Вспышка

На Науки, двадцать, студия на втором этаже, без балкона. Будильник сработал в семь.

Дима открыл глаза.

Потолок висел выше, чем должен был. Не просто дальше — чужой. Белый, ровный, без трещин, без пятен, без истории. Как будто его нарисовали вчера и забыли состарить. Комната сжимала пространство вокруг: кровать, сушилка, кухонный гарнитур, стол — всё лепилось друг к другу, как мебель в кукольном домике, где кто-то забыл оставить воздух.

Он сел.

И мир изменился. Тело было лёгким — не просто лёгким, а невесомым, будто кто-то вынул из него кости и заменил на пустоту. Плечи сузились, руки стали тонкими, хрупкими, как веточки, которые можно сломать одним неловким движением. Он посмотрел на ладони. Маленькие. Пальцы короткие, ногти аккуратные, без заусенцев, без следов работы. На запястье — тонкая резинка для волос, впившаяся в кожу, как напоминание о чужой жизни.

Дима попробовал сжать кулак. Кулак сжался. Но как-то... игрушечно. Как будто он был актёром, который репетирует роль мужчины, но забыл, как это делается по-настоящему.

Что за чёрт...

Он встал.

И мир накренился. Центр тяжести сместился вниз, будто кто-то переставил его внутренности. Голова оказалась ниже, и всё вокруг вытянулось вверх: дверной косяк, шкаф, кухонная столешница. Последняя была на уровне груди — почти, не совсем, просто выше, чем должна быть. Как будто кто-то взял его мир и растянул его по вертикали.

И вообще у меня нет её. Кухонной столешницы. У меня кухня побольше. У меня всё побольше.

Он огляделся. Всё было чужим. Запах — сладкий, цветочный, навязчивый, как духи, которые кто-то забыл выключить. Кондиционер для белья, гель для душа, что-то ещё — всё смешалось в один густой аромат, от которого кружилась голова. У него пахло хвоей и металлом. У неё пахло... жизнью. Женской жизнью.

Дима подошёл к окну. За стеклом расстилался двор — серый, мокрый, петербургский. Фонари ещё горели, хотя было уже семь. Чья-то машина стояла под окном, покрытая росой. Не его двор. Не его район. Не его город, хотя это был тот же самый Петербург. Просто другой. Тот, где живут другие люди.

Где я?

Он повернулся. Сушилка с бельём стояла посреди комнаты, как алтарь чужой жизни. Женская одежда висела на ней: футболки, джинсы, что-то кружевное и невесомое, что он предпочёл не рассматривать слишком внимательно. Ткань шевелилась от сквозняка, как призраки, которые не нашли покоя.

Дима отвёл взгляд. Посмотрел на кровать. Одна подушка. Одна кровать. Никаких следов другого человека. Никаких намёков на то, что она не одна.

Она живёт одна.

Он пошёл в ванную. Два шага. Не три, как у него дома. Два. Он даже не развернулся — просто шагнул и уперся в дверь, как муха в стекло.

Тесно. Всё тесно. Как будто она живёт внутри шкафа.

Зеркало.

Из зеркала на него смотрела Ника.

Рыжие волосы, стрижка каре, чуть растрёпанные со сна, как осенние листья после ветра. Зелёные глаза — яркие, живые, с искорками, которых он никогда не замечал в офисе. Веснушки на носу и скулах — мелкие, золотистые, как брызги солнца на коже. Круглое лицо. Губы чуть приоткрыты, будто она собиралась что-то сказать, но забыла что.

Дима поднял руку. Ника в зеркале подняла руку. Синхронно, как отражение в воде.

— Нет, — сказал он. Голос был высоким. Лёгким. Не его. Совсем не его.

Он звучал как... как будто кто-то взял его голос и прокрутил на ускоренной перемотке. Как бурундук из тех мультиков, которые он смотрел в детстве. Тонкий, писклявый, несерьёзный.

Я звучу как бурундук. Как чёртов бурундук.

Он потрогал лицо. Кожа была мягкой. Гладкой. Шёлковой. Веснушки под пальцами ощущались как крошечные неровности, как карта неизведанной территории. Никакой щетины. Никаких грубых черт. Никаких следов времени.

