Seize the moment!

треки для главы:

JungKook - Please Don't Change.

JungKook - Yes or No.

Mohombi - Bumpy Ride (отвечаю, я слышу голос Чимина и Джина)

JungKook - Hate You.

трек к главе: JungKook - Yes or No.

Намджун загружает Джина делами, едва успевает выехать из посёлка. Нарочно старается занять его так, чтобы тот ни на секунду не остался без дела. И неважно, что Джин вовсе не глупец и прекрасно понимает, для чего это сделано: он всё равно делает вид, что ничего не замечает, послушно берётся за каждое поручение и кивает с таким серьёзным лицом, будто ему доверили миссию государственной важности.

Ребята вовсю украшают дом к празднику. «Ангельская Госпожа Ким» — так в шутку прозвал её Чонгук — порхает по кухне, словно бабочка, ловко лавируя между кастрюлями, мисками и стопкой тарелок, и работает в идеальной слаженности с бабулей Чон. Их движения настолько синхронны, кажется они годами репетировали этот танец. Джису помогает им с готовкой: её семья владеет кондитерской в посёлке, и она знает про тесто, кремы и глазури всё, что только можно знать. Её пальцы уверенно раскатывают пласт, она тихо напевает себе под нос и время от времени поправляет прядь волос, выбившуюся из хвоста.

Дженни вместе с парнями занимается украшением: девушки в этом разбираются лучше, поэтому её тут же назначают бригадиром. Она ходит между ребятами с видом полководца, раздаёт указания чётким, но не злым голосом, и парни послушно кивают, не споря — потому что спорить с Дженни в такие моменты себе дороже. Пока она командует, Хосок и Чимин перешёптываются, бросая короткие взгляды в сторону Чонгука и Тэхена. С того случая на кухне они держатся на расстоянии друг от друга, и это замечают все. Никто не слышит их привычных колкостей, не видит споров и даже мелких обид, а ведь раньше их перепалки были такой же обязательной частью дня, как завтрак или закат. Теперь между ними выросла прозрачная, но очень плотная стена, и все гадают, что же такого случилось, что она появилась.

Тэхен помогает в доме, а Чонгук вместе с Юнги украшают зону у бассейна.

Хосок и Чимин, эти двое — настоящие озорники: у них в глазах тут же загорается знакомый хитрый огонёк, стоит только им оказаться рядом. Они быстро придумывают какую‑то шалость, тут же отпрашиваются у Дженни, и та лишь тяжело вздыхает, закатывает глаза и машет рукой, говоря: «Парни… что с них взять?» — и направляется к кухне, где пахнет выпечкой и специями.

— Чонгук‑и! — во дворе появляется Хосок и решительно шагает к парням. Его шаги звонко отдаются по плитке, а тень вытягивается вперёд, будто спешит раньше него.

— Что случилось? — Чонгук ставит коробку с украшениями на шезлонг и поворачивается к старшему. В коробке поблёскивают гирлянды, разноцветные шары и бумажные фонарики, которые ещё предстоит распутать.

— Помощь нужна. Надо ещё комнату Джина украсить, — говорит Хосок, кивая в сторону дома, словно там уже сами по себе кричат стены, требующие немедленного преображения.

— Но… — Чонгук оборачивается к Юнги, словно ищет поддержки или хотя бы намёка на то, что можно остаться здесь, среди знакомых дел, где не нужно думать о неловкости.

— Иди‑иди, я справлюсь, — отмахивается Юнги, взъерошивая мятные волосы и подмигивая так, что сразу становится ясно: он и правда не против остаться один и разобраться со всем этим великолепием. Он еще при виде Хосока все понял.

Чонгук вместе с Хосоком заходят в дом. Они пересекаются с Чимином, который как раз спускается вниз по лестнице, держа в руках моток ленты. Чонгук идёт вперёд, а Хосок задерживается за его спиной и подмигивает Чимину. Тот в ответ показывает большой палец, даёт молчаливое одобрение, и тут же убегает к Дженни, потому что знает: если будет отлынивать слишком долго, она начнёт его отчитывать с таким видом, будто он совершил преступление против всего праздника.

Парни поднимаются наверх, петляют между коридорами, где пахнет свежим деревом и лаком, а потом Хосок открывает дверь и буквально заталкивает Чонгука внутрь, толкнув его в спину. В ту же секунду дверь захлопывается, и слышится громкий щелчок — Хосок запирает её на ключ, который он заранее взял у Госпожи Ким.

— Что за…? — Чонгук резко поворачивается к двери и дёргает ручку, надеется, что это какая‑то ошибка, что сейчас дверь откроется, и всё окажется просто недоразумением. Но ручка не поддаётся, а тишина за дверью кажется насмешливой.

Зачем его было запирать в комнате? В чём шутка?

— Дебилы… — тихо бурчит голос со спины.

А вот и шутка.

На кровати сидит Тэхен. Он — такая же жертва этих двоих «стратегов». Его тоже приманили сюда под предлогом помочь с комнатой брата, а теперь они оба оказались в одной ловушке. Между ними тут же вырастает то самое напряжение, которое они так старательно прятали за делами и разговорами ни о чём. Они не разговаривали друг с другом после того случая, не знали, как себя вести, как смотреть друг на друга, как шутить, чтобы это не прозвучало как обида или, хуже того, как извинение. Они конечно пытались вести себя как обычно, но неловкость только росла, оседая на плечах тяжёлым грузом.

