А Леди при нем нет: как же так? От чего-то мне спокойно, что ни ее, ни Сапфир ни видно на горизонте. Только Голубка сидит на ступенях, ковыряется палкой в земле. Она тоже по странному молчалива, нахмуренная. Кот, мой друг, рядом с ней сидит на крылечке. Что-то ворчит себе под нос. И все они вдруг поворачивают головы, стоит мне только ступить за порог. Словно только меня и ждали; глядят все втроем. Лица печальные, обезвоженные жизнью. Глаза заслонил туманный блеск; задумчивости, какой-то ноющей под сердцем печали. Все смотрят, как воробушки; любопытно. Все они сжимаются неуверенно, все стоят на стороже. Внезапно, глядя им в глаза, я словно читаю по зеркалам. Я смотрю на своих товарищей; и угадываю причины их странных перемен.

Что-то пошло не так, на занятиях. Сегодня, с нами всеми что-то идет не так.

– Ну вот мы и дождались нашего барина, - вмешивается мисс Агата, ступая к нам через лужайку. Отлипла от своего дуба, сморщила лицо недовольно на солнце, - Можно и на прогулку выдвигаться.

– А Леди? А Сапфир? – удивляюсь я, - Мы их не будем ждать?

– Им нездоровится. Обеим.

«Нездоровится». Что-то внутри холодеет от этого слова. Я оглядываюсь назад, на остальных. От чего-то мне кажется, что с ними обеими случилось нечто страшное.

Солнце обжигающе жарит сверху; его косые лучи преследует нас из-под листвы, когда мы идем поредевшей компанией мимо школьных ворот. Но я знаю, что не могу уйти с ними так просто.

– Фрау Агата.

– Чего тебе?

– Мне нужно вернуться в школу. Солнце светит ярко сегодня; а у меня с собой шляпы нет.

– Что, тоже стал растяпой, как твой дружок? Иди, мигом. Догонишь нас по дороге.

– Конечно.

Вырвавшись из-под ее надзора, и поймав удивление во взгляде остальных, я стремглав помчался назад, в наш дом.

Школьные стены встретили непривычной тишиной. Не было видно ни служанки, ни Эйрин.. Только я один, тихо взбирался вверх по лестнице. От чего-то было страшно. Может, это пустота дома на меня так сказывается? Оборачиваюсь на ступенях. Косые лучи полуденного солнца затекают внутрь сквозь темные окна; мне вдруг мерещится, что я утопающий среди золотистых волн, и корабль наш вот-вот поглотит вода. Но это лишь наваждение, детский испуг. Иду дальше; противно скрипят ступеньки под ногами. Но эти звуки известили, должно быть, Леди и Сапфир, что кто-то идет.

Прохожу насквозь второй этаж, к левому крылу, где находятся женские спальни. И неуверенно замираю, не в силах выбрать дверь. Леди или Сапфир?

Но Леди меня не любит. Однажды даже ударила, книгой и прямо по голове. Всегда себе на уме; смеется надо всеми. Нет, зайду лучше к Сапфир; она невыносима, но ко мне всегда добра.

Стучу в дверь.

– Сапфир? Ты там?

Тишина, с секунд десять. Такая томительная.

Дверь слегка приоткрылась.

– Заходи.

Она смотрит удивленно.

Внутри комната скромно обставлена и светла; как и каждого из нас. Она садится на кровать в углу. Даже Сапфир, и та сегодня задумчивая, и тихая.

– Хотел спросить: все ли хорошо? Агата сказала, тебе нездоровится.

Сапфир глядит по сторонам, но от моего вопроса вдруг становится серьезной. Видно, ей приятна такая участь.

– По правде говоря; нет, не хорошо.

Сажусь рядом, на край постели.

– Ты не выглядишь больной. Ну может, желтовата, слегка.

Она обиженно отвернулась, но ничего не сказала. Вдруг Сапфир поднимает рукав платья, плотно закатав.

– Посмотри же, что они со мной сделали.

Ее плече забинтовано. Под свежими пластами бинтов виднеются сухие пятна крови. Но боли почти нет; я ее не чувствую.

– Это кто же тебя так? За что?

– Не знаю, кто. Один из солдат.

– Как это не знаешь? И что они сделали с твоим плечом то?

– Он выстрелил в меня.

– Прости?..

– Он выстрелил. В меня. Они хотели меня убить, как ты не понимаешь? Он ведь целился в сердце...

Она поднимает на меня глаза, полные слез. Эти ее большие, синюшные глаза, до краев залиты болью. Сапфир дрожит, тут же отворачивается, не в силах долго на меня смотреть. Я вижу, что ей страшно. По-настоящему страшно.

Не знаю, что делать. Знаю только, что это все неправильно, все от начала до конца. Руки сжимаются в кулаки, внутри закипает злость. Это все скверно; а я не могу ничего поделать. В приступе резкого раздражения я встаю с постели.

– Нужно встретиться всем вместе. Поговорить об этом. И не только.

– Как, если все все время вокруг вертится эта змея, Агата!? – плача говорит Сапфир, спрятав лицо в подушке.

– Ночью. Мы встретимся ночью, в моей комнате.

Сапфир на миг затихает, подняв на меня взгляд.

– Хорошо, - она вытирает слезы, - Ладно.

– Ты предупреди Голубку; а я скажу остальным, наедине. Договорились?

Она кивает.

– И не плачь больше. Из-за них всех, - я произношу «всех» с каким-то болезненным надрывом.

Вдруг Сапфир вскакивает с места, и со всей силы бросается мне на шею, чуть не сбив с ног.

– Спасибо. Спасибо тебе! Ты слишком добр ко мне! – чувствую, как на меня перетекает ее слезливая влага. И не только. Ее детский, едкий испуг; эта липкая дрожь; весь смертельный ужас и боль перетекают внутрь меня, пока я выпускаю ее из рук.

Не зная, чем ее еще утешить; прощаюсь, и иду к двери. Мне еще нужно спешить.

– Лис, - вновь окликнула Сапфир.

– Да?

–.Я буду ждать.

Улыбаюсь как-то косо, и выхожу из комнаты.

Леди

Я испуганно пискнула, отскочив от двери. Не хватало еще чтобы все решили, будто мне нечего делать, кроме как подслушивать чужие разговоры. Но было слишком поздно. Лис вышел из комнаты, когда я уже застыла на пороге своей спальни.

– Леди? – окликнул он меня. Пришлось обернуться, сохраняя невозмутимое выражение, - И ты здесь?

Он как-то хитро сощурился.

– Я слышала, о чем вы говорили, - пришлось честно признаться, - Сапфир едва не убили.

– Это правда.

– Но тебе не кажется, что это все игра? Что она преувеличивает?

– Она была в истерике, Леди.

– Это на нее похоже.

Мы поравнялись в коридоре.

– Но знаешь, что точно правда? То, что сегодня на занятии, мне вкололи  что-то в руку, - я показываю свой мелкий шрам, - Чтобы усыпить меня. Как собаку. Это не кощунство?

– Ты всегда найдешь повод, все перевести на свой счет, - вдруг смеется Лис, но сразу же словно мрачнеет, - Сапфир едва не погибла, а ты жалуешься, что тебе укол сделали?

Как он меня раздражает. Но его слова действует как-то особо, они на миг пристыжают. От того я начинаю злиться.

– По-моему, суть одна и та же. Эти люди опасны, для всех нас.

Тут уже Лис смиренно замолкает, задумавшись на миг.

– Я знаю, - тяжело вздыхает он, - Много чего произошло в последнее время. Нам всем нужно собраться.

На меня опускается странный холодок. При том что из пыльного окна на нас спускаются яркие лучи; слепит солнце. Но здесь так холодно, в этих стенах.

– У меня плохое предчувствие, - мой голос охватывает тонкая дрожь.

– Не бойся, Леди.

Его голос как-то изменился. Мне вдруг кажется, словно меня пленил сон наяву, но это лишь его ладонь, касается моей кожи. Я испуганно отдернулась.

– Что ты делаешь!?

– Ты сказала: тебе страшно. Думал, ты хочешь, чтоб я забрал испуг.

Он не понимает, он сам до конца не знает, что он такое. Его касание, это касание самой смерти. Меня обдает таким холодом, словно внутри распахнулась бездна.

– Прости, - шепчет он.

– Ничего. Не трогай меня больше.

– Ты плачешь?

Я отвернулась, чтобы он не видел слез. Но это не сдержать.

– Почему ты плачешь, Леди?

Меня пугает его невинный голос. Он мнется рядом, подходит ближе, но больше не решается коснутся.

– Ты боишься умереть?

Внезапно, поднимаю не него глаза, полные слез. Его облик размывается в туманной дымке слез.

– Я не...Каждую секунду. Мне так страшно.

– Я могу помочь.

– Не надо, нет. То, что Сойка заставляет меня делать, это ужасно. Я помню столько смертей, каждая из них будто моя собственная. Ты не представляешь, сколько таится боли в одном человеческом сердце, когда оно умирает.

– О нет, это боль не от смерти, - вдруг улыбается Лис.

– Как же нет?..

– Это боль от жизни.

Мы молчим, стоя напротив друг-друга в коридоре. Лучи солнца вянут, догорая рыжими бликами на стенах. Танцуют солнечные зайчики, их ласкает тишина. Я громко дышу, в груди застыло что-то колючее. Что-то твердое, и оно затрудняет дыхание. Он может меня освободить, хотя бы на время. Он может меня спасти, на один миг. Но я не стану просить об этом, нет. Одно его прикосновение пробудит эту ужасную боль, прежде чем она уйдет.

– Думаешь, нам еще много прийдется стерпеть в этой жизни? – спрашиваю я.

Он думает, смотрит на лужайку в окне. Она тает в пылающих огнем волнах, в переливах закатного солнца; как ледяной зеленый остров, оазис посреди золотой пустыни. Я чувствую и отсюда, сумрачную вечернюю влагу, которую источает мокрая трава и темень между деревьями.

– Не знаю. Не хочу думать, о том, чтобы провести вечность в этом доме.

Мы стали рядом, у окна. В сердце что-то тянет, хочется выразить мысли правильно, но я не могу. Они тают как солнечные блики в углах запыленных комнат.

– Где же тогда?

Он оборачивается. Смотрит долго. Эти зеленые, малахитовые глаза пронзают своим холодом. Своим далеким свечением. Мне от чего-то больно, стыдно в них смотреть. Отвожу взгляд вниз, в пол.

– Я знаю, где-то есть лучший мир. Он широкий, он более громоздкий. Там много домов, людей; там должно быть шумно и опасно.

– Неприятная картина. Я видела этот мир, глазами других людей. И он...прекрасен.

