Вспышка

Будильник зазвенел, и Ника потянулась к телефону.

Пальцы легли на тумбочку. Сдвинули что-то. Звук был не тот. Не её тумбочка. Не её телефон. Она промахнулась — рука ушла в сторону, задела стакан с водой, и он глухо стукнулся о дерево.

Ника открыла глаза.

Потолок. Белый. Ровный. Но не её. У неё дома потолок был ближе, а этот был дальше, и свет падал справа, а не слева, и пахло не её порошком, а чем-то чужим. Другим кондиционером для белья. Гелем для душа.

Она моргнула. Перевернулась.

И движение было не то. Не болело. Не затекло. Просто — не то. Как будто она была больше. Тяжелее. Плечо уткнулось в чужую подушку.

Ника замерла.

Я не дома, подумала она. И тут же испугалась: я не дома. У кого я? Что вчера было? Я же не пила. Я не пила!

Она посмотрела на руку. Ту, которой тянулась. Рука была большая. Широкая ладонь. Длинные пальцы. Костяшки. На запястье — часы.

Ника отдёрнула руку. Села.

И села не так. Тело было другим. Плечи шире. Спина длиннее. Она посмотрела вниз. На грудь. На руки. На ноги под одеялом.

Чужие. Всё чужое.

Она встала. Ноги были длинные. Первый шаг — и она чуть не упала. Всё стало маленьким по сравнению с ней. Она как будто попала в мир великанов. Один шаг — и она уже у стены. Не полтора, как обычно. Один.

Обстановка вообще другая. Неужели она лунатила и попала в другую квартиру, пока спала? Но она никогда за таким себя не замечала. Странно. Всё очень странно. Может, это просто суперреалистичный сон. Да, скорее всего, так и есть.

Она пошла искать ванную.

В ванной из зеркала на неё смотрел Дима.

Тёмные волосы, коротко стриженные. Серо-голубые глаза. Ровные брови. Подбородок, на котором к вечеру проступала щетина. Каменное лицо. То самое, которое смотрело на неё из-за монитора в опенспейсе и говорило: «Ника, позвони исполнителю».

Ника подняла руку. Дима в зеркале поднял руку.

— Нет, — сказала она. Голос был низкий. Глубокий. Не её. Совсем не её.

Она схватилась за раковину. Наклонилась. Посмотрела ближе. Потрогала лицо. Пальцы коснулись щеки. Щетина колола. Кожа была другая. Грубее.

Это не я. Это не я. Это не я.

Ника выпрямилась. Посмотрела на себя. На чужое тело. На широкие плечи. На руки, которые были не её.

Она попробовала улыбнуться. Мышцы лица сдвинулись. Губы поднялись. Но в зеркале... в зеркале это выглядело странно. Улыбка Димы была неестественной. Как будто кто-то натянул её на каменное лицо, и она не знала, как там держаться. Она перестала улыбаться. И лицо... расслабилось. Камень вернулся на место. И Ника вдруг почувствовала что-то, чего не чувствовала давно. Покой. Никто не ждал от этого лица улыбки. Никто не обижался, когда оно было серьёзным. Никто не спрашивал: «Ты чего не смеёшься?» Она могла просто... быть. И ей это понравилось. И она испугалась, что ей это понравилось.

И почувствовала, как к горлу подкатывает что-то горячее. Не слёзы. Хуже. Паника. Та самая, которая бывает, когда теряешь равновесие и не можешь найти опору.

Спокойно. Спокойно. Дыши.

Она дышала. Чужими лёгкими. Чужой грудной клеткой. Воздух входил иначе. Глубже. Шире.

И тут её ударило.

Дима.

Дима в моём теле. Дима проснулся на моей кровати. Дима видит мой потолок. Дима понимает?

А если не понимает? А если он в панике? А если он сейчас звонит в скорую и говорит, что сошёл с ума?

Она не знала, что делать. Она не знала, где он. Она не знала, как до него добраться. Но одно она знала точно: ей нужно идти на работу. Потому что Дима тоже должен идти на работу. И они встретятся. В офисе. И там всё объяснится. Или не объяснится. Но хотя бы они будут вместе.

Из-за двери раздался голос. Женский. Сонный. Раздражённый.

— Дим? Ты чего там возишься? Я в туалет хочу.

Ника вздрогнула. Или вздрогнул.

Ксюша. У него девушка. Ксюша. Она знает, что она есть. Но она не знает, как они...

Она не знала. Не знала, что они говорят друг другу утром. Не знала, целуются ли. Обнимаются ли. Или просто кивают.

