Под чужим солнцем

     Гарри не пошел к Жоао и не похвастался своими достижениями в португальском.

     Вместо этого он сидит ночью на кухне Марии с, блять, Малфоем. На столе — большая кастрюля с фейжоадой, воздух густой от запаха чеснока. Энрике ест прямо из кастрюли большой ложкой и выглядит таким расслабленным, что Драко невольно подумалось, что, блин, в это место он вписывается куда органичнее, чем в коридоры Хогвартса.

     Сам Драко пытается есть аккуратно, но голод берет верх. Это простая, сытная еда, но для него она кажется вкуснее любого деликатеса из ресторана Мадам Паддифут.

     Донна Мария, облаченная в ночную сорочку, суетится вокруг них, что-то приговаривает и подкладывает Драко еще фасоли.
     Гарри наблюдает за этой сценой с едва заметной улыбкой:
     — Видишь?, — говорит тихо, — Здесь никому нет дела до того, кто твой отец и сколько галеонов у тебя в сейфе. Важно лишь то, умеешь ли ты быть человеком.

     Драко перестаёт жевать и смотрит на Гарри через стол:
     — Ты изменился, Поттер.
     — Ты тоже, Малфой. Просто ты еще не понял этого.

     Потом у Энрике завязывается короткий диалог на португальском с этой милой женщиной, как мысленно окрестил Марию Малфой, из которого он не понял ни слова. Гарри то и дело поглядывал на Драко, а через пару минут, когда со стороны улицы послышались звуки громкой игры на барабанах, схватил его за предплечье и потащил в самую глубь «танцпола».
     Улица живет своей жизнью. Дети резвятся, молодежь танцует друг с другом, мужчины поздравляют Эммануэля с днем рождения сына. Самого Жоао видно не было, поэтому, отложив хвастовство на потом, Гарри уверенно заплясал в самом центре площадки. Драко танцевать не хотел, но увидев, как плавно двигается Поттер, понял, что приехал не зря и тоже пустился в пляс, повторяя движения.

     — А ты не так плох, Энрике, — пытался перекричать музыку и крики Малфой, неосознанно назвав новое имя Поттера.

     Поттер самодовольно усмехнулся, подпевая знакомой песне. Вокруг кружили люди, несло потом, солью океана и алкоголем. Голова кружилась, запах жизни пьянил. Драко, не отдавая отчета своим действиям, счастливо улыбался, глядя на танцующего Гарри и танцевал вместе с ним, словно не рискуя в любой момент стать сиротой, словно не было вражды и тех страшных лет.

     Словно не боится своих чувств.

     Замыленный взгляд цепляет черноволосого парня, который, дергаясь в такт толпе, направляется точно в их с Гарри сторону. Его шатает от выпитого, но выглядит он более чем удовлетворённо. Парень подходит ближе к Энрике, закидывает руку ему на плечи. Поттер, кажется, знаком с ним, ибо глаза проясняются при виде его и он даже хочет что-то сказать, но не успевает.

     Парень притягивает лицо Энрике к себе и коротко целует его губы, а после приветливо улыбается ахуевшему Драко:
     — Привет, я Жоао.

***

     — Подвинь задницу, Поттер.

     Драко опускается на бетонную плиту, держа в руках две банки пива, и протягивает одну Энрике.
     Вечеринка закончилась, все разошлись по домам отсыпаться, только у Гарри на душе неспокойно.
     Они сидят на крыше дома и думают об одном. На соседней горе видно статую Христа-Искупителя, подсвеченную прожекторами. Ночь теплая и звездная.

     — Не знал, что ты гей.

     Банка тут же сжимается в руке до хруста, а остатки пива стекают по пальцам.
     — Заткнись!, — оскал перекашивает его лицо, Гарри сжимает зубы до противного скрежета, — Закрой рот, ясно!?
     — А как ты объяснишь действия…, — Малфой пытался вспомнить имя того парня, но безуспешно.

     — Жоао.

     — Да, Жоао.

     — Я не обязан перед тобой оправдываться!

     — О, так ты не отрицаешь?

     — Еще слово и я тебе врежу, подонок.