Лис улыбается. Солнце, раскаленным алым диском скользит над лесами, уходит вглубь деревьев.

– Значит, он нас дождется.

Я тоже улыбаюсь.

– Но мне пора, - шепчет Лис, - Я должен догнать остальных, пока Агата не решила, что я беглец.

– Иди, иди скорее же.

Он машет на прощание, исчезает в тенях коридора.

– Но будь осторожен в темноте. Я слышала, и деревья бывают злыми.  

Часовщик

Темное полчище деревьев колыхается над рожью, как свирепое буйство трав. Ветер –  таинственная сила, прогнал диких уток из камыша, дрогнула вода в пруду, и зашлась дрожью. Мы сидим в вечерней тишине, наслаждаясь вельветом осенних сумерек. Пройдя наш знакомый путь, всем содружеством мы остановились у нашего излюбленного места на лугу – у старой водной мельницы. Тихо журчит ручей, пробегая насквозь строение. Рядом с мельницей стол; там сидит грозная Агата, усталая от прогулки. Следит за нами своим косым слегка глазом. У берега играют Голубка с Котом; их забавы мне не понять. Сам сижу поодаль, в гордом одиночестве, прислонившись спиной к старому вязу.

Смотрю как Голубка, схватив палку, разворошила ею змеиное гнездо. Вдоль сухого тростника и камней, по берегу, блеснули извилистые спины желторотых ужей.

– Какая гадость! – причитает Агата. Я тоже кривлюсь от отвращения. Но у них уже новая игра; кидать булыжники в воду, пускать блинчики.

Все смеркает. Седые, осенние туманы поплыли вдоль ручья. Сиреневые вечерние облака растаяли в отражении в воде. Вечер наливается красками, запахами, своими мелодиями; поет одинокой сверчок, аккомпанируя лягушачьему хору. Я вдыхаю всю эту прелую влагу, такого позднего, затянувшегося лета. Такую прохладную нежность росистого, насыщенного сумрака. И меня тоже колышет на ветру; и весь этот наболевший стылый день медленно тает внутри, стекает с плеч; тело уступает место в груди живительному холодному воздуху, пленительной свободе ночи. Может, это и прекрасно, что мы в такой узкой компании, что круг наш поредел. Призрачное успокоение снизошло на Агату; она читает свой роман, в тусклом желтом свете фонаря, облепленного комарами. Струятся над ней ветви плакучих ив, потешаются над нею. Смеются, бегая как злые феи в ночной мгле дети. Я сижу, играю с перочинным ножиком. Все мастерю что-то опять; Леди считает мои изделия «безделушками». Но я на нее не злюсь. Она добра, на самом деле, но от чего-то ей хочется, чтобы все почитали ее скверной.  

На меня вдруг снизошел какой-то детский, необъяснимый страх. Причудливая неуверенность. От того ли, что ветер холодный меня пробирает до дрожи? Оборачиваюсь по сторонам, пугаясь еще сильней. Заросли крапивы тянут ко мне свои когти, чернеют дупла деревьев беззубыми ртами. Вдруг, ни с того ни с сего, в меня прилетает что-то тяжелое. Я вскрикиваю, вскочив с места.

А вдалеке слышится детский смех. Да никак же, Голубка запустила в меня булыжником? Бросив свой ножик, свои деревянные игрушки, я ступил к ним.

Кот, завидев что я иду, как-то поник и застыл на месте. А Голубка, смеясь, убежала в лес.

– Не догонишь! – раздался веселый смех из лесной чащи; в ночной мгле зазвучав химерно. Словно сами черные деревья распахнули рты, чтобы посмеяться.

– Что, больно? – стыдливо спросил Кот.

Я попытался выразить во взгляде все свое пренебрежение.

– Больно, еще как, - прошипел я, и от чего-то пожалел, увидев, как покраснел Кот, весь осунувшись.

Вдруг, в лесу раздался крик.

Тут то мы уже все задрожали от страха. Агата взволнованно поднялась с места, подняв над головой фонарь.

– Кто там?

Тишина. Только шелест листвы, да скрип ветвей. Мы с Котом переглянулись. Неужели прийдется самим идти?..

Из темноты нарисовались две фигуры, избавив нас от страшной участи.

Голубка, шла под руку с кем-то.

Лис. От чего-то я надеялся, что он уже не явится.

– Ты чего так припозднился? –  спросила Агата, в прочем, без особой злобы.

– Да так, заблудился по дороге.

– Заблудился? Ты же всю жизнь ходишь по этой тропе!

Лис пожал плечами. Что-то скрывает, как обычно. Не заблудился он; намеренно отстал ото всех, чтобы самому гулять по лесу. Чем он там занимается? Говорит ли он с животными, птицами? С деревьями? Духами? Ничему не удивлюсь; он сам и есть черт.

– Впрочем, мы как раз собирались идти назад. Хорошо, что мы встретились здесь, а не разминулись по пути! Впредь, нечего больше лазать самому, ты меня понял!?..

– Понял, понял...

Весь его вид говорил о полном равнодушии. Как обычно. Меня порой даже пугает эта манера; он похож на тряпичную куклу, не живого человека.

Зато Голубке живости не занимать. Как мы двинулись назад, вдоль ручья, она и там не выпускала своей палки, ударяя «случайно» то Кота, то даже фрау Агату. Кончилось тем, что та вырвала ее у Голубки из рук и разломила на две части.

Я иду спереди; за мной вся эта армада, с Агатою на хвосте. Уже вдоволь стемнело; но давно приевшаяся тропа не изменяет своему положению. Иду уверенно, оглядываясь на темные воды ручья. В них одинокие, белые лица кувшинок, плавают в темноте среди ряски. Мерцают блеклые звезды в отражении вод; и вся зелень на берегах наливается и струится свежестью; воздух пропитан запахами речной, душистой мяты. Это ли не картина, живьем взятая из английской поэзии? Ах, если бы кто из них имел толк в литературе, можно было продекламировать стишка два, Байрона, или Шекспира. Но некому здесь читать стихов. Никто не услышит их звон, переливы слов из моих уст. Леди осталась дома. От чего-то эта мысль, что она не видит всей красоты этой безоблачной ночи, этой зеленой природы: ни звезд, ни кувшинок, ни ручья, меня побуждает идти быстрее домой. Может, Леди сядет с краю дивана, как обычно, вытянув ноги. А я в кресле напротив; и я прочитаю ей сегодня стихов.

Вдруг кто-то еле заметно касается моего плеча сзади, вырвав из плена размышлений. Я удивленно оборачиваюсь, чтобы увидеть Лиса.

От его этих по кошачьи зеленых, животных глаз, мне не по себе. Говорю же, черт. Мы все пусть и наделены «особенностями», но все же люди; праздные, светлые дети. Но у Лиса душа темная, языческая. Сердцем чую.

– Чего тебе? – ворчу я, пусть слегка и подрагиваю от страха.

– Все хотел спросить; не показалось ли тебе, что все это странно? – Лис заговорщически оглядывается назад, мол не подслушивают ли.

– Что странно?

– То, как мы живем. В глуши; в старом доме. То, что нас заставляют делать, эти ученые. Тебя это все устраивает?

Я гляжу на него в недоумении.

– А что здесь должно меня огорчать? По-моему, все хорошо, разве нет?

Что-то внутри претит. Неприятно щемит сердце. «Двадцать второй номер...». Я отгоняю прочь эти мысли.

Лис медленно кивает, глядя вдаль. Очевидно, он со мной не согласен.

– Сапфир сегодня чуть не убили на занятиях. Один из солдат целился ей в сердце; но промахнулся.

– Это выдумка! – смеюсь.

– А Леди они вкололи снотворное. Чтобы она отключилась.

Я хмурюсь; в недоумении.

– Зачем им это делать? Она что-то натворила?

Лис косо ухмыляется.

– Повздорила с Совой, она не вдавалась в детали.

– Постой.

Вдруг на меня накатывает волна ужаса.

– Ты потому так поздно пришел? Не от того, что по лесу блуждал, а потому что все время провел у...Леди?

– Ну, не все. Еще говорил с Сапфир...

Я в бешенстве отворачиваюсь, пытаюсь идти быстрее, как-то от него избавиться.

– Ты куда? – но он за мной поспевает.

Да разве ему объяснишь так с ходу!? Да разве такой, слабоумный и бездушный человек, поймет причину той неистовой боли, которая сейчас так крепко вцепилась в сердце?

– Вообщем, я думаю, нам нужно всем собраться этой ночью, обсудить произошедшее. Без посторонних, у меня в комнате. Где-то за полночь, может быть...

Но я не слушаю, отрицательно качаю головой.

– Слушай друг, почему бы тебе не оставить меня в покое? Иди занимай своими бреднями кого-то вроде Голубки или Кота.

Он застыл на месте, и я ушел.

Голубка

– В раю, все должно быть, так прекрасно...

Вздыхаю я, когда мы все возвращаемся домой после прогулки. Не знаю, что со мной. Настроение какое-то «воздыхательное», а что натолкнуло меня это сказать, сама не знаю. Такое происходит довольно часто: вроде бы, есть некая мысля, довольно разумного содержания, но как возьмешься ее донести: выходит глупость. Что вдохновило меня так сильно, что я вдруг заговорила о рае?..

– С чего такие речи? К чему помыслы о рае?

Спрашивает Агата.

Я падаю на лавку в прихожей, снимаю галоши и все думаю. И вправду, с чего же? Но вот уже звенят кастрюли и посудины на кухне; кипит чайник на плите. Зажгли лампы в доме; все окутал желтый мягкий свет, и заплясали химерные тени по дубовым панелям и сервантам. Вечер; теплый и домашний, загорелся угольком в очаге нашего дома. И меня уже завлекает этот желтый, теплый сумрак. Нежная сонливость вечера в залах, оставленная там с утра между книг и чашек с недопитым чаем. Я несусь стремглав по лестнице, обгоняя Кота, говорю ему какие-то нелепицы на ходу. Дом наполняет меня изнутри, пусть мне на миг и показалось, что я устала от прогулки, но лишь на миг. Дом заново зажигает это «уголек» в груди, я снова хочу петь и кричать. Но надо спешить; ведь в комнате меня ждет Сапфир. Моя бедная, милая Сапфир сегодня исчезла после занятий, и мы ее не видели. Агата сказала, что она поранила руку, и мне не терпится узнать все подробности.

Добежав до двери, врываюсь без стука.

– Сапфир! Сапфирушка!

Она лежит в постели, очевидно, ей не хорошо.

