Вспышка

После обеду Ника уже знала, где у Димы пароли, где папки, где таблица с заказчиками. Не всё. Но достаточно, чтобы не тонуть. Она сидела за его столом, в углу опенспейса, и пыталась свести отчёт, который Дима, видимо, делал каждый вторник. Цифры плыли. Колонки не сходились. Она пересчитывала третий раз.

Дима — в её теле, за её столом — звонил. Четвёртый звонок за час. Голосом Ники. Но без её интонаций. Без «хорошего дня». Сухо. По делу.

Ника поймала его взгляд через перегородку. Он чуть повёл бровью. Как ты. Она чуть пожала плечами. Живая.

И в этот момент к его столу подошла Алина.

— Ник, — сказала она тихо. — Ты чего такую гримасу сделала? Кандидат отказал?

Дима поднял на неё взгляд. Глазами Ники. Зелёными. С веснушками. Но лицо было напряжённым.

— Нет, — сказал он. — Просто... задумался.

Алина наклонилась ближе.

— Ты точно в порядке? Ты сегодня какая-то... — она поискала слово. — Сосредоточенная. Обычно ты после звонков шутишь. А сейчас — как будто мир спасаете.

Дима посмотрел на неё. И вдруг понял, что тело Ники делает что-то странное. Уголки губ поднимаются. Сами. В ответ на её заботу.

Он стиснул зубы. Улыбка исчезла.

— Всё нормально, — сказал он. Слишком резко.

Алина отступила. Пожала плечами. Ушла.

Дима выдохнул. Посмотрел на Нику. Через ряд столов.

Она смотрела на него. И в её глазах — в его собственных глазах — было что-то новое. Ты улыбнулся.

Он покачал головой. Нет.

Она усмехнулась. Его губами. Улыбнулся.

Он отвернулся.

И в этот момент дверь офиса распахнулась.

Не толкнули. Распахнули. Ручка стукнула о стену. В опенспейс вошёл мужчина лет сорока. Рабочая куртка, заляпанная чем-то тёмным. Лицо красное. В руке — смятый лист. За ним, из коридора, заглядывала девушка с ресепшена, растерянная, с открытым ртом.

— Где старший? — сказал мужчина. Громко. Не вопрос. Утверждение. — Где тот, кто мне обещал нормальные условия?

Опенспейс затих. Клавиатуры замолкли. Кто-то у принтера замер с листом в руке.

Мужчина обвёл взглядом комнату. Остановился на Нике. На Диме. На каменном лице, которое было теперь её.

— Ты, что ли? — Он подошёл. Положил смятый лист на стол. Разгладил ладонью. — Ты мне звонил! Ты мне обещал!

Ника смотрела на него. На красное лицо. На сжатые кулаки. На то, как он дышит — часто, неровно, как после бега.

Он не на меня злится, подумала она. Он на ситуацию. На то, что его обманули. На то, что четырнадцать часов на ногах. Он не враг. Он устал.

И ей захотелось сказать: я сейчас всё решу, подождите, я позвоню, я разберусь. Захотелось улыбнуться. Положить руку на плечо. Сказать, что всё будет хорошо. Что она на его стороне.

Но она была в теле Димы. А Дима не клал руку на плечо.

Мужчина ткнул пальцем в бумагу.

— Вот. Договор. Двенадцать часов, перерыв час, оплата еженедельно. А вчера мне говорят: четырнадцать, перерыв тридцать минут, оплата раз в две недели. Четырнадцать часов. На складе. На ногах.

Он замолчал. Ждал. Смотрел на Нику.

Ника сглотнула. Голос Димы сидел в горле, как чужой пиджак. Жал. Но она натянула его.

— Сядьте, — сказала она.

— Я не...

— Сядьте. Пожалуйста.

Мужчина моргнул. Посмотрел на неё. Сел. На стул напротив.

Ника взяла лист. Посмотрела. Договор. Условия. Подпись. Печать.

— Как вас зовут?

— Геннадий.

— Геннадий. — Она отложила лист. Посмотрела ему в глаза. Не каменным взглядом. Своим. Уставшим. Человеческим. Но в чужом лице. — Я сейчас позвоню заказчику. Узнаю, почему условия изменились. Если они нарушили договор, мы это решим. Вы мне дайте час.

— Час? Я вчера четырнадцать...

— Я знаю. — Ника перебила. Тихо. Не грубо. Просто не дала ему уйти в спираль. — Я знаю, Геннадий. Час. Вы мне оставьте номер. Я перезвоню.

Геннадий смотрел на неё. Долго. Как будто пытался понять, кто перед ним. Каменное лицо. Но голос не каменный. Голос... другой. Мягче, чем должен быть.

— Вы правда разберётесь? — спросил он. Тише. Без злости. Устало.

— Да, — сказала Ника.

Он продиктовал номер. Ника записала. На листок. Не в телефон. Потому что в телефоне Димы она бы не нашла, куда писать.

Геннадий встал. Посмотрел на неё ещё раз. И ушёл. Дверь закрылась. Не распахнулась. Закрылась. Тихо.

В опенспейсе выдохнули. Клавиатуры застучали. Кто-то у принтера зашевелился.

Ника сидела. Смотрела на листок. На номер. На смятый договор.

