Черный Круг

В старом лесу, деревья не растут. Они навечно закаменнели в прежней форме; седых, облезлых исполинов.

Зима была самым нелюбимым временем года для Ханса. Лес терял всю свою красоту; сбрасывая одежды из густых листьев. Только колючие ветви ясеней и кривых берез, только просветы серого тумана между ними. Только холод, сырость и грязь под ногами. Зимой лес молчит. Некому поведать свои тайны. И птицы не кричат, и люди не ходят мимо.

Только Ханс. И лес давно признал его, как собственное дитя. Ханс был учтив. Он отстреливал лишь пару фазанов, или оленя. Никогда не брал больше, чем ему полагалось. И не ходил теми тропами, которые словно умышленно скрыты колючими терниями от проходимцев. Он уважал секреты леса. Ведь у него было вдоволь своих.

К примеру, надпись, выцарапанная ножом, на стволе старого вяза. «Здесь лежит Эли». Эли. Такое красивое, звучащее имя. Слишком крупная буква «Э», еле заметная «Л», и совсем сбежавшая вниз, к корням, «И». Словно тот, кто оставил послание, слишком торопился. Он начал уверенным, в том что его личность никогда не будет обнаружена, а закончил сгорающим от нетерпения; уличенным преступником. «Эли».

Может, так просто звали дерево? Но все, кто видел старый вяз; могли легко признать в нем мужской облик. Это было облезшее, серое чудовище; с заледенелыми ветвями. Слишком много коротких, острых сучьев; и все стремятся вверх; уколоть серое небо как ржавые иглы.

Он садился у дерева, на берегу пруда. Вода была слишком мутной, черной. На поверхности скользил серый туман. Как черное зеркало; оно всегда являло Хансу его обратный, размытый облик. Он был искажен дрожью водной глади, еле заметным движением ветра вдоль пруда. Но он знал это потемневшее, мрачное лицо. Зеркало не могло поведать ему ничего; чего бы он не знал о себе сам.

Расположившись у корнях старого дерева, он просиживал там долгие часы. Уходил лишь когда начинало темнеть; сгущалась тишина и лес пугал его случайными тенями, игрой света между деревьями. Он знал; когда нужно уходить. Когда становилось слишком опасно.

Но в серый, облачный вечер он еще мог насладится этим часом. Своим особым, принадлежащим только ему временем. Здесь, с «Эли». Когда можно было не притворяться; и не делать вид, что он хороший. Что он тоже может любить. Только ветер, тишина и пустой, безжизненный лес. Его мир.

Иногда он говорил с ней, с «Эли». При чем неясно, он обращался к дереву, или женщине. Спустя столько времени; это должно было значить одно и тоже. Эли, это неразрывное существо. Она спит в своей серебряной могиле; укрытая инеем. Ее пальцы стали сучьями. Ее волосы опали вместе с ржавой листвой; оставив голый торс дерева. Ее кожа питает почву. Ее кровь, гоняет вместе с воздухом смолу в жилах дерева. Спящая красавица; спрятанная от мира колючими терниями. Деревья тоже живые. И Эли будет жить с ними. Прийдет весна; снега и льды сойдут с рек; и отмерзшая почва согреет ее усталые кости. Раскроют свои личики первые, желтые цветы. Они расцветут внизу; у пруда, чтобы радовать Эли. Теплый, весенний дождь сгонит с нее долгий сон, после зимовки. Она раскроет глаза, и улыбнется миру.

Такой ему приснился сон, наверно. Когда Ханс прислонился к стволу дерева, и уснул.

Тревожный ветер разогнал туман над водой. Небо покрылось рыжевизной, близясь к закату. Ему хотелось бы остаться здесь подольше. Остаться здесь навсегда.

Заскрипели ветви старого вяза. Колокольчики лесных духов. Спи, Ханс.

Во тьме, кто-то накрыл его своей заботливой рукой. Холодные, костяные пальцы обожгли своим касанием щеку. Он спал, среди корней и размокших листьев. И в сон его вторглось нечто далекое, сказочное. Кто-то еле слышно притворил врата в другие миры; лесной нечисти, может, или давно забытых мертвецов.

Он открыл глаза. Его лицо пленила дикая, уродливая печаль. Стальной маской; она прилипла к лицу, и не сходила который год. Это было осунувшееся, пожелтевшее лицо. Нахмуренная складка бровей; кривой рот. Пустой взгляд. Это было лицо еще молодого старика; умирающего больного.

Но что-то тяжелое вдруг сошло вниз, в землю. Растаяли серые льды в глазах. Разгладились складки и линии. В нем ожило что-то древнее, почти забытое. Улыбка ребенка.