– Агата...Агата сказала, - задыхаюсь от беготни по лестнице. Кое-как захлопнув дверь я налетаю на Сапфир, запрыгнув к ней в кровать с разбега. Она пищит подо мной, - Сказала, что тебе едва не отсекли руку! Что ты ранена!

Я кричу; и собственные слова вселяет ужас.

– Голубка, Голубка... - тихо шепчет она, поднимаясь полусидя, - Послушай меня...

– Ах, ведь это кошмар! Покажи, покажи немедленно руку: дай мастеру оценить весь масштаб произошедшего!

- Голубка! – она поднимает на меня личико, залитое слезами. Они блестят в темноте, в тусклых, синих глазах. Неужели, я ее так расстроила?

– Прости, прости! Вечно что-то не то говорю! Иди сюда, - я крепко сжимаю ее в объятиях, - Больше не стану тебя пугать, никогда...

Она тихо плачет у меня на плече.

– Голубка, они едва не убили меня...

– Кто?

– Солдаты.

– О чем ты? – я выпускаю ее из рук.

– Наставник, Ястреб: он велел кому-то из них выстрелить в меня. Они думали, что я могу им причинить вред, - Сапфир устало вытирает глаза. Я моргаю, в недоумении.

– Вред? С чего бы они это подумали?

– Не знаю, я просто сидела в углу, играла со светом. Потом взяла слишком много и...

Я качаю головой.

– Но зачем им стрелять в тебя?

– Не знаю! Они...я думаю, они не любят нас, Голубка. Мы ничего не стоим для них. Всего лишь игрушки.

– Нет, нет!

Ее слова, какие страшные слова! На что оказывается способна эта Сапфир: на такую подлую ложь!

– Замолчи, - плачу и я теперь, - Ты все врешь! Врешь!

– А вот и нет! – кричит она.

– А вот и да! Никто тебя не пытался убить, никто в тебя не стрелял! Ты просто поранилась, признай это! – я вскакиваю с места в негодовании. Сапфир смотрит взглядом, затуманенным от бешенства. Все ее лицо исказилось от злости.

– Хочешь, не верь! – с надрывом кричит она, - Но, когда они будут убивать тебя, не рассчитывай на помощь!

– Никто не станет! Потому что они любят меня.

– Ах, значит так, - и она срывается с места.

– Да, ты просто лгунья Сапфир, просто последняя лгунья.

На меня так подействовал дурно весь этот разговор, что в моменте показалось, будто в моей голове все рвется на части. Словно что-то треснуло, порвалось. Задыхаясь, я выбежала прочь, в коридор. Сапфир меня не остановила.

Добежав до своей комнаты, я прижалась спиной к двери и горько заплакала, что было силы. Как она может так поступать? Как может так нагло врать?

«Мы не одно и то же».

Мы не одно. 

Потому что ты разбила мне сердце, Сапфир, знай это!

Кот

Время за полночь. Я крадусь на цыпочках как вор, в кромешной темноте. В углу оконца меня преследует бледный диск луны. Она перекатывается в темноте, скребется следом, как кошка. Я ступаю в темноте, бережно, боясь шагу сделать. Раз скрипнет половица, и я весь вздрогну от ужаса. Как бы не разбудить из взрослых никого, как бы прокрасься к чужим дверям.

Но вот я стою, у комнат Лиса. Тихо ручка в двери поворачивается, и я слышу писк с другой стороны.

Внутри, на меня вытаращилось два глаза перепуганных; синих и огромных. Сапфир, сидит на кровати Лиса, забившись в угол. Сам же он расселся небрежно как то, у подножия.

– И ты явился, - режет как метал чей-то острый, высокий голос. Из темноты на меня вдруг выскакивает тень. Леди.

– Ты чего так пугать?.. – сердце у меня чуть не выскочило. Она глядит косо, с вызовом.

– А что такое, боишься меня? – вдруг она больно щипает меня за щеку.

– Ай!

Ее смех прерывает Сапфир.

– Хватит его дразнить. Мы вообще-то здесь собрались по очень серьезному поводу.

– Какому же? – спрашиваю я.

Меня Лис завлек сюда какими-то недомолвками, загадками.

Леди вновь вмешивается:

– По тому, что очевидно, эти военные желают нас поскорей прикончить.

Я удивленно гляжу не нее.

– Что же это значит? «Прикончить?».

– А то, что сегодня один из них выстрелил в меня! – вдруг вскакивает Сапфир, закатав рукава платья. Я вижу окровавленные бинты, сжимающие ее кожу. На миг, ноги подкашиваются. Но Леди ловит меня вовремя.

– Какие мы нежные...Это всего лишь царапина.

– Царапина!? Это пулевое ранение! – протестует Сапфир, яростно вздымая руки.

– Но не убили же, - фыркает Леди.

Лис, доселе молчавший, вдруг вклинивается в разговор.

– Дело не только в этом.

Мы втроем удивленно оборачиваемся. Он сидит у ножек кровати, весь сложившись в кучу. Волосы его отросшие, неопрятные, заворошило лицо; но в темноте, разрезая мглу, ясно светится этот странный зеленый взгляд.

Вдруг дверь резко распахнулась. На пороге застыл Часовщик. Весь он был на нервах, очевидно, в каком-то смятении.

– Мне вся эта затея не нравится, сразу предупреждаю, - прошипел он, захлопнув за собой дверь.

– Ты пришел, - сразу вдохновилась Леди. Он взглянул на нее как-то косо, пренебрежительно. Такого я за ним раньше не замечал; но было очевидно, между ними повисли отголоски какого-то недавнего, личного разговора. Не самого приятного.

– Пришел, - отрезал Часовщик и отошел в угол, где у распахнутого настежь окна стоял стул. Прохладный воздух пробежался по комнате. Какое-то время, все молчали. Атмосфера была не из располагающих.

– Где Голубка? - наконец спрашиваю я, все так же переминаясь у двери.

– Она не прийдет, - помрачнев ответила Сапфир.

Этим было все сказано.

– Так в чем же дело? – вернулась к разговору Леди, что стояла, облокотившись о шкаф с вещами.

– Помните, как пропала предыдущая гувернантка, Элоиза? – продолжил он вполголоса.

Все неуверенно кивнули.

– Нам тогда сообщили, мол, она «уехала». Но это не так.

– Что же с ней произошло? – зловеще спросила Леди. Сапфир испуганно спряталась за краешком одеяла.

– Ее убили.

В комнате повисла тишина. Первым ее нарушил Часовщик, издав какой-то презрительный смешок, в своем духе.

– Да что же с вами такое! Кого ни хватишься, всех хотят убить!

– Может дашь нам дослушать? – прошипела Сапфир. Он закатил глаза.

– Это произошло прошлой осенью. Год назад, - вновь подал голос Лис, - Мне не спалось; в ту пору у меня была привычка сбегать ночью во двор. Я вышел на улицу как обычно, через кухню, где кухарка часто забывала запереть дверь на ночь.

Спрятался среди деревьев, и долго там сидел. С час, даже, может. Пока на лужайке перед домом вдруг не раздались крики. Я залез на самую верхушку дерева, спрятаться подальше от этих странных визитеров, и чтобы у меня была возможность за ними наблюдать. Так, передо мной случилась такая сцена: Элоиза вся в слезах, бежала через газон, и неистово кричала, кому-то позади нее. Это была Агата. Две женщины шли через двор, и о чем-то спорили. Мне было не расслышать. Но выглядело все так, словно Элоиза убегала прочь, стремясь к воротам. В руках у нее, кажется, был саквояж, но не возьмусь утверждать. Очевидно, она хотела уйти, пусть и находилась в состоянии истерики, или нервного срыва. Агата же ее пыталась успокоить, и по всей видимости, отговаривала. Когда Элоиза все же дошла до ворот, Агата начала не пускать ее уйти уже физически, между женщинами завязалась драка. Это было...страшно. Но затем все стало только хуже. Агата повалила Элоизу на землю, и та осталась сидеть на траве, громко рыдая. Первая же отошла в сторону, и кого-то позвала. Из тени вышел Ханс, не знаю, был ли он там с самого начала, или прибежал на крики. Но он вдруг выплыл из теней, из деревьев. Перебросился парой фраз с Агатой. И.. – тут Лис на миг замолк. Говорить ему было заметно трудно; его всего трусило; - Он выстрелил. Всего один раз. Ничего громче я не слышал в жизни; словно весь наш дом взлетел на воздух, словно его поглотил ураган. И Элоиза вдруг замолчала, и как-то спокойно, можно сказать, даже устало, прилегла на траву. Больше она не поднималась. Я просидел на том дереве; кажется, до рассвета. А потом мне все же пришлось вернуться в дом. Я все боялся...Боялся, что Ханс видел меня тогда. Что он все знает. И мне и вправду казалось первое время, что это так. Что Ханс следит за мной, выжидает, как зверь. Скрывается в темноте, между деревьями. Все время...

Мы сидим в могильной тишине. Никто не плачет, никто не дрожит. Ни смеется, дескать, это все шутки. Мы просто застыли, в каком-то призрачном оцепенении. От чего-то каждый из нас, точно знал, что это правда. Каждый из нас носил тень от сомнения в сердце, и с каждым днем она только нарастала, болезненным надрывом. Но сейчас она вышла на свет, поднялась высоко над нами, и окончательно поглотила наши сердца. В них больше не было невинности, только эта чернота.

– Я не могу, - холодно отозвалась Сапфир. Даже она не хныкала, - Я не могу жить в таком мире!

Она уткнулась лицом в подушку.

– Что мы будем делать? – судорожно спросила Леди.

Лис пожал плечами. А что нам оставалось делать?

– Бежать, - вдруг издает собственный голос, к моей собственной неожиданности. Все вдруг смотрят прямо на меня; и становится еще невыносимей.

«Что в коробке, Кот?».

Ничего.

– Нам нужно бежать, - задыхаясь вдруг в слезах шепчу я, - Пока мы не стали следующими.

Я вижу, что мои слова напустили еще больше страха, и всех сковал этот ледяной ужас. Но я не хотел.

– Прошу, давайте уйдем как можно скорее...

– Он прав, - соглашается твердо Лис, - Прийдется сбежать.

– Но куда!? – вновь паникует Леди.

– Ты сама говорила: мир там, он прекрасен.

Часовщик оборачивается, переводя взгляд то с одной, то на другого.

– Это глупо. Это безответственно, - изрекает он свое мнение на этот счет.

– Но у нас нет выбора. Неизвестно, что случится дальше. Кого они ранят в этот раз.

Часовщик раздраженно отворачивается назад к окну. Что у него на уме? Никому не ясно.

– Леди, ты со мной согласна? – спрашивает Лис, тихо.

Она кивает, утирая слезы. В первый ли раз я наблюдаю, как Леди плачет?