     Драко искренне забавлялся, наслаждаясь яростью в глазах напротив. Как же ему этого не хватало.
     — Поэтому ты сбежал, да?, — совершенно серьёзно спросил блондин, но улыбался он при этом совершенно по идиотски, — Не хотел расстраивать маленькую Уизли?
     Гарри взревел и накинулся на Малфоя, седлая его и поваливая на лопатки:
     — Я не гей!, — рычит в лицо, вцепившись в воротник рубашки, — Не гей, ясно!?
     — Да что ж ты так завелся?!, — Драко пытался оттолкнуть Поттера, но у противника слишком большие мускулы, — Поттер, ты че, гомофоб?! Если ты сейчас же не слезешь с моих колен, то я начну думать обратное!

     В мозгу Поттера-гомофоба что-то щелкнуло и он вдруг осознал, что со стороны их поза выглядит совсем не как перепалка. Залившись краской, Гарри отскочил от Малфоя, словно от огня, и уселся на край крыши. Он достал смятую папироску и попытался зажечь ее.

     Повисло напряженное молчание.

     Драко так и остался лежать на бетоне, поднявшись на локтях и согнув одну ногу в колене, когда Поттер вновь заговорил, но уже спокойнее:
     — Я не знаю, почему Жоао это сделал, ясно? Может, перепил или…
     — Влюбился в тебя?
     — Заткнись, Малфой! Парень не может влюбляться в парня, потому что это иррационально, ясно? И сбежал я совсем по другой причине. Да и не сбегал я! Я просто ушел, потому что…, — он говорил пылко и быстро, но замолк, когда услышал тяжёлый вздох со стороны блондина. Он не смотрел на него с тех пор, когда сел сюда.

     Драко старательно глушил в себе приступы хохота.

     — Че ты ржешь, придурок белобрысый?! Блять!, — Гарри вновь начал закипать и не заметил, что огонек от самокрутки дошёл до пальца и недовольно зашипел, тряся рукой, чем довел Малфоя. Тот откровенно заржал, валяясь по пыльному бетону.

     — Мерлин милостивый, ну почему ты такой тупой!

     Поттер недоумевающе хлопал глазами, искренне не понимая весельства Малфоя. Когда он соизволил успокоиться и принять адекватное положение собственного тела, не дергаясь в конвульсиях, то Энрике повторно потребовал объяснений.

     — Поттер, ты в каком веке вообще живёшь? Однополые отношения давно норма в магическом обществе. Видать, в этой твоей Бразилии тоже, раз Жоао осмелился на такое. И вообще, в честь чего у вас праздник был, а?

     Драко грациозно поднялся с бетона и, отряхивая одежду, подошёл к краю крыши, немного дальше от места, где сидел Гарри. Он никогда не был «гомофобом», но никогда и не задумывался об этом в таком ключе и до сих пор не мог понять своего отношения к таким парам. В его картине мира любовь может быть только между парнем и девушкой. Ведь, так правильно?

     — У Жоао день рождение, — как-то затравленно ответил он Малфою, который недовольно морщил нос. Как же, ему не отвечали целых тридцать секунд!

     — «У Жоао день рожд…», — начал было передразнивать его Драко, но потом до него дошло, — Подожди, сегодня тридцать первое июля?

     — Уже август, — прикинув в голове и посмотрев на звездное небо, выдал он свой вердикт.

     — Не придирайся. Вчера было тридцать первое июля, так?

     — К чему ты клонишь, Малфой?

     — К тому, что, если мне не изменяет память, а такого просто быть не может, — Поттер фыркнул, — то и у тебя было день рождение.

     — Допустим. И что?, — Гарри вновь закурил, а Драко раздраженно отмахивался от дыма, летевшего в его сторону.

     — Почему празднование было только для «Жоао»?

     Поттер долго смотрел на звезды и выдыхал сигаретный дым, и Малфой не выдержал, обошел его с другой стороны и сел рядом.

     — Потому что это не твое дело.

     — Пф, — Драко закатил глаза, — Героям не нужны доспехи, да?

     — Здесь никто не знает о моем прошлом и ты, — Гарри ткнул пальцем парню в грудь, — еще одно его напоминание. Зачем ты сюда приехал?