— Ну и… что будем делать? — первым нарушает тишину Чонгук. Он покачивается с пятки на носок, смотрит вниз, на узор ковра, на свои носки, на что угодно, только не на Тэхена. Если он поднимет глаза, то всё станет ещё сложнее.

— Ну, долго они всё равно не смогут нас здесь держать, — Тэхен сжимает ноги ближе друг к другу, невольно поправляет футболку, по ощущениям она вдруг стала ему мала. Он пытается выглядеть спокойно, хотя в его движениях сквозит та самая нервозность.

— И то верно… — кивает Чонгук и кусает нижнюю губу, привычным движением, которое выдаёт его напряжение.

Вся эта неловкость давит на него, тяжёлая, липкая, не дающая дышать свободно. Он не знает, что с ней делать, и по глазам напротив понимает, что Тэхен тоже не знает. С другой стороны, они не могут вот так всё лето бегать друг от друга. Им придётся как‑то вернуть ту атмосферу, которая раньше казалась такой естественной. И, похоже, парни решили предоставить им этот шанс — пусть и таким дурацким способом.

Чонгук ещё какое‑то время мнётся у двери, ждёт, что кто‑то одумается и откроет её, а потом, решившись, садится рядом с Тэхеном на кровать. Пружины тихо поскрипывают, и этот звук кажется неожиданно уютным, будто комната сама подталкивает их к тому, чтобы перестать притворяться.

— Что там с машиной? — спрашивает Чонгук, разглядывая комнату, чтобы не смотреть прямо на Тэхена. Он цепляется взглядом за постеры на стене, за стопку книг на тумбочке, за кружку с остывшим чаем. Эти мелочи помогают ему удержаться от того, чтобы снова всё испортить.

— Всё хорошо. Намджун починил её и даже колёса поменял за свой счёт. Но больше мне машину не доверят, — натянуто усмехается Тэхен, явно преодолевая себя. Он пытается вернуть ту самую усмешку, которая ему привычна, ту, от которой все вокруг сразу понимают: «Всё в порядке, я в норме». Но сейчас она выглядит до ужаса абсурдно и нелепо, как маска, которая чуть съехала и открыла что‑то настоящее.

— Понятно, — коротко отвечает Чонгук и кивает самому себе, отмечая галочку в невидимом списке. Чтобы избавиться от неловкости, он даже вернулся к теме с машиной, надеясь услышать какую‑нибудь привычную шутку в свою сторону. Он честно готов был её принять, даже разозлиться, чтобы потом они снова помирились и начали смеяться, как раньше. Но Тэхен молчит и не пытается подшутить над ним.

— Как дела с дедом? — вдруг спрашивает Тэхен и тут же ловит на себе вопросительный взгляд. Он сам вздрагивает от собственного вопроса, слова вылетели раньше, чем он успел их остановить. — С чем надо было помочь?

И тут же хочется провалиться под землю. Зачем он только припомнил тот день, добавив ещё один слой неловкости к тому, что и так уже громоздилось между ними? Чонгук тушуется, нервно бегает глазами по комнате, начинает хрустеть пальцами. Этот звук заполняет тишину, которая становится невыносимой.

— А… это… — он снова кусает губу и пытается придумать что‑то правдоподобное, что не выдаст его растерянность. — Да там с машиной, — отмахивается он, стараясь звучать искренне, но получается слишком поспешно, слишком натянуто.

Тэхен кивает пару раз, принимает этот ответ, хотя оба понимают, что это не ответ, а просто способ закрыть тему. И между ними снова повисает тишина — тяжёлая, густая, в которой слышно даже, как тикают часы где‑то в коридоре.

— Придурки… — снова тихо бурчит Тэхен, тяжело вздыхая, и падает на кровать спиной, раскидывая руки в стороны, будто хочет занять как можно больше места, чтобы не чувствовать эту тесноту комнаты.

— Ай, всё, не могу! Заебало! — воет Чонгук и агрессивно треплет свои волосы, желая вытрясти из головы все эти запутанные мысли. Сил нет. Он хочет, чтобы всё было как раньше: просто, понятно, без этих бесконечных попыток подобрать правильные слова. — Было и было, ну хочешь, тоже издам стон, и ты станешь прежним!

Он снова это делает.

Говорит, не подумав. Слова вылетают быстрее, чем успевает сработать внутренний тормоз. А потом вздрагивает и переводит взгляд на Тэхена, ожидая увидеть в его глазах обиду или раздражение.

Но Тэхен привстал на локтях и удивлённо уставился на Чонгука. Они долго смотрят друг на друга. Секунды растягиваются. Даже время решило поиграть с ними, а потом оба вдруг заливаются смехом от нелепости сказанных слов. Смех выходит немного истеричным, немного облегчённым, но настоящим.

Тэхен тянет за футболку Чонгука, и тот падает рядом, укладывая голову на его руку. Матрас мягко принимает их вес, и в этом движении столько привычного, столько того, что они оба так сильно хотели вернуть, что становится легче дышать.

— Ну ты скажешь, конечно! — усмехается Тэхен уже своим привычным, настоящим голосом, без натяжки, без попытки казаться кем‑то другим.

Они смеются и улыбаются, и это главное. Напряжение спадает, как если бы кто‑то наконец открыл окно, и в комнату ворвался свежий ветер, унося с собой всю ту неловкость, что прилипла и не отпускала.