– Сапфир, ты?

– Согласна! Согласна!

– Часовщик?

Он раздраженно ворчит что-то себе под нос.

– Вы не понимаете, как глупо, как это безрассудно...

– Кот, ты то согласен!

Киваю, решительно. Поскорее бы нам спастись, поскорее бы расстаться с этими стенами.

– Значит, мы выдвигаемся завтра.

– Завтра!?

– Уже?

– Да, прошу...

– Что за нелепица!

Так это и было решено.

                          Акт Третий

Сапфир

С домом печально прощаться. Но еще больнее, от того, что дом предал меня. Предал каждого из нас.

Мы решили бежать ночью. Сейчас моросит утро. Серые грозовые тучи пленили небо над лесом, густым туманом осев на покатой крыше и верхушках деревьев. С раннего часа я находилась во дворе; под дождем, временно под грозой. Не могла себе позволить уйти, не попрощавшись, с тем, что было так дорого.

Я сижу на мокрой земле. Тонкий край желтого дождевика впитал в себя всю садовую грязь, но мне все ни по чем. Я орудую маленькой лопаткой в клумбе, выкапывая из-под редких стеблей маков и тимьяна свои потайные сокровища. Наконец, лопатка ударяется обо что-то твердое, и я выуживаю из рыхлой почвы шкатулку. В ней все что было так дорого нам с Голубкой: редкие перышки птиц, цветные стекла, жемчужины, бусы с финиковых косточек,  старая помада, засушенные гербарии. Все наши украшения, драгоценности и атрибуты закопаны здесь, под землей. Каждая из этих мелочей, «безделушек», таила в себе то волшебство, о котором не догадывались ни дети, ни взрослые. Каждая из этих мелочей превращала нас в совершенно других людей; героев наших сценок. Мы проживали столько жизней, столько чужих лиц, всего лишь сменяя несколько прекрас. Но настоящее волшебство таилось не в самих предметах, а в нас. В нашей дружбе: как мы могли менять друг-друга. Терять форму, чтобы слиться воедино. В нечто совершенно иное...Иное существо.

Но этого уже нет. И больше никогда не может быть, потому что Голубка предательница! Она приняла их сторону, что ж, пусть и остается в этой школе: сама! На душе вдруг становится так горько от обиды, что я досадно вытираю первые слезы рукавом. Соленая вода смешивается с дождем, укрывая росами траву. Ливень со мной, то затихая, то усиливаясь вновь, как смешливая кошка. А вот и вправду, Кот: вышел из здания школы. В зеленом дождевике покосился слегка, когда его огорошили незнакомые капли дождя. За ним следом вылетела Голубка, как всегда полна радости и сил. Дождю она была рада, скача по траве как дитя, и подставляя язык к воде, совсем не боясь.

От чего-то больно защемило сердце. Но вот они оба уже двинулись по тропинке мимо флигеля в лес, утонув в пролеске переломанных тоненьких березок. Они согнулись там дрожа, как замученные девушки. Их горящая свежестью от воды листва напомнила вдруг девичьи косы; смутно колыхались они на ветру, проглатывая тельца моих знакомых. Мне было не по себе; ветер вдруг устремился под кожу, все тело обнесла замерзшая дрожь. А березы качались на лугу, скрипя белыми спинами. Я привстала с влажной земли, стряхнув с плаща травинки и клочки грязи. От чего-то я искренне верила, что Голубку с Котом не стоит оставлять наедине. Неизвестно, насколько Коту можно доверять в нашем плане. Не проболтается ли Голубке? А она уж расскажет, она всем им расскажет...И тогда все пропало! Нет, их нельзя бросать там, вдвоем, в лесу. Где у деревьев растут уши, где согнулись низко к земле спины берез, чтобы разузнать все секреты.

Я бегу по тропе, и под ногами хлюпает грязь в глубоких лужах. А ведь не так давно, весною, мы с Голубкой придумали запускать вдоль луж бумажные кораблики. Теперь наши армады кораблей сожжены на войне, теперь все они потонули в темных лужах. Таких темных, что не отражают солнца. Я пробираюсь сквозь березовое полчище, сквозь густеющую рощицу. Деревца лощины и колючий шиповник вырастают из-под ног, плотными зарослями стараясь запутать мой шаг. Здесь возвышаются хмурые одинокие сосны, выше, чем где-либо в саду. Темные стражи лесные спутались с царством тонких берез, слились в единое безумство. Здесь из-под земли вырастают каменные валуны, обросшие мхами, и зелеными кроткими деревцами. Сосны, в игольных шапках и облаках душистого мокрого запаха слились в танце с березами, лес загустел и разросся, ушел далеко на многие мили вперед беспрерывно. Я несусь по тропе, выстланной из разомкшихся первых пожелтевших листьев, из хвои и шишек, затерянных в грязи и торфе. Бегу в почти припадке, под каждым камушком, каждым поваленным деревцем и папоротником выглядывая два знакомых лица.

И нахожу, запыхавшись: по одному звуку смеха. Они притаились за щербатым камнем скалы, между редеющих сосен и ржавых кленов. У самой кромки лужи, настолько широко разлитой, что она бы могла сойти и за пруд.

– Что вы здесь делаете? – сходу начинаю я, выдав свое присутствие.

Голубка, застывшая у края озерца, вдруг помрачнела, приняв недовольный вид.

– Ловим головастиков, - отрезала она. Кот как-то стыдливо спрятал голову.

– Они в лужах не водятся, дурочка, - смеюсь.

– Тебе покуда знать то!?

– В луже грязно, и нечего есть.

– Она права, - кивает Кот, все так же несмотря мне в глаза.

Голубка фыркает, показательно отвернувшись. Мы молчим, но не долго.

– О чем вы здесь говорили!? – вызывающе спрашиваю Кота. Он вдруг дергается слегка, оглядывается по сторонам. Глазки то бегают. Не прощу, если он ей хоть слово сказал...

– Да ни о чем.

– О головастиках!

Нет, если бы Голубка знала, она не вела бы себя так беспечно. Ходит по краю лужи, выглядывает лягушек. Бьет носком своего сапожка землю, как бы выманить кого-то. Что-то напевает себе под нос. Нет, это обычная Голубка!

– Ну ладно, раз ни о чем серьезном.

Я долго и выжидающе смотрю на Кота, а его в этот миг больше привлекает ствол сосен, обросших плотно лишайником. И совершаю этим ошибку, ведь Голубка что-то вдруг заподозрила.

– Что, секреты у вас от меня, да?

Кот еще больше будто в землю врос, и побелел весь. Так-то нервничать ему нельзя: здоровье слабое.

– Нет никаких секретов, просто любопытно. О чем вы можете любезничать.

– Вечно ты всюду лезешь: не могут два человека спокойно поговорить!

– Я-то лезу!? Эту одну тебя только и слышно!

Мы сцепились как собаки: кажется, и горчим, и слюну пускаем в бешенстве. Кот дрожит как осиновый лист в сторонке.

– У вас ведь с Котом какой-то от меня секрет, - не уступает Голубка, хитро глаза сощурив, - Ты от того приползла?

Ну какая же она проворная иногда, бесит!

– А ну, говори! – вдруг кричит она на Кота, и тот в дерево вжимается, - Что она тебе рассказала? Наверно, обо мне какие-то сплетни злые? Говори!

Он ртом воздух глотает, смотрит на меня в испуге. Я лишь молча качаю головой. Не говори ей ничего, прошу!

– Говори! – кричит она вновь, так, что я сама подскакиваю невольно. И вдруг щипает Кота за руку, смеясь.

– Хватит! – вдруг гневаюсь и я. Оттягиваю от Кота, беззащитного прочь, но она больно щипает и меня.

– Как же ты надоела!

– Сама! От чего преследуешь меня кругом? Покоя не даешь!

Она толкает меня от себя. Я толкаю ее, сильно. Как удары маятника, мы перекидываемся со стороны в сторону, каждый раз с новой силой. Отлетая все дальше, и дальше, пока вдруг она не оступается, и со всей своей инертной силой от удара не сбивает Кота. Мы останавливаемся, услышав пронзительный писк, который сопровождается хлюпанием воды.

Кот свалился в пруд. Наш хлипкий Кот, с его слабым здоровьем. Секунду, мы переглядываемся, а затем обе бросаемся к воде.

Когда мы выуживаем Кота, под руки, сами по колено в мутной воде, он начинает шипеть и трястись. Подтрусившись  вдоволь под холодными порывами ветра, он начинает пугать нас своим неистовым, сдавленным кашлем. Он оседает на землю, кажется, задыхаясь. Снова у него приступы этой болезни, астмы.

– Довольна!? – кричит Голубка, - Довольна, довела человека чуть ли не до смерти! Что же он такого знает, о чем ты так боишься!? – несвязно кричит испуганная Голубка, сама находясь как бы в приступе шока. Кот дышит прерывисто, со свистом втягивая воздух. Кашель его стал умеренней.

Я вся дрожу. Не могу пошевелиться.

Голубка вдруг ударяет себя по голове, обрывая свой короткий плач. Дергается как-то странно, и в миг успокаивается. Такое я тоже за ней часто замечаю, как бы приступы истерики. Но она уже вновь собралась, загрубела, и уводит промокшего до нитки, кряхтящего от кашля Кота под руки.

– Это все ты виновата, - шипит она напоследок, выплевывая слова с ядовитой злобой, - Только и думаешь, что о себе! И своих секретах! Тьфу!

И они исчезли той же тропой, в плену кривых березок и сосен. Я осталась стоять одна, промерзшая под бушующим ветром. Вода в пруду зашлась рябью, и порывы ветра, наверно, сдули всех головастиков в чащу леса. Я стояла одна, и вместе с новым притоком грозы, по моей щеке скользнула нелепая, одинокая слеза. Или просто дождь.

Лис

Дождь совсем обезумел. Под громоздкими потоками воды склонились ветви сосен, и ледяной струей дождь прошелся вдоль спины. Шапка сосновых иголок не смогла спасти от ливневой напасти, надоедливые капли пробежали по волосам, и очень скоро мокрые пряди прилипли к коже. Я сидел в углублении ветвей, пытаясь спрятаться от непогоды, что так некстати застала меня на вершине дерева.

С этого места, до меня доносились отдельны крики и фразы из разыгравшейся внизу сцены. Последнее, что я смог понять, это болезненное состояние Кота, брошенного в воду. Мне было хотелось самому спуститься вниз, тем самым выдав свое присутствие, но что-то меня удержало там, вверху. Казалось, мое вмешательство испортит нечто важное. Это было бы покушением на нечто сокровенное, личное, что происходило между Сапфир и Голубкой; жертвой чего пал Кот. Свирепо рыча, Голубка пронеслась мимо меня спустя миг, с Котом под руку. Она не прекращала выкрикивать и ругаться, ломая перед собой засохшие ветки. Они пронеслись ураганом сквозь зелень, оставив кружится сорванные листья и расплескав воду в лужах.