Женщина стояла с краю от пруда. Скрыта белой саванной покойницы. Лицо ее было серое; искаженное каким-то испугом, но живое. Это должно быть она. Тоненькая, как веточка. С виду, похожа на птицу, галку. Такая маленькая, и сумрачная. Женщина над водою.

– Элоиза, - произнес он, еле слышно. Ханс был спокоен; даже немного осчастливлен ее присутствием. Столько месяцев тишины. Долгой, как пытка. Теперь он знал; его простят, обязательно простят.

Она сделала шаг ближе. Колыхнулась тень; задрожав, как туман. Нет, ведь это не она. Это его собственная мать. Жидкие, редкие волосы. Морщины на лбу; тонкая линия рта. Женщина держалась за передник; раскачиваясь взад, вперед. Напевала себе под нос.

Его мать сошла с ума. Он слышал; она умерла в больнице. Неужели и она злится на него? Зачем стоит теперь здесь, хмурит брови. А лес вокруг чернеет, сгущаются тени. Он проглотит их своим прожорливым ртом.

Ханс прижался крепче к дереву. Оно было его единственным защитником. Ханс же; был его любимцем. Единственным живым существом, что дерево знало.

Белое, сумрачное лицо нависло над ним. Казалось, в ней было от всех женщин, что он когда либо знал. Точно определить ее вид казалось невозможным. Она могла показать ему любое лицо, какое он только пожелает видеть. В отличии от зеркала; она была снисходительна.

Этот лесной призрак; сумрак ночи. Что забрел ему в сон по ошибке. Солнце клонит вниз, к закату. Когда наступить ночь; она убьет его, оставит здесь. И все же Ханс не боялся. В присутствии мертвой ему было хорошо. Ее дыхание искрилось морозным воздухом. Ее лицо было сплетено из белых лишайников. Ее ногами были сами сосны. Сплетена из хвои, из костей и сгнивших листьев; она была также уродлива, как и красива.

Хансу на миг померещилось; что он ребенок. Он сел, обнявшись за колени. Может; еще ничего плохого не успело произойти. Вся жизнь еще стынет там, за горизонтом. В лоскутке черного неба, что стремится проглотить солнце.

«Пусть Ночь наступит скорей», - подумал Ханс. Ему всегда лучше думалось ночью. Он мог видеть приятные сны; или мечтать.

Женщина накрыла его своей рукой. Прошлась по волосам; приласкала к себе. Каждое ее касание; ощущалось, будто с него сдирают кожу. Она выжигала его своими дыханием, ее бдительный взгляд улавливал каждую мысль. Она хотела быть ближе; прочувствовать само его нутро. Откроет ли он ей свою душу?

В ее глазах ночь. В ее глазах пустота. Нет ничего; и никого кроме нее и седой ночи. Она и есть сама Ночь. И лес умещается в чреве; вместе с его мертвецами и костями.

Она Матерь. Для них всех. Нежно играет с его волосами, поет свою песню. Его коснулась сама Бездна.

– Ты их любишь, Ханс? - шепчет она, - Ты будешь их любить?

Он молчал. Он не мог их любить, этих шестерых подвластных ему детей. Это было не в его природе. Куда больше Хансу нравилась его прежняя работа; где он мог пытать и убивать заключенных.

– Нет...Не знаю, - прошептал он.

Женщина молчала. Ее глаза были слишком черные, слишком прожорливые. Она мигом выпустила его из рук.

– Но ты должен. Ты должен их любить. Иначе, ты будешь таким же, как твой отец.

– Мой отец давно мертв. Я не помню, что значит быть им, - улыбнулся Ханс.

Женщина издала хриплый звук, похожий на крик ворона. Ее ресницы рассыпались, как снежинки. Кожа, серыми клочками земли сошла с лица, оголив кости. Она разваливалась по частям, каждый миг. Ее почва, ее листва и деревья. Животные туши, черепа и мертвецы. Все они исчезли, стали зыбким туманом в черных, пустых глазах.

– Он не может умереть. Он вездесущий; сотканный из вечной темноты. Он слеп; и видит все. Его голод неутолим; он ищет крови. Его бояться; однажды он убьет всех нас. А пока, есть только ты. И ты, такой же как и он!

Ее речь резко оборвалась криком. Таким неистовым, что Ханс мигом очнулся ото сна. Он обнаружил, что в лесу стало темно, пора было возвращаться домой.

Над водой еще летал эхом чужой голос. «Как он...».