     Малфой резко поник.
     — Я тоже хочу уйти, — Энрике непонимающе приподнял бровь, а Драко продолжил, — Я наблюдал за тобой, прежде чем подойти тогда на пляже. Видел, как ты живёшь и мне казалось, что тебе это нравится. Конечно я думал, что ты выберешь что-то получше трущоб… Эй!, — Поттер ткнул его локтем под ребра, — Всё, всё, не заводись, — он примиретельно поднял ладони, — Мама больна, она может умереть в любой день, а обратиться к специалистам мы не можем.
     — Но почему?
     — Потому что она — жена пожирателя, Поттер, а я его сын. Ты представить себе не можешь, через что мы прошли, чтобы добиться просто домашнего ареста. Отцу помочь я не смог, зато мама не попала за решетку. А Министерство хочет посадить нас всех, понимаешь? Им плевать, что они умирает, насрать, что она жертва обстоятельств, Поттер!

     Драко с таким трепетом говорил о родителях и с такой всепоглощающей любовью произносил это «Мама», что у Гарри защемило сердце от жалости. Он никогда прежде не думал, что семьям пожирателей приходилось несладко. 
     Большинство из них даже не виноваты, что их же родственники буквально подписали себе и всему роду смертный приговор. Они воевали против света, против своих друзей, потому что иначе их бы убили. А сейчас те, кто не сумел отбиться от ареста, гниют в Азкабане и в собственных поместьях, которые стали им клеткой. Сбежав из этого ужаса, Гарри даже не подразумевал, что сделал это в самое лучшее время.
 

Что бы он не говорил Малфою, в чем бы не пытался убедить самого себя, но он действительно бежал. Бежал от коррупции, бежал от мира, где все меряется деньгами и поступками родственников. Дети, учащиеся на Слизерине, подвергаются террору от всего мира лишь потому, что какой-то троюродный дядька по линии покойной бабки отца когда-то примкнул к Волдеморту.

     Безусловно, часть вины лежит именно на тех людях, которые много лет назад поверили в силу Лорда, пошли за ним, а после не смогли выбраться из своей же клетки.
     Они делали это, чтобы защитить свои семьи.

     — Пару дней назад мама сказала мне, что перед смертью хочет увидеть океан. Ты понимаешь, что это значит?, — Малфой впервые посмотрел ему в лицо за посление минуты и в его глазах стояли слезы. Поттер неловко покачал головой, а Драко горько вздохнул, — Она устала бороться. Они приняла ситуацию и просто ждет дня, когда умрет.

     Энрике не знал, что сказать. Услышать откровение от Драко Малфоя было настолько неожиданно, что он будто забыл все существующие слова.

   Время внутри него загустело, превратившись в холодный вазелин. Первая мысль оказалась постыдно мелкой и трусливой — сослаться на позднее время, на срочную помощь кому бы то ни было, на внезапный приступ диареи. Любой предлог казался для Энрике спасательным кругом, но руки, лежащие на бетоне, свинцово потяжелели, намертво прирастая к шершавой поверхности.

     Бежать было физически невозможно.

     Его внутренний процессор, годами натренированный на решение проблем и оптимизацию собственной жизни, ушел в глухой сбой, выдавая критическую ошибку системы. Нейронные связи искрили, пытаясь найти паттерн поведения, но алгоритм социального взаимодействия с Драко попросту отсутствовал. В базе данных их отношений не существует папки «Принять чужое горе», нет заклинания для ситуации, когда незнакомец вручает тебе раскаленный слиток своей боли и ждёт, что ты не обожжёшься.

     Мозг лихорадочно перебирал варианты, каждый из которых рассыпался в прах.
     Сказать «соболезную»? Слово казалось пластиковой биркой от венка, оскорбительно формальным штампом, который сожжет последние мосты между ними. Пообещать помочь деньгами? Вообще бред, если мать Драко отказываются взять на лечение, то о каких деньгах может идти речь. Это предложение выставит его либо лживым идиотом, либо самонадеянным выскочкой. Молчать? Тишина превращается в соучастника убийства, становясь ледяным равнодушием. Попытаться коснуться Малфоя? Любое физическое вторжение в личное пространство сейчас выглядело бы чудовищной фальшью, жалким подобием дешёвой драмы.