Я сидел, прислонившись спиной к влажному стволу дерева. Ноги мои были неудобно скручены, так, чтоб на них не попадали потоки дождя, а стопы больно впивались в острые сучки и трещины в коре. Вдоль пальцев шевелились насекомые, неприятно касаясь кожи. Все мое тело искривилось и замерло в неудобной позе, которую мне пришлось сохранять долгое время. Но вот, в лесу наступило затишье. С большим трудом, превозмогая онемение, я вытянул вперед одну ногу, что тут же отозвалась судорогой. Шипя и мучаясь, я продолжил вытягиваться вперед, стараясь сохранить равновесие и не потерять своей опоры: тонких веточек.

Когда я был готов спрыгнуть вниз, на тропе вновь послышалось шевеление. Признак жизни среди мрачных елей. Из под угловатых веток сосен на дорогу выскользнула светлая голова. Сапфир возвращается следом. Мне пришлось вновь замереть на ветке, на этот раз свесив обе ноги вниз, так, что она очень даже рисковала меня заметить. Что закончилось бы для нее страшным испугом, и мне этого совсем не хотелось. Как и говорить с ней первым: мне просто не представлялось возможным объяснить свое положение, там, на дереве.

Сапфир, пусть меня и не заметила, но вдруг замерла посреди тропы, и недолго думая, села под тем же деревом. Тем я прямо смотрел на ее светлую макушку из высоты, сохраняя смиренное молчание. Между нашими телами повисла звонкая, лесная тишина. Природа вокруг свернулась трелью своих привычных звуков, пробуждаясь после дождя. Криком птицы вдалеке, шорохом в кустарниках, царапиной по коре, дрожью папоротника и разбившейся намертво каплей.

В тишину вплелся еще один, чужеродный звук. Еле слышное всхлипывание. С удивлением я заметил, как подрагивают внизу плечи Сапфир. Свернувшись в комок из липких светлых волос и платья, она спрятала лицо в ладонях, и тихо плакала. С каждым порывом ее тело все сильнее пробивала дрожь, а рыдания вырывались сквозь пальцы, стыдливо разливаясь по округе. Сердце что-то больно защемило: она одна, маленькая, сидит в лесу и плачет навзрыд. Надо спуститься, помочь ей. Хочу, а не могу. Меня сосны пришпилили к себе как на булавку; свисают безвольно ноги, может, уже и не ноги, а тоже ветки. Плечи мои осунулись, под тяжестью колючий иголок. Прячет хвойные лианы мой лик, и спутанный волос. Я прирос к дереву, я от чего онемел, и не могу, ну никак не могу его покинуть. Не могу и рот раскрыть, лишь глотаю воздух душистый от ели.

Но сердце щемит, что-то там неприятное нарастает, когда слышу ее детский плач. Мне вспомнилось, как вчера она бросилась ко мне на шею, в надрыве. Как ее маленькие, пухлые руки обвились вокруг плеч; как она беспомощно на мне лежала, и все плакала. С ее слезливой волной я впитал в себя то болезненное, все то страшное, что кй пришлось испытать в лабораториях. Весь ее промокший детский испуг, он был мой какое-то время. Был мой...Теперь я гораздо ближе ощущаю ее невинное присутствие, совсем рядом. Почти что и она сама пришла к этому дереву в поисках сочувствия. Я слышу ее боль, как трепещет сердце. Что-то горячее внутри, наливается жаром, но я никак, не могу спуститься вниз. Может, я немного боюсь ее. И детского испуга, и смеха, и пухлых рук, и голубых огромных глаз. Может, меня все это тоже пугает.

Наконец, вытерев слезы рукавом, Сапфир умолкает. Нервно оглядывается, встает с места, отряхиваясь от грязи и сосновых иголок; словно вдруг ей стало интересно, не подслушивает ли никто? Оглядевшись вдоволь, и успокоившись, она вернулась назад на тропу. Весь ее облик будто вновь собрался воедино, наполнился воздухом, и она пошла дальше. Только поступь ее была немного неуверенной, ее слегка вело в сторону. Но только этот неуклюжий шаг и был свидетелем недавней истерики. Вскоре, ее тень растаяла в лесной мгле, исчезнув. Остался я один.

Теперь то, сквозь боль и немощную усталость, я медленно слажу с дерева, цепляясь от ветки к ветке. Внизу, стопы встречает густая, влажная грязь. Пальцы больно давят острые угли камней и осколки коры, но это ничего. Шаг за шагом, прихрамывая, и я иду прочь. Только спустя какое-то время срезаю из тропы прямо в лес, дабы не догнать случаем кого-то из попутчиков.

Пробираясь сквозь влажные травы и кустарники, я, вбирая в себя все дождевые воды, я добираюсь до школьного двора. Там, обогнув полчище угловатых берез, врезаюсь прямо в старую, деревянную хижину, и тут же себя проклинаю. В хижине живет сторож, Йозеф. Вместе с ним, и Ханс. Что-то внутри испуганно сжалось, но я стараюсь отогнать наваждение прочь.

У входа в хижину стоит пара скамеек, между ними старый стол, застеленный клеенчатой скатертью. Мебель старая, деревянная; косо стоит, погрузившись в рыхлую землю. На столе пепельница, доверху полная мокрыми окурками, клочки газет и игральные карты. А на скамье сидит человек, которого со спины не признаю сразу. Надеясь, что это бдит Йозеф, иду смирно по тропе, мимо хижины.

– Эй, ты!

Это Ханс. Я замираю, чувствуя, как встрепенулось сердце в груди. Все самые страшные воспоминания проносятся в миг перед глазами, и вот меня одолел страх, расползшись по телу как гадкая болезнь. Я поворачиваюсь, стараясь сохранить равнодушное выражение.

Он сидит на краю скамьи, дымит сигаретой. Отлаживает в сторону газету, и смотрит долго, пытливо. В блеклых, серых глазах горит какой-то вызов.

– Ты чего здесь? – наконец спрашивает он, прощаясь с сигаретой. Струя дыма неизменно вздымается к верху, из пепельницы.

– Да так. Мимо проходил.

– Это от куда ты «проходил»?

– Из леса. Головастиков ловили, - вру я.

Он смотрит как-то странно. С насмешкой, или любопытством.

– Присядь на минутку, - вдруг говорит он, указывая на скамью напротив. Тон его не терпит возражений, это сразу ясно.

Что поделать, я безвольно сажусь рядом, пусть каждая кость в теле вдруг наливается болью, а сердце стучит неистово. Кричит рассудку: «Беги». Сижу, нервно вздрагивая. Смотрю на заросли мяты под скамейкой. Как вдавливают ее в землю носки чужих ботинок.

Он курит снова. Тлеет серебристая дымка, горелый запах. Он задумчив.

– Странный ты парень, - вдруг говорит он.

– Почему же это?

– Всегда один. Убегаешь в лес. Не нужны мне сказки про головастиков, хорошо известно, что ты прятался где-то среди деревьев, или бродил сам.

К чему он ведет? Я все так же гляжу в землю, стараясь не дышать горьким табачным дымом, что витает вокруг Ханса.

– Разве я не прав? – выжидающе спрашивает он.

– Прав...

– Но я тебя не виню, знаешь ли, - еще один окурок летит в общую кучу, - Что тебе взять с остальных? С их детских, беспомощных игр. Все они беспомощные, один до одного. Принцессы, поэты, выдумщики все! – он от чего злится. Речь его бессвязна; может он пьян? – Но ты не таков, - вновь повторяет настойчиво, указывая пальцем, - Тебе нужна хорошая компания. Свой человек; достаточно мудрый, и взрослый, некий наставник, что ли.

Нервно ерзаю на месте. Чего это он?

– Заглядывай к нам почаще, а?

– Ну, загляну, может быть...

– Ты умеешь стрелять? – резко спрашивает он. Тут то я и поднимаю взгляд, в испуге. Ханс расплывается в довольной улыбке.

– Нет.

– Жаль, мог бы взять тебя, на охоту что ли...Представь, никого нет, только мы, и собаки.

Кажется, я начинаю инстинктивно качать головой, в отрицательном жесте.

– Ну ты чего? Неплохая же затея.

Он достает пистолет. С размаху швыряет его на стол. Я смотрю вопросительно.

– Возьми. Посмотри хоть.

Мне становится хуже с каждой секундой. К горлу подкатывает тошнота, и я отчаянно держусь за деревянный край скамьи, словно за край пропасти.

– Не хочу.

– Бери, - приказывает он.

– Я не...

Одни движением он больно схватывает запястье, затем вкладывает пистолет мне в руку.

Тот самый пистолет. Когда была ночь; тихая и красивая ночь; и зеленая лужайка. Женщина упала на колени, моля о помощи. Пуля прорезала небо.

Я смотрю на пистолет в своей руке, и чувствую на миг смрад крови. Чужой крови.

Что-то внутри оборвалось. Я издаю странный звук, может, тоже крик о помощи. Может смешок, или плач. Но спустя миг пальцы больно впиваются в волосы, стягивая их назад. Я кричу, плачу или кричу. Мной завладела истерика.

Он вырывает пистолет так же быстро, и вскакивает со скамьи.

– Так и знал! Так и знал! – он заходится в бешенстве, метаясь в неясном порыве из стороны в сторону. Но Ханс тоже напуган: весь его вид как бы, в растерянности, - Ты все видел. Все видел...

Он что-то шепчет себе под нос, глядит как оскаленный пес, в приступе бешенства.

– Они знают? Нет, конечно, не знают, иначе...

Вдруг он срывается с места, ко мне.

Теперь то он и меня убьет. Точно убьет. Я глаза жмурю, закрываюсь руками. Готовлюсь принять боль, страшную боль.

Но этого нет.

Он падает мне в ноги.

– Ты прости. Прости меня, если сможешь.

Я бережно поднимаю взгляд. Стоит, весь словно сам избитый, глаза полны слез. Не может быть такого, это какая-то нелепица.

– Прости, прости, - он шепчет судорожно, почти в каком-то помешательстве. Хватает мои руки, крепко сжимает, больно сжимает. И весь словно изнутри погибает, здесь, передо мной.

Эта странная перемена отбила весь страх. Осталось только мое честное поражение таким поступком. Почему он раскаивается? Почему стоит на коленях, моля о прощении, вместо того чтобы тут же меня убить?