Ханс поднял из земли ружье, и тушу убитого олененка. В лес его звала только охота. Почему он так любил застревать здесь, у старого дерева? Просиживать без дела целые часы? Неудивительно, что к нему явился этот страшный призрак.

Пока он шел домой, рассуждал вслух.

«Я убил многих людей. Кажется, их было четверо, не помню. Почему меня беспокоит именно эта женщина? Ведь прошло уже много времени.»

Наверное, следовало похоронить ее, как подобает. Кажется, эта «Эли» была верующей христианкой. Неужели ее очень огорчила могила в кроне дерева? Ханс не знал, что делать в таких случаях. Раньше; это давалось ему легче. Можно делать что угодно, если знаешь, что это послужит цели.

Так, Ханс верил; что некоторых людей нужно наказывать. Кто дал ему это право? Сложно сказать.

«Мы все такие. Нас избрали, чтобы мы исправили этот мир. Ему осталось совсем недолго, это известно. Жаль, что я доживаю его конец здесь. Я мог бы принести куда больше пользы».

И почему призрак заговорил о его родителях?

«Старики давно мертвы. И этот дух сказал, будто бы я весь в отца. Потому что не люблю детей. А за что их любить? Их нужно воспитывать, а эта роль не по мне.

Что я им, сторож? Нянька? Нет, всего-то слежу за порядком. Пусть как отец; пусть я буду жестоким. А детей не люблю; противны они мне».

Их было всего шестеро. Их держали в старом доме; среди лесов. И он должен был за ними «присматривать». Эти дети были не совсем просты; и тесно связаны между собой неведомой силой. Они должны были послужить цели. Иначе, в них не было смысла.

Мир умирал. Это было невыносимо. Сколько долго это может длиться? Если не сделать все правильно. Если не очистить этот мир. Не привести его к вынужденному концу; чтобы возродить вновь. Близится новая эпоха. Совершенно другой порядок. Он требует определенных жертв, это известно. Настал час для жатвы.

Размышляя, он дошел до старых ворот, съедаемых плющем. Ему вдруг стало весело, и легко на душе. Ханс знал, что правильно. Он знал; что от них требуется. Его товарищи где-то там; за ночным горизонтом, в городах. Они носят черное. Ханс еще в зеленом. Они убийцы; и он тоже. Их руки умыты кровью, но Ханс знает: это необходимо.

Он отворил калитку, и тихо вошел в сад.

На одном плече он нес ружье; а на другом держал тело убитого животного. В том не было нужды; еды хватало сполна. Хансу лишь не доставало этого чувства; этого привкуса крови на душе. Теперь он мог с гордостью вернуться в дом.

Ночь была прохладной; но в воздухе чувствовалась скорая оттепель. Скоро оттают льды, и насытиться влагой земля. Свежий, февральский воздух нальется пряным запахом можжевельника и елей. Теплой весной; он сможет ходить в лес гораздо чаще. И оставаться в нем надолго...

Только вот, впредь, надо быть аккуратней. Сегодня ему повезло; призрак исчез. Но если он снова уснет, просидит дотемна? Кто знает, какая нечисть может ждать его там, среди деревьев.

И все же, на душе было весело.

«Нет, я не люблю этих детей. Не люблю. Убил бы их, как зверей. Отстрелял бы каждого в лесу. Спустил на них собак. Я злой; я подлый человек. Мне хорошо, мне от этого несказанно хорошо».

В доме горел свет. Интересно, дети уже спят? Ханс не хотел видеть их теперь. Лучше пройти тихо, сквозь сад. Держатся подальше от окон. Чтобы ни увидели, ни признали.

Но его план был обречен. У дома, на скамье сидела служанка. В блеклом свете фонаря, съедаемого комарами, она сидела над своим шитьем. Уколола палец; и с шипением всосала кровь. Ханс отвернулся, поспешив.

– Вы уже вернулись? - протянула служанка, - Не ходили бы Вы, батюшка, ночью в лесу. Слыхала я, здесь деревья лихие. Они не стоят доверия; нет, не стоят.

Она разнервничалась, скорее принялась назад за шитье.

– Не боюсь я ваших призраков, - усмехнулся Ханс, - Что мне призраки; как со мной ружье есть!

– Ай, не дразнили бы вы их, ай, не дразнили бы...У них тоже чувства есть! Задеть то их легко, а вот просить прощения у нежити...это другое дело.

Ханс отмахнулся от полоумной старухи; и прошел дальше. Там, где в тени березовой рощи стоял косой флигель.

Навстречу ему выбежала пара детей. Их громкий, звонкий смех нарушил тишину. Вечерний сад вдруг ожил, заискрился.

– Ханс! - его окликнула одна из них. Та, которую он больше всех не любил.