Он попробовал нахмуриться. Получилось. Брови сошлись, лоб сморщился. Но в зеркале это выглядело... мило. Даже когда он хмурился, это выглядело мило. Как котёнок, который пытается быть страшным.

Это невозможно. Я не могу быть милым. Я — Дима. Я — камень. Камень не бывает милым. Камень бывает тяжёлым, холодным, неподвижным. Но не милым.

Он выпрямился. Попытался встать так, как привык: широко расставив ноги, руки в боки, подбородок чуть вверх. Поза человека, который контролирует ситуацию. Поза старшего менеджера. Поза камня.

В зеркале Ника смотрела на него. Но поза была та же. И выглядело это... нелепо. Как будто девочка играла в солдата, надев папин ремень и пытаясь казаться взрослой.

Дима опустил руки.

Ладно. Спокойно. Думать.

Он сел на кровать. На чужую кровать. В чужой квартире. Матрас прогнулся под ним, но не так, как его. Этот был мягче, податливее, как будто он спал на облаке, которое забыло, что должно быть твёрдым.

И тут его ударило. Как током. Как ледяной водой.

Ника.

Ника в моём теле. В моей квартире. На Проспекте Ветеранов.

С Ксюшей.

Он представил: Ника просыпается в его теле. Видит потолок, который выше, чем она привыкла. Чувствует плечи, которые шире. Руки, которые длиннее. И Ксюша. Ксюша рядом. Ксюша, которая знает его лучше, чем кто-либо. Ксюша, которая заметит всё.

Она скажет что-то не то. Она улыбнётся слишком мягко. Она будет говорить "секунду" вместо "нормально". Она не знает, как я себя веду утром. Она не знает, что я молчу. Что я просто киваю. Что я не обнимаю Ксюшу, потому что мы не обнимаемся. Мы просто... существуем рядом.

Ксюша заметит. Ксюша всегда замечает. Она смотрит на меня, как на книгу, которую она уже прочитала, но забыла, о чём она. И теперь она перечитывает, пытаясь вспомнить.

Он встал. Начал ходить по комнате. Два шага до окна. Два шага до кровати. Как зверь в клетке. Только клетка была маленькая, и зверь был тоже маленький, и это было вдвойне унизительно.

Что делать? Звонить? В скорую? В полицию? Кому звонить, когда ты просыпаешься в чужом теле? "Алло, здравствуйте, я поменялся телами с коллегой. Что мне делать?" Они подумают, что я сошёл с ума. Или они вызовут психиатра. Или они вызовут экзорциста.

Или это сон? Может, это просто сон. Очень реалистичный сон. Как те сны, где ты бежишь, но ноги не двигаются. Где ты кричишь, но звука нет.

Он ущипнул себя. Больно. Кожа отозвалась, как струна.

Не сон.

Он остановился. Посмотрел на стол. На подоконник, где стояла кружка с недопитым чаем — холодным, забытым, как все её утра. На бумаги, разбросанные по столу, как листья после осени.

На столе, среди бумаг, лежал сквиж в форме персика с глазами в разные стороны.

Дима посмотрел на него. Это было... странно. Это не вязалось с тем образом Ники, который он себе представлял. Ника была... обычной. Тихой. Удобной. Как фоновая музыка в офисе. Как часть интерьера. А тут — сквиж с глазами в разные стороны. Как будто у неё была какая-то другая сторона, которую он не замечал. Как будто под слоем "удобной сотрудницы" скрывался кто-то другой. Кто-то живой.

Она теребит его, когда врёт по телефону. Я видел. Я видел, как её пальцы сжимают что-то мягкое. Я думал, это стресс. А это... персик. С глазами.

Он взял сквиж. Помял в руке. Мягкий. Липкий. Странно приятный. Как будто он держал в руке кусочек чужой души, которая была мягкой и податливой, в отличие от его собственной, которая была твёрдой, как камень.

Нет. Не время.

Он положил сквиж обратно. Персик смотрел на него своими разными глазами, как будто смеялся над ним.

Телефон Ники завибрировал. Сообщение в чате: «Девочки, в пятницу крыша в силе? Ника, ты в деле?»

Дима посмотрел на экран. На имя «Ника». На сообщение.

Крыша. В пятницу. Она идёт на крышу с подругами. У неё есть подруги. У неё есть жизнь вне офиса. Она смеётся. Она пьёт вино. Она смотрит на город сверху. Она живёт.