Но я смотрю в эти тусклые глаза, залитые отчаянием. И внезапно смотрю в пыльную гладь зеркала, каждое утро. Я смотрю в эти туманные глаза, и в них мерещится зелень сумрачных лесов, в них разливаются лужами дожди и распускаются побеги папоротника. Эти глаза ехидно сверкают ночью, как у кошки. В этих глазах горят осколки малахита, это глаза-светлячки. Это мои глаза.

– Так ты же...Ужас, - вырывается у меня. Все внутри замерло, остановилось на миг.

Он рыдает, крепко держит меня за руки. «Прости». Глаза-светлячки...

И это дышащее кровью, это застывшее от боли сердце, что рвется, изнывает на моих руках.

Это внезапно и мое сердце тоже. Сердце родного брата.

Леди

С домом расставаться не хочется. Здесь было все: от первой до последней секунды моей жизни. Но эта жизнь подделка. Ее придумали взрослые в черных пиджаках и больничных халатах. Они придумали уроки, прогулки и игры. Оставили книги и фильмы, скрыв от нас самое важное.

Я горестно складываю вещи в кусок сиреневой ткани. От меня останется совсем немного; еще меньше я унесу с собой. Мы сбежим этой ночью. Погаснет свет, и мы будем красться как воры мимо дверей старой гувернантки; прийдет темнота, и мы будем скитаться по лесу. И если нам повезет, и мы не станем добычей для волков, то может, найдем следы цивилизации. Я видела мир глазами своих мертвецов. Их шепот полон бреда, он часто несвязен. Но он пленяет своими рассказами, он приподнимает край темной ширмы, что скрывает их мир от нашего. Один из них поведал о моем истинном происхождении. Я была принцессой, так он сказал. Как же сладки было порой речи этого маленького, хитрого духа. Речи о высоких башенках дворца, о мрачном короле на одиноком троне, о мужчинах и женщинах в цветастых дорогих одеждах, что кружат вдоль дворцовых зал в самом нежном танце.

Я засыпала каждую ночь, слушая их далекие песнопения и музыку; их скрипки и арфы. Передо мной, как перья павлинов распускались платья, сшитые из драгоценных тканей, меня омывали фонтаны и ласкали тени от пальм, стыл сладкий запах фруктов и простирался вдоль комнат вечный солнечный луч. Я спала крепко, не видя мучений в своих сновидениях. Только отголоски песен, и счастливый смех в позолоченных комнатах. Это был мой мир. И он с нетерпением ждал моего возвращения. Но то, что видели мертвые, было иным. Мужчины и женщины здесь заполнили улицы, бульвары и переходы. Они слонялись по городу черно-серой толпой из одинаковых одежд и слов; они вечно спешили, пролетая мимо витрин бакалейных лавок, прачечных и забегаловок. Их мир был смрадом выхлопных газов, прокисшего молока и моющего средства. Он был мне претим. Все чего я желала, обогнуть его, пробежаться вдоль, окинув беглым взглядом, и вернуться домой. Туда, где день и ночь горят звуки арф, блестит серебро и танцуют в паре.

Я складываю свои скромные, черные платья в лоскут ткани, чтобы сменять их уже в другом мире. Хотелось бы просто оставить это убожество здесь, и покончить с дурными воспоминаниями, но мне все еще слишком страшно прощаться с этими одеждами. Надеюсь, вскоре я сменю наряд на более светский, более роскошный. Мне нужно плыть в дорогих залах в подобающем платье, ведь если я вернусь домой, в скромном сереньком убранстве, все только посмеются, и даже не признают меня за свою...

А ведь я принцесса. Так сказал он, дух. Я не видела его лица, не думаю, что у него оно есть. Он только голос, что говорит со мной ночью, а иногда сгущается и летает над кроватью серебряной дымкой. Приходит редко, но достаточно лишь постучать три раза по дубовому изголовью кровати, и позвать его по имени, ласково: «Паммон..». Я думала, это маленький бесенок. Но он считает себя моим ангелом-хранителем, а звание беса сердито отвергает.

Впрочем, происхождение духа меня не слишком волнует, ровно, как и то, темным ли светлым силам он служит. Гораздо важнее, что он мне говорит. И нравится ли мне это.

В сиреневый сверток я кладу свою книгу, одну из любимых. «Маленького принца». Из под страниц вылетает маленькая бумажка, записка. Я поднимаю ее и читаю содержимое, постепенно обливаясь жаром.

Это письмо для одного человека. Человека, которого я люблю. Написала я это письмо совсем недавно, ночью, когда мне не спалось. Все не в силах забыть эти глаза, я прострадала в постели долгие часы, пока не решилась записать все эти муки сердца на бумаге. Но я не могу отдать ему это письмо, не могу...

Вдруг сквозь меня будто что-то проходит, тяжелое. Прохаживается по костям, ледяным воздухом вдыхает мои внутренности.

– Паммон? Ты здесь?

Он не отвечает, но изнутри меня охватывает одно единое предчувствие, знание. Иди к окну, посмотри в окно, кто идет вдоль тропы...

Я бросаюсь туда, плотно прижимаясь к холодному стеклу. Все еще прижимаю книгу к груди. И вот он идет, и вправду: босой, по голой земле, одежда намокла и прилипла к телу. Спутались неразчесанные волосы, заслонив лицо. Это он идет, своей ковыляющей косой походкой.

Я стучу по стеклу три раза, разгорячено.

Он, услышав стук, замирает на месте. Удивленно оглядывается на окна первых этажей, но не замечает виновника. Я смеюсь нервно, как-то нелепо, и распахиваю оконные створки. Моросящий ветер холодным порывом влетает в комнату.

– Лис! – кричу я, - Ты куда идешь?

Он удивленно пожимает плечами. Сам не знает, куда идет.

– Постой, я сейчас спущусь, - поставив его перед фактом, я захлопываю окна и бегу вниз, по лестнице. Мне от чего-то так радостно на душе, пусть и волнительно до жути. Но отдам ему письмо, мне уже не терпится! Будь, что будет: пускай считает меня дурой, он то и так считает.

Я выбегаю из дома через садовую дверь на кухне, так и не обувшись. Тоже босой, я иду по земле, и она мягко прогибается и пружинится под каждым шагом. Побеги росистых трав стелятся под ногами, влага щекочет кожу стыдливо. Но превозмогая лужи и грязь, я нахожу Лиса стоящего на тропинке, в том месте, где я его оставила. Книга все так же у меня под сердцем. Я выуживаю письмо.

– Вот! – объявляю я, протягивая ему бумажку, - Прочтешь потом!

Щеки краснеют, наливаются кровью, я изнутри чувствую. Сердце бьется так сильно, словно выскочит из груди. Что же он подумает?

Он прячет письмо куда-то в карман. Его выражение лица ни капли не изменилось, а смотрит он как бы вдаль, в пустоту. Так, словно его глаз скосил, и он упорно не может приковать свой взгляд ко мне.

– Спасибо, я прочту, - шепчет он на одном дыхании, тихо.

– Все в порядке?..

Его вдруг хватает судорога на миг, от холода.

– Да, просто...

Он достает пистолет.

– Мне Ханс отдал.

Я гляжу в смятении, на него, на пистолет. Прийдя в себя, выхватываю оружие.

– Как это отдал? С чего? А это не тот самый, которым...ну, - говорю совсем тихо, - Ну, убили.

– Им и убили, - горько отвечает Лис.

– Но зачем Ханс отдал его тебе?

Лис пожимает плечами.

– Странный он человек. Но я его больше не боюсь, Леди, - он смотрит на рукоять и вдруг улыбается, - Я даже не него не сержусь.

– Как это не сердишься?..Подарок преподнес, и все забыто? – я вдруг толкаю его сильно, со всей злобой, - Стало быть, ты здесь останешься? Вместе с ним? – голос от чего-то срывается на писклявый, перепуганный крик. Мне страшно, Господи, как мне страшно в этот миг...

Лис смотрит в землю, молчит, как всегда. Мы замерли на углу дома, где со скосившейся крыши, по рыжей кирпичной стене на нас градом стекают струи воды. Зелень в саду наливается свежестью, подрагивают листья шиповника и умытые головы цветов. Все дышит, струится и лоснится в эту минуту; весь сад, своим существом.

– Я уйду со всеми. С тобой.

Что-то тяжелое отлегло от сердца. Взгляд Лиса призрачно скользит по округе, как бы ни видя ничего перед собой. Он далеко, он так далеко от меня; пусть я и могу сейчас взять и коснуться его руки. Могу ущипнуть, или ударить, но он даже не почувствует. Он не чувствует моего присутствия рядом, совсем. Как-то печально вздыхаю, опустив плечи.

– Но я простил его, простил, - шепчет Лис, и взгляд его заволакивает туманом еще сильнее.

Где-то на краю пасмурного неба сверкает солнечный просвет. Дождь затихает; может гроза уйдет на совсем. Но это вряд ли.

– Я бы не простила, - хочу уйти от него скорее, от этого прожорливого безразличия. Оборачиваюсь, как вдруг он зовет меня.

– Леди.

Первый солнечный луч скользит на его умытом дождевой водою лице.

– А ты бы простила меня? Если бы я кого-то убил? Случайно, к примеру...

Что-то внутри тяжело наливается.

– Выбрось этот пистолет, лучше будет.

– Ты права. Но я не могу: он мне его отдал, расцеловав. Он искренне раскаялся, он ждет что я его прощу... - на Лиса снисходит странное для него, почти бредовое возбуждение. Он сжимает в ладони рукоять пистолета, и смотрит на него как-то блаженно. Сам он весь подрагивает, голос его срывается. Я в первые вижу его в таком надрыве, такой чувстенном потрясении; и все же он умудряется оставаться при этом прежнем спокойствии, - Только я могу во всем мире простить его, понимаешь?

За все время нашего разговора он впервые поднял на меня взгляд. Я чуть не падаю от испуга; когда насквозь прожигают этот зеленоватый холод. Впивается мне в душу, горит при свете дня как звериный, кошачий взор. Меня вдруг это все пугает, мне от чего-то кажется, что он не в себе.

– Понимаю, - сдавленно отвечаю я.

– Спасибо тебе, - он вдруг достает моего письмо из кармана, и как-то бережно вкладывает в мою ладонь. Его пальцы обжигают бескровным холодом. Я отдергиваюсь, инстинктивно, но он удерживает меня за рукав и плотно сжимает мои пальцы вокруг листка. Все это время меня словно накрыла волна, и прижала к земле, выбив весь воздух из легких.

Он смотрит мне в глаза последний раз.

– Что бы ты там не написала, я недостоин таких слов.