Я не знаю, как звонить заказчику. Я не знаю, что говорить.

Она повернулась. Посмотрела на Диму. На своё тело. На рыжее каре. На зелёные глаза, которые смотрели на неё не отрываясь.

— Видел, — сказал Дима. Тихо. Голосом Ники.

— И?

— Ты справилась.

— Я сказала «час» и не знаю, что делать дальше.

— Тогда у тебя час.

Ника закрыла глаза. Чужими веками.

— Дима. Позвони заказчику. Вместо меня. Ты знаешь, как.

— У меня через десять минут кандидат.

— Перенеси.

— Ты не переносишь.

— Я перенесу. Я сейчас Дима. А Дима может перенести.

Он помолчал. Посмотрел на неё. На каменное лицо, в котором сидела Ника. На то, как она хмурится. По-своему. Не по-димовски.

— Ладно, — сказал он. Встал. Подошёл. Сел на край стола. Наклонился. Тихо. — Слушай. Скажешь: «Добрый день, это Дмитрий, компания "Просто Люди". По исполнителю Геннадию. Условия в договоре и на объекте расходятся. Нужно привести в соответствие до конца недели, иначе снимаем исполнителя». Коротко. Без извинений. Без «пожалуйста».

— Без «пожалуйста»?

— Они это не уважают. Начинаешь извиняться — они решают, что ты слабый. Говоришь ровно и коротко — слушают.

Ника кивнула. Взяла телефон. Набрала.

Гудки.

— Да?

— Добрый день. Это Дмитрий. Компания «Просто Люди». По исполнителю Геннадию.

Она говорила голосом Димы. Низким. Ровным. Без полуулыбки. Без мягкости. И это было как надеть чужую куртку. Вроде подходит. Но жмёт в плечах.

На том конце помолчали.

— А что случилось?

— Условия в договоре и на объекте расходятся. Двенадцать часов, перерыв час, еженедельная оплата. На объекте — четырнадцать, тридцать минут, раз в две недели. Нужно привести в соответствие до конца недели. Иначе мы снимаем исполнителя.

Пауза.

— Ну... мы можем...

— До конца недели. Я перезвоню в четверг.

Она повесила трубку. Посмотрела на Диму.

— Я сказала «я перезвоню в четверг». Я не знаю, зачем.

— Потому что так надо, — сказал Дима. — Ты дала дедлайн. Без дедлайна они будут тянуть.

Ника посмотрела на телефон. На чужой телефон. На чужие пальцы, которые его держали.

— Я ненавижу это, — сказала она. Тихо.

— Что?

— Говорить без «пожалуйста». Говорить так, будто я им не человек, а функция.

Дима помолчал. Посмотрел на неё. Зелёными глазами. Своими. Но лицо было её.

— Я знаю, — сказал он. — Я так всегда говорю.

Ника посмотрела на него. Долго.

— Почему?

Он не ответил сразу. Посмотрел в сторону. На опенспейс. На коллег, которые не смотрели на них.

— Потому что если я скажу «пожалуйста», они подумают, что я слабый. А если подумают, что я слабый, они сядут на шею. А я не могу себе этого позволить.

— Почему?

— Потому что я старший менеджер. Потому что на мне четыре менеджера. Потому что Ольга... — он замялся. — Потому что Ольга срывается на мне каждый день. И если я покажу слабость, она сорвётся ещё сильнее.

Ника молчала. Она поняла. Он не был холодным, потому что не умел чувствовать. Он был холодным, потому что это была броня. Без неё его бы растерзали.

— Мне жаль, — сказала она. Тихо.

Дима посмотрел на неё. Удивлённо.

— За что?

— За то, что тебе приходится быть таким.

Он не ответил. Посмотрел в сторону. Потом встал.

— Иди звони, — сказал он. — У тебя час.

В шесть вечера опенспейс опустел.

Ника закрыла ноутбук. Дима закрыл свой. Они встали. Одновременно. Посмотрели друг на друга. Высокий мужчина. Хрупкая девушка. Оба уставшие. Оба чужие.

Они вышли на улицу. Август. Серое небо. Ветер. Мокрые тротуары после дневного дождя, которого Ника не видела, потому что сидела в офисе.

Они шли к метро. Рядом. Не разговаривали. Просто шли. Шаг в шаг. Хотя шаг был разный. У Димы длиннее. У Ники короче. Но они подстроились.

— Ну что, — сказала Ника. Голосом Димы. — Домой?

— Домой, — сказал Дима. Голосом Ники.

Они спустились в метро. Разные ветки. Разные стороны. Перед турникетами Ника остановилась.

— Дим.

Он обернулся.

— Завтра будет нормально, — сказала она. — Мы проснёмся у себя. Я на Академической. Ты на Ветеранов. И это будет конец.

Он смотрел на неё. Долго. Каменное лицо. Но в глазах — в зелёных, её глазах — что-то мелькнуло. Не камень. Не пустота. Что-то тёплое. Маленькое.

— Да, — сказал он. — Будет.

— Один день, — сказала Ника.

— Один день.

Они кивнули друг другу. Развернулись. Пошли к своим веткам. К своим.

Ника не оборачивалась. Не хотела. Потому что если обернётся, увидит своё тело, уходящее в толпу, и это будет слишком.