— Ты что же, соблазнить меня пытаешься, мелкий? — смеётся Тэхен и уже сам начинает щекотать Чонгука.

Они дурачатся на кровати, хватают подушки и начинают драться, швыряя их друг в друга с весёлыми криками. Но их «войну» прерывает тихий щелчок замка, а потом из приоткрытой двери осторожно выглядывают две макушки — Хосок и Чимин. Тэхен замечает их первым, бьёт Чонгука по плечу и кивает в сторону двери, указывая на них пальцем.

Оба подрываются с кровати и бегут к ребятам, сжимая подушки, как настоящее оружие. Так они и добегают до гостиной, не сбавляя скорости. Хосок спотыкается и падает на пол, и тут его настигает Тэхен. Начинается настоящее избиение подушкой под громкий смех, который разносится по всему дому.

— Брось меня, Чими‑и! Спасайся! — кричит Хосок, закрываясь руками, но всё равно ойкает, когда очередной удар подушки приходится точно по голове.

— Хося‑я! — кричит Чимин, оборачиваясь и протягивая к нему руку, но, заметив Чонгука, который уже мчится к нему, резко меняет планы. — Прости меня! Я люблю тебя, но я хочу жить! — смеётся он и убегает вперёд, ловко лавируя между мебелью.

Но все знают, что от Чонгука не убежать.

Он нагоняет Чимина на пороге, валит его на пол и, следуя примеру Тэхена, начинает «избивать» подушкой под заливистый смех, который звучит как лучшая музыка в мире.

Ребята собираются в гостиной, наблюдают за этой суетой и улыбаются. Они замечают весёлые взгляды, которые Тэхен и Чонгук бросают друг на друга между ударами, взгляды, в которых снова есть привычная искра, та самая, что делает их командой.

Помирились. Наконец‑то.

☀︎☀︎☀︎

И вот к вечеру ребята буквально светятся от гордости за себя, будто каждый из них в одиночку украсил целый город. Небо уже потемнело, и по всей территории дома Кимов загораются огоньки: гирлянды вьются по перилам, оплетают колонны и стелются вдоль дорожек, а шары, привязанные буквально ко всему, что только можно. К веткам деревьев, к крючкам на стенах, к спинкам стульев, огоньки мерцают в полумраке, переливаясь всеми оттенками радуги. В воздухе висит лёгкий запах хвои, свежескошенной травы и чего‑то сладкого. Видимо само лето решило добавить к празднику свой собственный аромат.

Родители благополучно уехали час назад, напоследок ещё раз убедительно попросив, чтобы всё прошло без происшествий, и тут же сами рассмеялись, потому что прекрасно знали: в этой компании «без происшествий» — это уже само по себе чудо. Они пожелали всем весело провести время, обняли каждого по очереди и уехали, оставив дом на попечение старших и на милость безудержного веселья младших.

Где‑то минут десять назад к компании присоединились двоюродные сёстры Кимов — Лиса и Розэ. Они появились так внезапно, словно вынырнули из темноты, и сразу же взялись за дело: Лиса с Дженни тут же начали командовать, куда лучше повесить очередной фонарь, а Розэ, смеясь, таскала коробки с украшениями, умудряясь при этом не потерять ни одной шпильки из своей идеальной причёски. Теперь они стоят вместе со всеми, поджидая друзей именинника, и время от времени переглядываются, проверяют, всё ли идёт по плану.

Сейчас ребята вышли встречать друзей Сокджина из института. Те выкроили время в плотном расписании и специально приехали в посёлок, чтобы не пропустить праздник. Сандыль, Енджэ и Кен почти мгновенно находят общий язык с компанией: через пять минут они уже смеются над какой‑то внутренней шуткой, которую никто из посторонних не понял бы, и вливаются в эту суету так легко, как если бы они были частью этой группы всегда.

С минуты на минуту должны приехать Намджун с Джином, и все собираются у высокого мраморного забора, нетерпеливо поглядывая на дорогу. Кто‑то постукивает ногой, кто‑то крутит в руках бенгальский огонь, как магический артефакт, который может приблизить момент встречи. Напряжение ожидания щекочет нервы, и от этого смех звучит чуть громче, а шутки чуть острее.

И вот тот самый момент. Красный форд плавно останавливается у ворот, и из него неторопливо выползают братья. В ту же секунду ребята дружно зажигают бенгальские огни — искры рассыпаются золотыми брызгами, на мгновение делая ночь светлее, а лица счастливее. Девушки сжимают в руках кучки воздушных шаров, и те тихо шуршат, тоже желая что‑то сказать.

— С днём старения, Ким Сокджин! — кричат они в унисон, как и планировали заранее, и тут же налетают на Джина, начиная водить хоровод вокруг него. Их голоса сливаются в один громкий, весёлый гул, который разносится по всему посёлку.

— Придурки! Я ещё молод! — Джин уже вовсю смеётся, не пытаясь даже скрыть, насколько ему приятно.

Он подхватывает их настрой, начинает прыгать и кружиться в центре хоровода, размахивая руками в разные стороны.

Его смех — громкий, искренний, заразительный — становится центром притяжения, и все невольно подтягиваются ближе.