А я? Я живу? Или я просто существую? Как функция. Как старший менеджер. Как камень.

Дима посмотрел на телефон. Сообщение от подруги: «Смотрите, какого кота я нашла!» — и фотография кота в коробке. Он не хотел улыбаться. Кот был обычным. Коробка была обычной. Ничего смешного. Но уголки его губ поднялись. Сами. Он попытался их опустить. Не получилось. Тело Ники помнило, как реагировать на котиков. Оно было запрограммировано на умиление. Дима почувствовал, как внутри поднимается что-то странное. Не смех. Не радость. Раздражение. Он не контролировал собственное лицо. Он стиснул зубы. Улыбка исчезла. Но лицо сразу стало... неправильным. Тяжёлым. Как будто он натянул маску, которая была ему велика. Так вот каково это — носить чужое лицо каждый день.

Он положил телефон экраном вниз.

Ладно. Сначала — одежда.

Он подошёл к шкафу. Открыл.

Ряды одежды висели перед ним, как гардероб чужой жизни. Футболки. Джинсы. Что-то тёплое. Что-то лёгкое. И... он не понимал, как это носить. Как это сочетать. Что с чем. Это был код, который он не умел читать. Язык, на котором он не говорил.

Он вытащил первые попавшиеся джинсы. Посмотрел. Обычные. Синие. Попробовал надеть.

И застрял.

Что за... Как она в это влезает?

Он потянул. Джинсы не двигались. Они были тугими, как броня. Он потянул сильнее. Они чуть-чуть поднялись. Но до застёжки было далеко. Как до луны.

Это невозможно. Это физически невозможно. Это против законов природы.

Он сел на кровать. Посмотрел на джинсы в руках. Они смотрели на него в ответ, как насмешка.

Может, они растягиваются? Может, они из какого-то специального материала? Может, она их надевает, когда луна в определённой фазе?

Он попробовал снова. На этот раз получилось. Но когда он застегнул молнию, ему пришлось сделать глубокий вдох. И не выдыхать.

Она что, не дышит в этих джинсах? Она ходит, задержав дыхание? Как ныряльщик?

Он нашёл футболку. Надеть её было проще. Ткань была мягкой, податливой. Но когда он посмотрел в зеркало, то понял: что-то не так.

Волосы.

Они лежали как-то... неправильно. Торчали в разные стороны, как солома после бури. Как будто на его голове поселилось семейство ежей.

Надо их расчесать.

Он нашёл расчёску. Начал чесать. Волосы цеплялись. Тянулись. Они были живыми, как будто не хотели, чтобы их трогали. Он потянул сильнее — и почувствовал, как что-то дернулось на голове. Как будто вырвали кусочек кожи.

Ай!

Он посмотрел в зеркало. Ника смотрела на него с растрёпанными волосами и обиженным выражением лица. Хотя он не хотел, чтобы лицо было обиженным. Он хотел, чтобы оно было каменным. Непроницаемым. Как скала. Но не получалось. Камень треснул, и из-под него выглянуло что-то человеческое.

Ладно. Хватит. Пойду так. Пусть думают, что я бунтарь.

Он пошёл в ванную. Закрыл дверь. Посмотрел на унитаз.

Так. Это проще. Тут хотя бы понятно, что делать. Хотя...

Он сел. И тут же понял, что это странно. Он привык стоять. Это было частью его утреннего ритуала. А теперь...

Нет. Не думать. Просто делать. Как робот. Как функция.

Он сделал. Встал. Посмотрел в зеркало. Ника смотрела на него. Рыжие волосы. Веснушки. Зелёные глаза. Чужое лицо. Чужая жизнь.

Мне нужно идти на работу.

В офис. Где будет ОНА. В моём теле.

И Ксюша будет там. Она увидит меня. То есть её. И поймёт, что что-то не так. Она посмотрит на Нику моими глазами. И увидит, что за ними нет меня. Увидит, что камень стал мягким. Что функция стала человеком.

А потом поймёт всё. Поймёт, что я не тот, кем кажусь. Поймёт, что мы не пара. Что мы соседи. Что мы просто... удобны друг другу.

Он сглотнул. Горло было сухим, как пустыня.

И вышел из квартиры.