Круглолицая; голубоглазая. Так и светится в темноте.

– Ханс. Знаешь, что про тебя Голубка говорит?

– Не знаю, - отрезал он, и пошел дальше, своей дорогой. Может, вид мертвого оленя ее спугнет?

Голубка спряталась испуганно за стволом дерева.

– Молчи, Сапфир. Молчи, ведьма! - злостно прошипела девочка. Ее глаза испуганно следили за Хансом. Только бы он не узнал ее позорную, детскую тайну.

– А она тебя лю.. - только собиралась пропеть счастливая Сапфир, как вторая девочка выскочила из-за кустов; толкнула, с силой.

– Ненавижу! Ненавижу! - она напала на подругу, осыпая ее ударами, - Ненавижу его!

В конце они обе рассмеялись; и удрали вновь. Их проглотила вечерняя мгла. Вдалеке горел свет, у служанки. Она все штопала, и вздыхала.

Ханс вернулся в дом. Зажег свет; поставил ружье в углу. За окном тревожно качались ели; постукивая порой в стекла. Синела ночь.

Когда он разделывал тушу животного; все думал о тех девочках.

«А она тебя любит!» - смеялся в голове детский голос Сапфир. Любит...

Он и сам рассмеялся. Из-под плотной, бурой шкуры брызнула кровь. Он разделил тушу на части; оголив сырое, голое мясо.

Ханс отлично знал, что за любовь приходится дорого платить.

«Ты такой же, как и он» - вдруг зазвучал и второй голос. Призрачный, неземной. Голос с того света.

Он вздрогнул на миг, но отогнал от себя воспоминания о страшном сне. Пальцами вынув кусок мяса, он сбросил его в ведро рядом. Вытер ладонью лоб, оставляя на коже кровавый след. Такой же, как кто?

Ханс не хотел их любить. Он не стал бы. Есть взрослые; а есть дети. Есть главные, а есть подчиненные. Сильные и слабые; хищники и жертвы. Мир играл перед ним в черно-белых красках, в кровавых тонах. Убить, наказать, отнять.

Был ли он он сам когда-то ребенком? Или он изначально родился с этой древней, черной душой? Седого старика; убийцы. Чего он хотел тогда, в детстве?

Есть. Они с младшим братом, были все время голодны. Босые, тощие, хромые. Всем миром забытые сироты. Но ведь этого уже нет, так ведь? Какое это имеет значение?

Ханс потрошил животное постепенно; избавляя от органов; выбирая куски мяса. Наконец, он добрался до сердца.

А что он любил, в этой жизни? Кого-то он же должен был любить?

Ханс не заметил; как постепенно вырастала его собственная тень; брошенная огоньком от лампы на соседнюю стену.

Тень становилась все длиннее; в ней сгущалась чернота. Она наливалась синеватым сумраком; шипела и скалилась. Наконец, тень достигла потолка. Темнота озарилась бледной прорезью; в области рта. Улыбкой.

Он был соткан из огней, из вод и земли. Черный, вездесущий. Содержащий в себе все живое; все лихое и злое. Он дышал, свирепо скалясь. Кажется, Ханс даже не замечал его.

Он смотрел пустыми глазами на окровавленное сердце в своей ладони; улыбаясь.

– Не люблю, не люблю. Не стану любить. Я слышу зверя; он черный, он рычит и топчет лапой. Скалит пасть; текут его слюни. Да, он голоден, как и я. Мы все голодны. Нас выбрали; мы каратели, мы смоем кровью всю грязь с лица земли. Это наша цель; наша мечта, что мы лелеем. Зверь голоден; он все не может никак насытиться. Но мы вложим ему сырое мясо в зубы; схлопнем пасть. Это не зверь; это черная машина смерти.

Я всего лишь шестеренка в ней; я исполнитель. У меня своя роль; да, убийцы, но ради мечты. Ради блага. Это жатва, никак иначе!

Тень упала разом на пол. Тьма рассыпалась, с шипением разбежалась по углам. Ханс удивленно обернулся, словно заслышав странный звук. Его взгляд был затуманен. Капли крови стекали по щекам.

Ничего. И никого. Только гул внутри; только этот зов, глубоко в сердце. Такой близкий, такой родной. Отеческий.

Ханс вновь поглядел на сердце, зажатое в ладони. Он улыбнулся; как-то по детски нежно, светло.

Странная мысль пришла в тот момент ему в голову. И он вцепился в сердце зубами. Плотно сжал его во рту; брызнули струи темной крови. И он вырвал из него крупный кусок.

«Ты такой же, как и он».

Как его отец. Он тоже голоден.