Он убегает вдаль, по тропе. Оставив меня дрожать от холода одну, в редкой поляне солнечного света. Дом навис надо мною скосившейся каменной стеной, и злорадно смеется, в глубине темных углов и щелей.

Часовщик

Мы молчим, переглядываясь. Ужин проходит в гробовой тишине, только столовые приборы, вилки да ложки стучат по столу. У каждого на сердце залегло что-то тяжелое, что не хочется выносить на свет. Я гляжу по сторонам, на лица остальных, и уверенно определяю, что им всем до единого страшно. Страшно осуществить эту бездарную, детскую затею. Побег! Кто же до такого додумается?

Мы сыты, мы чисто одеты, спим на мягкой постели. Здесь о нас заботятся, здесь есть кому дело до того, живы мы или нет. К нам приезжают солдаты, учат нас. И несмотря на их жестокий нрав, и на порой бессмысленные утомительные занятия, здесь хорошо. Спокойно. Зеленеет лужайка в окне, поют птицы. Они вьют гнезда в ветвях старого, разросшегося дуба под окном. Здесь солнце заходит и встает каждое утро снова, цветов полный луг радует глаз. Здесь жизнь протекает мимо, медленно тянется как ниточка пузырей в кастрюльке. Тут бельевые веревочки на дереве, пар на стеклах после горячей ванны, стакан молока перед сном и книжки в постели.

Лица все знакомые и родные, пусть и зловредные. Весь этот смех, и этот плач, этот говор в стенах дома, каждый их шепот и улыбка, все до единого мне знакомо. Их детский дух пропитал эти стены. Он пылится в сервантах, кривя рожицы в серебряных блюдах, перетекает из угла в угол, он то шипит, то лоснится у ног. Этот дух спит, он замер в стрелках настенных часов, его считают возгласы кукушки. Здесь день и ночь проходят, оставляя после себя снова день.

После ужина я брожу один в темных комнатах, бью пальцами по деревянным панелям. Я считаю по шагам пространство, я исследую его рукой чтоб все прощупать, запомнить. Хочу каждый сантиметр древесины и цветочных обоев помнить под своими пальцами. Простукиваю по стенам, отбиваю ритм. Может, я вспоминаю мелодии фортепиано. Минор, мне бы только минор.

В зале витает сумрак от запыленных штор. Трещит игриво огонь в камине, в нем беснуются языки племени. Химерные желтые тени бродят по комнате, смеются. Здесь никого еще нет, только я, и этот домашний огонь в каменной глыбе. Сажусь на край дивана, устало вытянув ноги. Огонь в сырой комнате не греет меня, оставляет лишь горелый запах от шишек и кедра. Вздрагивает нерв, напрягая, стягивая все лицо воедино. Что-то во мне наросло, твердое. Передавило мои кости, стиснув в кулак; когда я здесь лежу, так по-детски лениво распластавшись на диване. Что-то меня крепко держит, не дает мне выдохнуть. Я сам как на иголках, я в глубине души изнемогаю от неясного страха. Темный, из холодных глубин он ускользает вниз, и наливаются его влагой ехидные желтые тени, в своем хороводе. И мне они мерещатся привидением, огненным и сварливым, и с каждым ударом маятника в часах во мне все холодеет.

– Не спишь еще?

Меня выводит из болезненного оцепления чей-то голос. Хриплый, и женский. С намеренной слащавой ноткой.

Я нарочито медленно поворачиваюсь.

– Я думаю, не мешай, - грубо отгоняю ее прочь. Леди, сонная и ленивая, стоит полулежа на спинке дивана.  Серые глаза черны, в них густеет вечерний туман. Только огненная тень мигает слабой искрой в их недрах. Желтеют переливы от пламен в изгибах ключиц, бледных впадинах лица. Ее взгляд заволокла паутина печали, я это ясно вижу, пусть она и сжала крепко рот, искривив противно линии на лице. Хмурая, как ей и полагается. Не пойму, что я в ней нашел? Может, эта ее жестокая черта вокруг рта, и есть то главное, что искажает все лицо, делая его далеким от произведения искусств. Еще и правое ухо слишком торчит, оттопырившись от лица, а левый глаз так и вовсе, слегка косит в сторону. Как по мне, она никакая не принцесса. Бесноватая, может быть.

– О чем ты думаешь? – хихикает она злобно, усаживаясь в кресло напротив.

Испуг тлеет в груди, какой-то леденящей болью. Его зубы словно плотно вцепились в плечи, в кожу, кости. Я качаю головой, словно пытаясь его прогнать. А взгляд лениво растекся вдоль камина, впитав в себя тепло от огней.

– О том, насколько все вы глупые. Раз думаете, что вас там что-то ждет.

– А здесь нас что ждет?

На этот вопрос и я сам не могу дать ответа. Сырость на кухне. Беспрерывный стук маятника. Стылый чай из кастрюли. А часы все тикают на стене: тук-тук. Надоело. Трещит весело огонь. Капли дождя бьют по стеклу. Темно. Никого кроме нас нет. Только кожаный диван на полянке тусклого света, как остров посреди тьмы в гостиной. Что нас всех ждет?

Двадцать второй, тринадцатый, первый...

Мы как лошади под номерками, только от чего-то не можем вдруг начать бежать. Мы молчим, мы стоим на месте.

Тук-тук, шумят часы. Трещит огонь. Где-то раздается раскат грома. Я медленно сползаю по спинке дивана, чувствуя, как проваливаюсь внутрь этих кресел.

Леди смотрит в огонь, задумчиво.

Мне вспомнились разом все наши длинные вечера. Танцы в гостиной, наши убогие вальсы. Как она сидела в этом самом кресле, а я декламировал стихи. Байрона, Шелли,, Гете... Как она смеялась, когда по ролям, с выражением читал Гамлета. Она любила слушать меня, вот так, сидя, и вытянув ноги перед камином.

Что нас здесь ждет?

– Ты любишь меня? – спрашиваю с надрывом, сам себе поражаясь, - Ты любила меня за все время, хоть один часок?

Я шепчу это как умирающий, со всей немощной, страдальческой ноткой. Как погибающий Отелло.

Этот внезапный порыв чувств никак не сказался на ее настроении. Все так же она размыто глядела на языки пламени.

– Часочек может и любила, - тихо шепчет она, все так же на меня не глядя, что душит мое самолюбие.

Чувствуя, будто мне в этой комнате не достать воздуха, я встаю с места, и со всей своей горькой обидой ухожу вон. Даже мое резкое удаление, не заставило Леди как-то проявиться.

Она замерла в кресле, у огня, как темная статуя.

В горле встал удушливый комок слез, который я гордо пронес с собой по лестнице, и вынул только в спальне. Но даже там я плакал тихо, в подушку. Опасаясь, чтобы никто не услышал.

Не знаю, что ждет нас в том мире, но в этом существует только это колкое безразличие.

Только боль. И я уйду, непременно уйду...

Голубка

Ночью становится скучно. Ночи все скучные. Я цепляю за уши сухие цветки клевера и ромашек, я играю с зеркальцем. Это не цветы, это серьги, сплавленные из золота, сверкает фиолетовый камень бриллиантов. Это мой суженный, принц из чужих краев, привез в набитом монетками сундуке. Ах нет, почем же мне принц? Они все самовлюбленные тошнотики, все до единого, как в сказке про нарцисса. Да еще и носят смешные панталоны, и высокие причудливые воротники. Упаси Господь, один из них окажется братом Леди! Тогда она станет мне сестрой, нет, не потерплю. Пусть лучше мой жених станет пиратом, с высеченной золотым зубом ухмылкой и повязкой на глазу. С говорящим попугаем, с зелеными перьями, что клюет финики прямо с ладони и умеет ругаться. Да, попугай поинтересней будет. Мне непременно нужен тот, кто подарит мне такого попугая, оставим серьги. Я бы научила его говорить свое имя, и он бы жалостно звал меня, когда я уходила: «Голубка, Голубка, Голубка...». И мы летали вместе, под потолком.

В окне раздалась вспышка холодного, быстрого света. Молния сверкнула в далеке, сопровождаемая ударом грома. Я помню, как мы с Сапфир играли однажды на лужайке, стоял удушливый весенний ливень. Мы прятались под навесом, и все ждали, когда пройдет дождь, чтобы поиграть в лужах. Тогда небо разрезала молния. Сапфир сказала, что это все она создала, она «наколдовала». И я ей поверила...Дурочка! Сапфир не умеет бросать молнии!

Это делает Бог, я уже это для себя решила. Бог, когда он зол, швыряет в нас молнии, и насылает буйные грозы. Только обычно они влетают в деревья, гнут их и сжигают. От чего Бог так не любит деревья? За что вымещает на них свою ярость? Сегодня я спросила Ханса об этом. Дело было в том, что Кот сильно продрог в лесу. Когда я его привела домой, Агата сильно кричала, будто бы это я виновата. И так всегда! От горя, расплакавшись, я спряталась за дверью на кухне. Стояла гроза, страшная. Стены дрожали ходуном, белые огни вспыхивали в окнах. Деревья гнулись под тяжестью ветра, а я сидела, и так мне было тошно на душе. И я рыдала сильнее грома, и слезы бежали как дождевые реки. Тогда и вошел Ханс. Я тихонько пискнула только, испугавшись.

Вот и сейчас я сижу, и дрожу, как осиновый листочек. На груди блестит золотой крестик. Подарок.

За окном дождь льет стеной. В комнате сыро, и так холодно, так холодно. Сижу без дела на стульчике, перед зеркалом. Вынимаю «серьги», из ушей, цветочные стебельки. Это все игры детские, это глупость. Какие мне серьги? Я слишком мала, я еще не выросла. Меня это выводит из себя! Почему я не могу быть взрослой? Как Леди, или Часовщик? Даже Лис, и то, он взрослый. Вечно серьезный.

Я про это и сказала тогда Хансу. Как я ненавижу, что меня вечно изводит эта старая Агата. Сапфир даже более непосредственная и глупая чем я, но она ее и то, больше любит. Кота нашего хиленького, совсем беспомощного, презирает, а любит. Меня ненавидит. Я слишком шумная, слишком неугомонная, и слишком несерьезная. Я фантазерка и мечтательница. Не могу из этого взять, и вырасти, как деревце. Я одинокий колосок, листочек клевера.

Он поставил чай кипятиться на плите, и слушал меня стоя у окна. Небо побледнело после дождя. В облачной дымке, еще звенящей молниями, выступили нежно-розовые просветы заката. Близились сумерки.

Ханс задумчиво глядел в окно, на сад, а как я закончила свою внезапную слезливую тираду, обмолвился.

– От чего тебе так хочется взрослеть? – криво усмехнулся он, мешая ложкой черный насыщенный чай, - Радуйся, что ты так непосредственна, как сама говоришь.