Девчата хватают Джина за руки и ведут его на участок, а ребята вприпрыжку следуют за ними, громко крича и свистя, как же им под силу перекричать даже шум ветра. Джин мягко высвобождает руку из девчачьей хватки, кладёт ладонь на сердце и строит такую преувеличенно‑восторженную гримасу, что все снова взрываются смехом. Он протягивает восторженное: «Ва‑а», растягивая звук до бесконечности. Он и так знал, что ребята готовились, но каждый год делает вид, что не имеет ни малейшего понятия, и в этом его маленьком ритуале есть что‑то трогательное — он каждый раз заново получает этот подарок и хочет сохранить ощущение чуда как можно дольше.

Повернувшись к бассейну, Джин сразу понимает, что в этот раз день рождения пройдёт в концепции пенной вечеринки. На пластмассовых столиках уже выстроились бутылки с алкоголем — не слишком много, но достаточно, чтобы вечер стал чуть более дерзким. Как‑никак, это праздник, и тем более старшие здесь, поэтому Намджун решает, что пусть «мелкие» тоже немного пошалят в разумных пределах, конечно.

К Джину подбегает Чонгук и быстро натягивает на его голову конусовидный колпак, специально оттянув резинку так, чтобы она щёлкнула чуть сильнее, чем нужно. А потом, утопая в смехе и едва удерживая равновесие, ловко уворачивается от шутливого удара старшего, который тот делает скорее для вида, чем всерьёз.

Около бассейна стоят две большие колонки. Их звук уже слегка вибрирует в воздухе, обещая, что скоро здесь будет греметь музыка, под которую невозможно устоять на месте. Вокруг разбросаны простые шары, которые с таким трудом надували Хосок и Чимин, чуть не потеряв сознание от усердия: каждый раз, когда они пытались сделать перерыв, кто‑нибудь тут же подбадривал их криками, и им приходилось снова браться за дело. И этим "кто-нибудь" всегда была Дженни.

— С днём рождения меня, сучки! — кричит Джин, высоко подняв руки, будто хочет дотянуться до звёзд. А потом пускается бегом в сторону дома, и за ним тут же устремляются остальные, звонко шумя, посвистывая и выкрикивая поздравления, которые уже почти не разобрать в этом общем весёлом гаме.

Вечер окончательно вступает в свои права, и праздник, который начинался с коробок, лент и неловких разговоров, теперь разворачивается во всю силу — яркий, шумный, живой, такой, каким и должен быть настоящий день рождения среди тех, кто тебе дорог.

☀︎☀︎☀︎

трек к моменты: Jungkook - Please Don't Change.

Ребята начинают вечеринку с украшенной кухни и кажется, само пространство здесь стало другим: уютнее, теплее, стены впитали в себя все те хлопоты и смех, с которыми её наряжали. Сокджин крепко обнимает Дженни, искренне благодаря за старания в украшении дома. Его объятие такое сильное, что она на секунду замирает, а потом смеётся, уткнувшись ему в плечо. Парни тут же делают обиженные лица и начинают ворчать, про их вклад в украшение совершенно забыли, но в их недовольстве нет настоящей обиды — только привычная игра, способ напомнить о себе.

— Да если бы не она, вы бы тяп‑ляп сделали, как обычно! — с ухмылкой добавляет Сокджин, и от этих слов смех становится ещё громче. Кто‑то точно подкрутил громкость у самого вечера. Все хохочут, и напряжение, если оно и было, растворяется в этом общем веселье.

Они принимаются за еду — горячую, ароматную, такую, какую хочется есть медленно, но не получается. Столы звенят от посуды: ложки стучат о тарелки, чашки тихо цокают по блюдцам, вилки звякают, когда кто‑то в спешке хватает их снова. Девушки заботливо обхаживают парней: накладывают добавки, подливают чай, поправляют салфетки, хотят, чтобы каждый почувствовал себя особенным. Парни в ответ дарят им самые яркие, самые благодарные улыбки — такие, в которых читается и искренняя признательность, и лёгкая насмешка над собственной беспомощностью в бытовых мелочах.

Из окон уже доносятся первые песни. Юнги включил музыку во дворе, и пусть слова почти невозможно разобрать из‑за гула голосов, ритм всё равно проникает в кровь, заставляя кого‑то невольно покачивать головой в такт, а кого‑то тихо напевать, угадывая мелодию по обрывкам. Каждый старается хоть на минуту завладеть вниманием именинника: кто‑то тянет его к разговору, кто‑то просит оценить новую шутку, кто‑то просто хочет стоять рядом, чтобы этот день навсегда остался в памяти как очередной день, когда все были вместе.

Время от времени компания поглядывает на младших, на Чонгука и Тэхена, и растягивает губы в улыбках, видя, что после долгой неловкости они снова приклеились друг к другу и теперь о чём‑то спорят, как в старые добрые времена. В этом споре столько привычной энергии, столько жизни, что он звучит лучше музыки. И вот Чонгук вспыхивает, тянется к пирожному в руке Тэхена, хватает его за кисть и откусывает большую часть — на зло. Пирожное было последним и для Тэхена это настоящая трагедия, он смотрит на надкушенный кусочек с таким видом, словно он лишился чего‑то невероятно ценного, а потом фыркает и машет рукой: мол, ладно, пусть будет так. А вот нечего Чона бесить. Он что-то бурчит себе под нос, но в глазах у него уже пляшут смешинки.