Дверь дёрнули.

— Дим, ты уснул там?

Ника сглотнула. Голос Димы в её горле звучал чужеродно.

— Секунду, — сказала она. И тут же поморщилась. Слишком мягко. Слишком... по-своему. Дима бы не сказал «секунду». Дима бы сказал... что?

Она открыла дверь.

Ксюша стояла в коридоре. Невысокая, в растянутой футболке, с растрёпанными волосами. Посмотрела на Нику — на Диму — и поморщилась.

— Ты чего встал? Я ж сказала, в туалет хочу.

— А... да. Заходи, — Ника посторонилась. И заняла слишком много места. Пришлось вжаться в стену, чтобы Ксюша прошла.

Ксюша проскользнула мимо. Не глядя. Но у двери остановилась. Обернулась.

— Ты сегодня странный, — сказала она.

Ника замерла.

— В смысле?

— Не знаю. Как будто... не выспался. Или что-то не так.

— Всё нормально, — сказала Ника. И тут же поняла, что это именно то, что сказал бы Дима. Слишком ровно. Слишком коротко.

Ксюша посмотрела на него ещё секунду. Потом кивнула.

— Ладно. Заходи, — сказала она и закрыла дверь туалета.

Ника осталась в коридоре. Посмотрела на свои руки. На чужие руки. Сжала кулаки. Разжала.

Она заметила. Она уже заметила.

Нужно позвонить. Диме. То есть... себе. В своё тело. Которое у него.

Она пошла в комнату. Телефон на тумбочке. Экран светился. Ника взяла его. Стоп. Она не знает пароля. Какой пароль? Она даже не может представить. Что делать? Что делать?

Ладно. Будем собираться на работу. Надо, наверное, сходить в душ. Только представила, что придётся увидеть Диму голого. Отказалась от этой идеи. Она пока не готова.

Она вошла в ванную, когда Ксюша вышла. Закрыла дверь. Посмотрела на унитаз.

Так, подумала она. Вопрос первый. Стоять или сидеть?

Двадцать пять лет она садилась. Это было как дышать: не думаешь, просто делаешь. Но теперь у неё было тело Димы. А у мужчин, судя по всему, нет инструкции. Они просто... как-то. Стоя. На глазок.

Как вы это делаете? — мысленно спросила она у всех мужчин сразу. Это же физика. Это же баллистика. Это же угол, скорость ветра, рикошет!

Она постояла. Подумала. И села. Компромисс.

— Дим, — сказала Ксюша из коридора. — Ты там вообще жив?

— Жив! — крикнула Ника. Голос Димы эхом отразился от кафеля и прозвучал ещё ниже, ещё солиднее. Как будто в ванной сидел не Дима, а его начальник.

Господи, как всё сложно.

— А чего так долго?

Потому что я в чужом теле, Ксюша. Потому что я решаю экзистенциальный вопрос, который человечество решает тысячи лет, и никто до сих пор не дал мне инструкцию.

— Думаю, — сказала Ника.

Пауза.

— Думаешь? — переспросила Ксюша. — В туалете?

— Лучшие мысли приходят в туалете, — сказала Ника. И тут же мысленно себя ударила. Это не Дима. Дима не философствует в туалете. Дима говорит «нормально» и выходит.

За дверью помолчали. Очень долго. Ника слышала, как Ксюша переминается с ноги на ногу.

— Ладно, — сказала Ксюша наконец. И в голосе её было то самое новое. Не раздражение. Растерянность. — Но я правда жду.

— Минута, — сказала Ника.

Шаги удалились. Ника выдохнула.

Так. Всё. Встаём.

Она встала. И это оказалось отдельным квестом. Потому что когда ты сто шестьдесят три, ты встаёшь с унитаза одним движением: толчок — и ты уже человек. А когда ты сто восемьдесят пять, ты встаёшь поэтапно. Сначала колени. Потом спина. Потом шея. Ника прошла все три стадии и почувствовала себя динозавром, который выбрался из болота.

Она подошла к раковине. Помыла руки. Чужие руки. Длинные пальцы. Костяшки. Мыло было мужское, с запахом хвои и чего-то металлического.

И пошла собираться на работу. Взяла первое, что выпало из шкафа. Джинсы. Рубашку. Всё чужое.

Надела. Посмотрела в зеркало. Дима смотрел на неё.

И тут она поняла.

Ей нужно идти на работу. В офис. Где будет Дима. В её теле.

Она сглотнула.

И вышла из квартиры.