     Когда Драко замолчал, звук исчез, но вибрация его голоса еще несколько секунд эхом разносилась по окрестностям. Он выдохнул, провел ладонью по лицу, стирая несуществующую паутину, и посмотрел прямо на огни Рио. Но потом он взглянул на Гарри и в его глазах не было мольбы.
     Там вообще ничего не было, кроме выжженной дотла пустоты человека, который только что сбросил балласт тонущего корабля прямо на плечи случайного прохожего просто потому, что больше сил держать его в руках не осталось.

     Драко пришел не за спасением.

     Драко пришел сюда зафиксировать факт крушения перед единственным свидетелем, чье мнение абсолютно ничего не значит, а значит, риск быть осужденным равнялся нулю.

     Шок начал отступать, сменяясь тяжёлым стыдным осознанием. Гарри понял страшную механику происходящего: для Драко он был функцией. Белым шумом.
     Безликим предметом интерьера, идеальным исповедником именно потому, что они никогда не были приятелями.
     Между ними не висит груз прошлых шуток, общих пьянок или невыплаченных долгов, которые могли бы превратить искренность в манипуляцию.

     Поттер оказался для Малфоя безопасным звуконепроницаемым сейфом, в который можно выговориться и уйти, зная, что код от замка останется известен только одному человеку во всем мире — ему самому.

     Воздух на крыше стал плотным, как вода на дне Марианской впадины, давя на барабанные перепонки. Где-то внизу глухо хлопнула дверь закрывающегося бара, вдали проехала карета скорой помощи. Обычная жизнь продолжалась, совершенно не подозревая, что здесь, на общей крыше одной из десятка пляжных фавел, только что произошло смещение тектонических плит.

     Нужно было что-то сделать. Разорвать этот вакуум. Тело отказывалось подчиняться, скованное мгновенным параличом эмпатии, но Гарри заставил себя разжать сведенные пальцы. Он медленно поднялся и отошел от края. Драко вздохнул и поднял на него сухие, воспалённые глаза, ожидая чего угодно — дежурного «держись», поспешных извинений или того, что Поттер просто уйдёт, разрывая дистанцию.

     Но вместо этого Гарри помог Малфою подняться, шагнул вперед, сокращая последние полметра между ними. Он неловко, почти механически переставил ноги, словно заново учась ходить и обнял Драко. Жест получился угловатым, лишенным всякой грации. Одна рука тяжело легла блондину на плечо, вторая уперлась ребром ладони где-то меж лопаток.

     Он пытался физически удержать чужую разваливающуюся реальность от окончательного падения в бездну. От рубашки Малфоя пахло дорогим кондиционером, прошлой жизнью и тем самым сухим, бумажным запахом паники. Гарри почувствовал сквозь ткань мелкую, беззвучную дрожь чужого позвоночника.

     — Я слышу, — тихо произнес он под самым ухом Драко. Голос сел до сиплого шепота, слова царапали горло, — Слышишь меня? Ты не один сейчас. Просто дыши.

     Малфой стоял столбом первые несколько секунд, его руки висели плетьми вдоль тела, не понимая, как реагировать на прикосновение постороннего.
     На прикосновение Поттера.
     А затем из него будто вынули стальной стержень. Плечи дернулись, колени подогнулись и он уткнулся лбом куда-то в ключицу своего случайного конфидента. Всхлип вышел сухим, похожим на короткий удар током, после чего тело прорвало — он вцепился побелевшими пальцами в рукав дешевой футболки с глупой надписью, пачкая его невидимыми следами, и зарыдал — страшно, беззвучно, всем животом, выпуская наружу черную желчь последних недель.

     Гарри крепче прижал его к себе, зажмурившись, пережидая острый спазм в горле, и заставил себя резлепить веки лишь через мгновение. Взгляд метнулся к граффити на стене поверх Малфоевской макушки. Море на картине было ядовито-синим, нарисованным дешевой краской.

     Мир вокруг сузился до размеров этой крыши, до хриплого дыхания в районе шеи и влажной ткани своего плеча, впитывающей чужое горе без остатка. И когда рыдания начали стихать, сменяясь судорожными вдохами, он так и не разомкнул руки, давая этому ледяному шоку наконец-то растечься и найти свое русло.