Когда все подарки вручены, а поздравления от каждого услышаны, праздник плавно перетекает на улицу. Вечер обнимает дом мягким сумраком, и кажется, что воздух стал легче, свободнее. Вместе с дверями распахнулись и все внутренние барьеры. Джин снова протяжно восклицает: «Ва‑а», — когда замечает, что ребята умудрились найти прожекторы и теперь бассейн освещают лучи разных цветов: синий скользит по воде, розовый ложится на бортики, зелёный подсвечивает листья ближайших кустов, превращая обычный двор в сцену из сказки.

Музыка становится громче, голоса тоже, и теперь они сплетаются в единый гул, в котором уже не разобрать отдельных фраз — только общий ритм веселья. На всех лёгкая одежда. На Джине — шорты, футболка и тонкая рубашка, небрежно расстёгнутая на пару пуговиц в нежно-розовом оттенке. Внезапно Чонгук подхватывает друга на руки, когда тот совсем этого не ожидает, и прыгает вместе с ним в воду. Они выныривают, отплёвываются, стряхивают воду с лиц и тут же начинают громко смеяться, плеская друг в друга водой так, что брызги разлетаются во все стороны, оседая каплями на плитке и на мебели.

Девушки опускаются на шезлонги, уже в купальниках, поверх накинуты лёгкие рубашки или накидки, которые развеваются от малейшего дуновения ветра. Тонкими пальчиками они берут стаканы со столиков, сжимают трубочки между губ и делают маленькие глотки, прикрывая глаза от удовольствия. Парни берут по бутылке, встают и начинают двигаться в такт музыке, не всегда в ритм, но всегда с душой. Сам вечер даёт им право танцевать так, как хочется, а не так, как правильно.

Хосок разбегается, делает сальто и падает в воду бомбочкой, поднимая такую волну, что вода выплёскивается за бортики и попадает на ноги девушек. Те шутливо ворчат на него, машут руками, но в их возмущении столько смеха, что оно звучит как похвала.

Чонгук уже выбирается из воды, зачёсывает мокрую чёлку назад резким движением. Рядом, сидя на ступеньках, Джису закусывает нижнюю губу, стараясь не выдать, насколько её завораживает этот вид: мокрый брюнет, чья футболка прилипла к подтянутому телу, чьи плечи кажутся чуть шире обычного, а взгляд чуть свободнее, чем раньше.

Чон подходит к столику, где стоят Тэхен и Юнги. Мин сразу протягивает ему уже открытую бутылочку пива. Его жест простой, но в нём столько доверия, что Чонгук на секунду замирает. Он не решается сразу, колеблется, прислушиваясь к себе: готов ли он к этому новому, к этой взрослой части вечера. Но Юнги выразительно поигрывает бровями, и этого оказывается достаточно: Чонгук расплывается в улыбке, берёт бутылку из его рук и делает первый глоток. С этими ребятами не страшно пробовать что‑то новое. Они всегда будут рядом, чтобы подстраховать, если вдруг что-то пойдет не так.

Все веселятся: танцуют, подпевают песням, смеются над собственными и чужими промахами. Новый альбом популярного исполнителя оказывается настолько удачным, что каждая песня будто создана специально для этого вечера.

Чимин, Хосок, Тэхен и Чонгук встают около бортика, закидывают друг другу руки на плечи и синхронно начинают вилять бёдрами из стороны в сторону, словно репетируют секретный танец, который знают только они. Тэхен громко смеётся, выпутавшись из объятий, заходит ребятам за спину и толкает Чимина. Тот не успевает среагировать и падает в воду, подняв фонтан воды. Следом Тэхен толкает смеющегося Чонгука, который тоже не успевает ничего сделать и вот он уже летит вниз, в прохладную воду.

А Хосок, быстро всё просекая, присаживается и сгибает руки, словно готовится к схватке. Тэхен повторяет его действия, и вот на этой выдуманной арене остаются только двое. Они смотрят друг на друга, готовые к шуточному бою. Хосок громко смеётся и встаёт в позу страуса, подняв руки, будто защищается от невидимых врагов, и ребята, наблюдавшие за ними, держатся за животы от смеха, некоторые даже опускаются на колени, не в силах устоять на ногах.

Но тут из воды выходит Чонгук: он откидывает чёлку назад, и его взгляд становится неожиданно сосредоточенным и опасным. Он идёт в сторону Тэхена, и в его походке столько решимости, что все на секунду замолкают. Тэхен, заметив надвигающуюся угрозу, начинает улыбаться, виновато выставляет руки вперёд и медленно отходит назад, надеется, что если будет достаточно милым, то буря минует.

Но мы‑то все знаем, да?

Чонгук подхватывает Тэхена на руки, как пушинку и прыгает вместе с ним в неглубокий бассейн. Вода взметается вверх, рассыпается мириадами капель, которые на мгновение застывают в воздухе, словно хотят запомнить этот момент навсегда. Хосок указывает на них пальцем, снова громко смеётся и начинает прыгать с поднятыми вверх руками, торжественно назначая себя победителем этого импровизированного турнира.

Тэхен вместе с Чонгуком выныривают и стирают воду с лица, громко смеясь и глядя друг на друга так, будто между ними никогда и не было никакой неловкости. И кто сейчас скажет по ним, что когда‑то они ссорились, избегали друг друга и не знали, как вернуть привычную лёгкость? Сейчас в их смехе столько искренности, столько радости, что она становится лучшим доказательством: они снова вместе, и этот вечер — их общее маленькое чудо.

☀︎☀︎☀︎

трек к моменту: Mohombi - Bumpy Ride.