Мне показалось, его тоже что-то гложет. Но разве можно было спросить?

– Не хочу я быть беспомощной. Не хочу, чтобы мной попрекали, как ты не понимаешь! Уж тебе то Агата и слова не осмелилась сказать бы, будь у тебя развязаны шнурки или неопрятные одежды. А мне? Мне за это взбучку такую, что жить уже не захочется, мне за это в Ад, как же ты не понимаешь?! И все от того, что я ребенок. И слова ей не имею права сказать! Я ребенок, я виноватый, я порок! Вот я кто!

От слов своих стало еще паршивей, так что я не в силах удержаться, снова заплакала. На этот раз тихо, пряча лицо в ладонях.

Он оставил свое место у плиты, и медленно подошел ко мне. Это то, что я слышала.

Мне страшно, Господи, как мне страшно было тогда, и как сейчас.

«Посмотри на меня». Он стоял слишком близко ко мне. А я все пряталась в углу, у двери. В доме так тихо, уже сошла гроза. Темнело небо в сумерках. Почему никто не спускается на кухню? Где все прячутся, в доме, где? Так тихо.

Я и сейчас дрожу, когда думаю о нем. Сижу в полной темноте. Мне страшно взглянуть в свое лицо при свете, насколько бы оно вдруг изменилось?

Перебираю в пальцах сухие лепестки ромашек. Срываю один за одним, крепко сжимаю, стираю в порошок. От чего так затвердели мои пальцы? От чего я вся налилась воздухом, сцепилась воедино, словно боюсь развалится на части? Цветочная шелуха слетает вниз, на платье. Меня бьет легкая дрожь; с усилием стряхиваю цветочный пыл с платья. В глазах слезы. Почему снова плачу? Почему я плачу?

«Посмотри на меня».

«Нет».

«...».

Его руки жесткие, почему-то горячие. Прошлись по шее, сдавив ее крепко. Воздуха, так мало воздуха! Зарылись пальцами в волосы, в мои эти жидкие, не очень длинные волосы. Они никому не нравились, никто их так не гладит.

Я снова задыхаюсь, когда вспоминаю. Изнутри, к горлу поднимается удушливая волна жара. Как пылкий костер, невольно зажженный внутри кем-то другим. Словно кто-то подбросил мне в платье тлеющий уголь, и он вспыхнул прожорливым пламенем. Мне страшно. Оно ведь может меня поглотить, и ничего не останется. Съесть меня. Мне кажется, я горю. Что-то внутри, оборвалось, дрогнул нерв. Все воспалено. Дышать нечем.

Не помня себя, вдруг падаю со стула. Темно, темно и больно. Огонь все давит, топчет изнутри. Вот-вот слижет меня полностью. Я лежу на полу, в комнате темно. Меня трясет. Так трудно; меня будто пытается оторвать от земли ветер. Или я плыву против течения; а теплые воды пронзают нежными потоками. Струится воздух внутри. И мне больно, мне так хорошо и так больно.

Обессилено лишь сжимаю край платья. Кажется, у меня белая горячка. Или истерика. Но я лежу на полу, и меня бьют конвульсии. Меня душат слезы, и немой крик стоит в горле.

«Ты же сама мне говорила».

Что, что я такого сказала ему тогда?

«Ты так хочешь быть взрослее».

Нет, теперь я просто хочу умереть.

Боль отступает, оставляя после себя немое безразличие. Но я все еще будто парализована: не могу встать с пола.

Мне это только мерещится, в моей больной голове, но кажется, на краю подоконника застыла птица. Она махнула мне на прощание крылом, оставив в подарок зеленое перо.

Я выпускаю край платья.

Слезы бегут по щекам, но где-то внутри, глубоко, во мне что-то стынет. Твердеет. Кажется, это решение.

Это решение, да. Я уйду сегодня ночью. И вы меня не найдете; будете искать с собаками по горячим следам, но я пропаду в темноте.

Она уже приняла мою душу, разве вы не видите этого? После того, что он со мной сделал; Голубки не стало. Только эта твердая, эта властная, и уж очень взрослая женщина.

Кот

Этот час настал. Мы сбежим, сегодня ночью. Наш план чуть не сорвался из-за моей внезапной болезни, весь день лихорадило. Помню лишь, как Сапфир толкнула меня в пруд, и все поплыло.

Я пролежал весь день в своей спальне. За окном бил дождь, стояла гроза. Мне все было страшно, от чего-то я вдруг почувствовал себя совсем маленьким. Что я валяюсь в постели, болея, не в силах совершить желанный побег. Что мне бы только чтобы ноги были в тепле, чтобы куриный бульйон, горячий, зеленый луг за окошком и покой. Куда мне бежать? От кого? От Ханса, что убил гувернантку? А вдруг она сама виновата, ну кто его знает, что там было? Может Лис все не так понял, в темноте. Может, и вовсе он это выдумал? Кто его знает, он словно черт. Весь чумазый, местами ободранный. Ходит один среди деревьев, и некрасиво ссутулиться. Шея у него слишком длинная, как и руки. Сам он очень тощий, вообщем, страшный он. Наверно он это со зла все выдумал, это его темные помыслы. Хочет нас одурачить, провести. Увести с правильной дорожки. Зачем ему это надобно? Он хитер, это ловушка.

А если все же нет? Ведь Сапфир вчера поранили, в плечо. В нее стрелял солдат. Целился в сердце, так она говорила. Сапфир такого бы не придумала, она слишком невинна и чиста умом. Ей нужны только смех, игры и забавы. Откуда в ее детском сердце взяться такой скверне, такой страшной лжи? Или ее Лис подговорил соврать? А Леди, ей тоже что-то вкололи. От чего она еще долго не могла прийти в себя, проснутся. Говорит, ее тоже погубить хотели. Усыпить как собаку.

Я лежу под одеялом, рядом, на тумбе, пустая тарелка от супа. В окне темнеет вечер, гроза прошла. Сыреют влажные стены дома, обросшие мхами. С покатых крыш стекает вода, капает в лужи. Зеленая лужайку под окном вздымается от ветра, дышит буйным зеленым морем. Чернеют просветы между деревьями, темнеют в синей дымке их твердые тени. На душе вдруг неспокойно, тревожно.

Нет, это не выдумка. Я прислоняюсь ближе к холодному стеклу, смотрю в окно. Там, в конце лужайки, где тропа сворачивает мимо старых ясеней вниз, к вратам, там, в сердце дикой, зеленой почвы случилось это страшное. В том месте, где сгущаются тени и чернеет листва. Где безобидно колышется трава, где скопились вечерние росы. Там, у дерева, было убийство. Там стекала кровь по земле, меж колосьев. Затекали ее струи под корни, питали деревья. Там была красная, громадная лужа. Это все что осталось от доброй Элоизы. Она испарилась в воздухе, ее поглотила лесная чаща. Вот эта черная дыра, в небе, на лужайке, это все что есть теперь.

Я дрожу от холода, в спальне. Вечер совсем погас уже во дворе, шкребется ночь. Вдалеке исчезла линия света над деревьями, густые тени поглотили комнату.

Вдруг стук в дверь, так, что я вскакиваю.

– Кто там?..

Сапфир, на пороге.

–Ты как? – спрашивает тихо, виновато.

Садится на край постели. Задумчивая, печальная.

– Ты же знаешь, что не хотела сделать тебе больно, - ее голос поник. Я смотрю в эти далекие, холодные глаза. Влажные, голубые. От слез их заволок серый туман, они утратили свой блеск.

– Я тебя прощаю.

Она улыбается, слабо.

– Спасибо тебе.

Я смотрю в окно, в то место, где еще недавно воображал себе сцену убийства.

– Ты веришь в то, что Ханс убил фрау Элоизу? – вдруг спрашиваю я.

Сапфир смотрит удивленно.

– Конечно. Я сразу поверила.

– Но почему? – подвигаюсь ближе, - Почему ты не сомневаешься в Лисе?

– Я..Он всегда был добр ко мне. А Ханс, Ханс меня пугает.

– Меня тоже, - признаюсь я, - Он будто над всеми нами. Как Бог...

Сапфир долго смотрит на меня.

– Но он не Бог. Он очень, очень страшный человек.

– И все равно, мне иногда кажется, что он даже не человек.

Сапфир качает головой.

– Я думаю, он как мы. Он особенный; в нем тоже есть эта сила. Но она другая. С ней что-то не так...

– Он заходил ко мне сегодня, - обрываю я.

– Как это, заходил?

– Спросил о моем самочувствии. Принес чай. Он никогда не делал так раньше, клянусь.

– Может, он что-то подозревает? – задумчиво протягивает Сапфир.

– Не знаю, он был очень нервный. Постоял с минуту, и выбежал.

– А что он говорил?

– Нечто странное. Про детство, про взрослых. Спросил, хочу ли я взрослеть. Я сказал, что, конечно, хочу. Что может, когда вырасту, перестану так сильно бояться всего подряд. Он сказал, что я должен ценить то, что я еще мал. И то, что я именно здесь, в этой самой школе. Потом вдруг рассмеялся, сказал, что мы глупы, что многие из нас не понимают, в насколько прекрасном месте оказались. Что он уже преподал кому-то урок, потом разозлился будто бы, и вышел. Это странно. Это все странно.

– Боже, - Сапфир в миг побледнела, - Он знает, Кот, он все знает. О побеге. Что же нам делать?

Черные ели бьются ветвями об окна. Ночные звуки шуршат в саду. Ночь опустилась так легко и небрежно, что никто и не заметит.

Ночь поглотила нас двоих.

Из соседней комнаты, или из коридора, вдруг раздался крик. Пронзительный, громкий. А затем по дому прошелся такой грохот, словно одна из молний залетела в окно и перевернула весь наш дом вверх дном.

Мы с Сапфир переглянулись.

Она на цыпочках подкралась к двери, и легонько ее отворила. В комнату ворвался ледяной сквозняк, как игривый призрак. За дверьми притаилась глубокая, немая темень.

Превозмогая страх, мы подобрались ближе к двери, но темнота нам ничего не рассказала. В доме стояла кромешная тишина. На сердце опустился ледяной испуг.

Сапфир ступила в темноту первой. Я последовал за ней.

Мы оба замерли у лестницы. По деревянным ступеням сочилась кровь. Много крови. Забыв кажется, как дышать, я отсахнулся назад. Сапфир стояла на месте побледнев.

Было темно. Свет нигде не горел. Но на лестнице отчетливо проступали разводы крови. Прямо как в моем видении, с Элоизой на лужайке.

Кажется, в следующий миг я обмяк. Темнота началась и закончилась.