Проходит уже несколько часов с начала вечеринки, и воздух становится гуще от смеха, музыки и запахов летней ночи — сладкого фруктового коктейля, жареных закусок, хлорки из бассейна и едва уловимого аромата цветов, которые ещё днём кто‑то поставил в вазы у входа. Ребята уже под градусом, но это нисколько не мешает им веселиться: они устраивают свои игрища возле бассейна, кричат, брызгаются, падают в воду и тут же выныривают, хохоча так, будто это самое весёлое, что случалось в их жизни.

Чонгук уже переоделся: на нём серые джинсы с дырками на коленях и белая футболка. На сегодня ему точно хватит воды. Он твёрдо решил, что будет держаться в рамках, хотя бутылка в руке уже далеко не первая и даже не пятая. Он сидит на пластиковом стуле, упираясь локтями в подлокотники, и делает глоток в надежде, что этот холодный напиток может смыть то странное, колючее чувство, которое никак не хочет уходить. Голова знатно кружится от выпитого, но сознание остаётся ясным. Чон всё понимает, всё замечает, всё считывает. Кроме одного: почему его пальцы так сильно сжимают горлышко бутылки, когда он снова ловит взглядом Тэхена в компании с Дженни.

Она час назад приклеилась к нему, как банный лист, и с тех пор ни на шаг не отходит: ярко улыбается, то обнимает его за плечо, то как‑то по‑свойски поглаживает по руке, словно имеет на это полное право. Чонгук нервно поднимает бутылку и делает ещё один глоток, надеясь, что это давящее чувство в горле наконец исчезнет. Но тёмный взгляд он от них не отводит. Кажется если перестанет смотреть, то мир сразу развалится на куски. Внутри всё бурлит и кипит, эмоции накатывают волнами, не зная, куда деться, и всё веселье, которое ещё минуту назад казалось таким естественным, улетучивается разом, оставляя только давящий холодок где‑то под рёбрами.

— Идём? — к нему подходит Чимин и улыбается своей хитрой, заговорщицкой улыбкой, в которой столько энергии, что её хватило бы на троих.

— Ага, — коротко бросает Чонгук и подрывается с места так резко. Он только и ждал этого приглашения, чтобы сбежать от собственных мыслей.

Чимин предложил спеть вдвоём любимую песню Джина — устроить мини‑концерт только для своих. Пак протягивает ему микрофон, и они вместе движутся к импровизированной сцене рядом с колонками. Ребята, заметив их движение, тут же обращают на них внимание: разговоры стихают, кто‑то тычет пальцем, кто‑то уже предвкушающе улыбается, а Джин, едва услышав первые ноты, начинает подпрыгивать на месте. Он честно не может удержать в себе эту радость.

— I wanna boom bang bang with your body, yo! — начинает Чонгук, и голос его звучит чуть хрипловато, но уверенно. Он наконец нашёл способ выпустить наружу всё то, что копилось внутри.

— We’re gonna rough it up before we take it slow… — подхватывает Чимин, и они тут же ловят общий ритм, становясь единым механизмом, где каждое движение выверено не разумом, а инстинктом.

Джин начинает прыгать выше всех и подпевать, размахивая руками. Его восторг заразителен: остальные тут же подтягиваются, и вот уже вся компания подпевает, выкрикивая строчки, которые знают наизусть.

Биты «Bumpy Ride» врезаются в воздух, как раскаты грома — жёсткие, наглые, не терпящие тишины. Свет прожекторов пляшет по воде, дробится в брызгах, превращая бассейн в жидкое золото, а тени мечутся по стенам, словно живые. Чонгук ловит этот ритм не мыслью, а кожей: он растворяется в нём, становится частью звука, и в этот момент всё лишнее — ревность, неловкость, сомнения — отступает на задний план, уступая место чистой, необузданной энергии.

Он ходит туда‑сюда по импровизированной сцене вместе с Чимином, полностью отдаваясь песне. Его движения сначала сдержанные, но с каждым тактом становятся всё свободнее, всё откровеннее, кто‑то внутри него наконец отпускает тормоза. Компания удивлённо тянет: «О‑о‑о», не ожидая, что младший окажется настолько хорош — не только голосом, но и тем, как он умеет держать внимание, как умеет быть в центре, не теряя при этом своей искренности.

— I wanna pull you over, pull you under. Make your body surrender to mine. Girl, you can make me suffer, do whatever. ‘Cuz I know you’re one of a kind, — Чонгук бросает потемневший взгляд на толпу, находит глаза Джису и буквально зачитывает эти слова ей, вкладывая в них всю ту дерзость, которую копил весь вечер. Она мгновенно вспыхивает румянцем, этот сексуальный взгляд ее обжигает, а от слов сердце ускоряет ритм. Девушка тут же прикрывает лицо стаканом с коктейлем, но в её глазах читается не только смущение, а восторг — тот самый, который бывает, когда чувствуешь себя особенной.

Чимин и Чонгук продолжают петь, прыгая на месте, и в их танцах столько жизни, столько свободы, что кажется, они могут перевернуть весь мир одним движением. То ли алкоголь так действует, то ли это просто накопившиеся эмоции наконец находят выход, но Чонгук ведёт себя откровенно, не пряча ни взгляда, ни пошлых жестов бедрами, ни той искры, которая горит у него внутри. Он танцует дерзко, резко, грязно — так, как хочется, не оглядываясь на правила. Соблазнительно проводит языком по губам, смакуя каждое слово, каждый звук.

Когда начинается второй припев, он закусывает нижнюю губу, опускает руки на уровень паха и в прыжке начинает имитировать грубые, откровенные толчки, а потом отпрыгивает чуть в сторону, бросая вызов всему миру. Девушки тут же пищат. Это движение — вызов, провокация, способ выплеснуть всё раздражение, всю ту энергию, которая не находила выхода весь вечер. Чимин не уступает ему в сексуальности: ухмыляется, двигает плечами, качает головой в такт и танцует так, будто на него смотрит весь мир, а не только несколько друзей. Их дыхание сбивается, лёгкие горят, но это не мешает им продолжать петь энергично, вкладывая в каждую строчку всю свою страсть.

Чонгук уже вспотел от танца: футболка прилипает к телу, вычерчивая каждую напряжённую мышцу, каждую линию, подчёркивая, насколько сильно он сейчас живёт. Он откидывает мокрую чёлку резким движением, сбрасывает с себя остатки сомнений, и один зачитывает последний припев песни, вышагивая по сцене и цепляясь пальцами за шлёвки на джинсах. В этом жесте столько уверенности, столько дерзости, что даже парни замирают на секунду, а девушки начинают махать ладонью перед лицом, в попытке остудить щёки. Им гораздо сложнее выдержать такой сексуальный напор — они смеются, прячут взгляды, но не могут оторвать глаз.

А Чонгук в этот момент отпускает себя полностью. Он позволяет себе быть дерзким, откровенным, настоящим — таким, каким бывает только в моменты, когда музыка берёт верх над разумом. Вся его раздражительность, вся та тяжесть, которая давила на плечи весь вечер, выплёскивается в движениях, в голосе, в каждом шаге. И когда песня подходит к концу, он чувствует лёгкое облегчение, кажется с него сняли тяжёлый груз, который он носил весь день.

Парни окружают их со всех сторон, начинают хлопать по спине и плечам, хвалить, говорить, как они удивлены, как не ожидали, что Чонгук так умеет. Чон натянуто улыбается, тяжело дышит, и в этом дыхании столько эмоций, что они почти осязаемы. Он встречается взглядом с Тэхеном и в этот момент понимает, что всё это время чувствовал на себе его прожигающий взгляд, хоть и пытался не замечать. Он был единственным, кто не подошёл к ним, не выкрикнул похвалу, не хлопнул по плечу, а остался в стороне.

Тэхен не выдерживает его взгляда и отводит глаза первым. Этот зрительный контакт обжигает его. Он разворачивается и направляется к дому, его плечи чуть опущены, а шаги чуть тяжелее, чем обычно. И в этой тишине, которая повисает между ними, столько невысказанных слов, что они звучат громче любой музыки.

Как же с ним сложно.

☀︎☀︎☀︎

трек к моменту: Jungkook - Hate you.

Чонгук уже не помнит, как здесь оказался. Возможно, он всё-таки и вправду много выпил. Обещает себе, что это в первый и последний раз. Слегка оттолкнувшись ногами, он прикрывает глаза и чувствует лёгкий ветерок, расслабленно покачиваясь на качелях. Со стороны бассейна до него всё ещё доходит шум, но мысленно он уже далёк от него. Оставшись один на один с собой, он пытается разложить мысли по полочкам. Чон впервые в окружении людей, а потому чувства, которые они в нём будят, для него в новинку. Ему правда весело с ними: сейчас он даже готов что-то отдать из своего. Смело может рассказать, как тепло относится к парням и дарит девушкам братскую заботу. Но этот Тэхен... С ним все как-то по-другому. Может, он у всех такое чувство вызывает, и на этом не стоит зацикливаться? Чонгук бы с радостью, но не может. Не может игнорировать волнение на кончиках пальцев, заставить сердце биться ровнее, не говоря уже об улыбке, которой он заражается от него.

Чонгука слегка дёргает, когда на качели кто-то садится. И не надо гадать, кто. Они сидят какое-то время, разделяя тишину на двоих и качаясь на качелях. Чонгук за это время уже успевает привыкнуть к его присутствию. Даже с закрытыми глазами он может определить, кто рядом. Тэхен не солгал. Он тот ещё черт.

— Ты уже целовался? — вдруг спрашивает Тэхен хриплым голосом. Чонгук приподнимает голову от спинки качели и смотрит на Тэхена, не в силах отвести взгляд.

— Конечно, — фыркает Чонгук, отводя взгляд к дому.

Врёт, конечно. Но и не хочет давать новых поводов для шуток с его стороны.

— Правда? — с прищуром спрашивает Тэхен, заглядывая в его лицо.

Чонгук хочет отмахнуться, сказать что-то колкое, но, когда он поворачивается к Тэхену, тот перехватывает его за подбородок и накрывает его губы своими.

Это конец.

Мир сужается до его губ. Тёплые, чуть шершавые губы прижимаются к его собственным, и Чонгук замирает, не успев даже вдохнуть. Те самые губы, на которые он украдкой смотрел весь вечер, теперь на его губах. Тэхен не спешит: медленно ведёт губами, прикусывает нижнюю губу, чуть тянет её, а потом скользит языком в рот. Внутри всё переворачивается. Жар поднимается откуда-то из груди, и от него ладони становятся влажными. Все мысли, мучившие его весь вечер, разом затихают. Остается только тепло чужих губ и глухой стук сердца в ушах. Чонгук не отвечает на поцелуй: тело не слушается, отказываясь подчиняться. Перед глазами только опущенные веки Тэхена и длинные ресницы. Парень, который сводит его с ума, целует взаправду. На языке горьковатый привкус алкоголя, и вместо того чтобы опьянеть, Чонгук резко трезвеет.

Когда до него наконец доходит, что происходит, Тэхен уже сам отстраняется.

— Херово целуешься, — усмехается Тэхен хриплым голосом.

— Какого хуя... — Чонгук касается пальцами губ, которые всё ещё горят, и неверяще смотрит на Тэхена. — Я не гей, блять!

Чонгук подрывается с качелей. Ему нужно оказаться от Тэхена как можно дальше, иначе он точно сойдёт с ума. Только ему удаётся немного успокоиться, как всё возвращается с двойной силой. Раздражение мгновенно перерастает в самую настоящую ярость.

— Я тоже не гей, — как-то странно смеётся Тэхен.

— Засунь свои шутки себе в задницу и себя тоже, уёбок, — Чонгук плюёт под ноги, вытирает губы тыльной стороной ладони и уходит, не оборачиваясь. Скрывается где-то в доме, лишь бы не видеть его лица.

Тэхен тянется к бутылочке, которую поставил на землю возле качелей, и одним глотком допивает остатки. Он откидывает голову на спинку кресла. Улыбка сползает с губ, а взгляд пустеет, упираясь в крышу качели.

— Ты зашёл слишком далеко, Тэхен... — шепчет он сам себе и натянуто улыбается.

☀︎☀︎☀︎

У Чонгука всё плывёт перед глазами. Мир раскачивается, как палуба корабля в шторм. «Точно алкоголь», — пытается убедить он самого себя, цепляясь за эту мысль, словно за спасательный круг. Но это ложь — он врёт себе, и сам это понимает. Сердце колотится так бешено, вот‑вот пробьёт грудную клетку, и единственное, чего хочется прямо сейчас, оказаться как можно дальше от этого места, от этого тела, от этого чувства, которое обжигает изнутри.

Ему кажется, что кровь не течёт по венам, а кипит, обжигая каждую клетку. Он невольно кусает нижнюю губу и тут же замирает, потому что в голове вспыхивает воспоминание: точно так же сделал Тэхен. Эта крошечная деталь врезается в сознание, как острый осколок, и Чонгук резко одёргивает себя, как обожжённый. Он не видит никого перед собой: лица превращаются в размытые пятна, сливаются в одно цветное пятно, а в голове поселяется давящая, оглушающая тишина. Такая плотная, что он будто оказывается под водой, где звуки доходят глухо, искажённо, а мир становится чужим.

Кто‑то пытается поймать его за локоть, рука тянется к нему, пальцы почти касаются ткани футболки, но Чонгук одёргивает руку, не глядя, резко, грубо. Сейчас не до вежливости, не до объяснений. Потом он извинится, обязательно, но сейчас ему нужно просто дышать. Желание сбежать, раствориться в темноте, стать невидимым накрывает его с головой, и он быстро идёт вперёд, не разбирая дороги, лишь бы уйти.

Он выходит в сад перед домом. Здесь воздух чуть прохладнее, пахнет влажной землёй, травой и дымом от фейерверков, и на секунду ему кажется, что этот запах может смыть с него всё напряжение. Он слышит испуганные и насторожённые крики парней позади, чьи‑то голоса, выкрикивающие его имя, но всё равно быстро переставляет ноги. Боится, что если остановится хоть на миг, то всё обрушится.

И тут — короткий, резкий хлопок прямо перед лицом. Звук врезается в тишину, как удар молота по наковальне. Чонгук испуганно вздрагивает, теряет равновесие и, не удержавшись на ногах, падает на землю, больно приземляясь задницей и чувствуя каждую неровность почвы.

А потом искры. Они рванули вверх стремительным вихрем, разлетаясь веером, словно тысячи крошечных солнц, которые родились из одной вспышки. Они не просто светили. Они горели с какой‑то яростной, живой энергией: золотистые, оранжевые, с редкими вспышками алого, будто в самом сердце пламени прятались раскалённые угольки. Сноп искр поднимался всё выше, вытягиваясь в огненную колонну, и тут же рассыпался на сотни светящихся дорожек, которые тянулись вниз, медленно угасая, прежде чем окончательно исчезнуть во тьме.

Огни пиротехнического фонтана отражаются в тёмных глазах напротив, как яркие звёзды на ночном небе. Чонгук приходит в себя, фокусируя взгляд на этих искрах, кажется они могут удержать его от падения в бездну собственных мыслей. Одна рука остаётся за спиной, вторую он кладёт на грудь и сжимает ткань футболки, чувствуя под пальцами неровный, быстрый ритм сердца.

Это сейчас не пиротехника взорвалась — это его сердце взорвалось от чувств, разлетелось на тысячи искр, которые теперь горят где‑то внутри, не давая ему покоя. И Чонгуку вдруг становится невыносимо ясно, что он может дать этому чувству имя. Оно простое, но от этого не менее тяжёлое, не менее настоящее. Такое красивое, из восьми букв.

Влюбился.

Чонгук влюбился.

В этот момент весь шум вечеринки, все голоса, все взгляды и прикосновения становятся фоном, тихим эхом, который не может заглушить то, что сейчас происходит внутри.