Seize the moment!

трек к моменту: Jungkook - Too Sad to Dance.

Чонгук срывает ягодку, осторожно зажимает её между пальцами и внимательно оглядывает её со всех сторон, боясь раздавить, а потом так же бережно кладёт в тазик. После обеда бабушка попросила пособирать ягоду, и он охотно берётся за дело. Пусть он и городской парень, далёкий от земляных хлопот, пусть пальцы уже чуть шершавые от работы, а на колене — лёгкое пятнышко земли, всё равно это лучше, чем бестолку разглядывать потолок в комнате, слушая, как тишина давит на виски.

— Оппа! — Джису подлетает к нему, вся светясь и искрясь. Она гордо выставляет перед ним такой же тазик, но уже до краёв заполненный клубникой. В её глазах столько радости, что она кажется почти невесомой. Так и гляди вот‑вот оторвётся от земли и взлетит!

— Ты молодец, — улыбается Чонгук, поднимается с корточек, разминая затёкшие колени, и ласково гладит девушку по голове, взъерошивая мягкие пряди. — Спасибо, что помогаешь.

— Ничего страшного! Я тоже очень люблю госпожу Чон, — тихо отвечает Джису. Она опускает голову и расплывается в смущённой улыбке, пряча взгляд. — Когда пойдёшь с нами гулять? Или, может, ещё с чем‑то помочь надо?

Чонгук замирает. Его руки сами собой скользят в карманы шорт до колен, пальцы сжимаются в кулаки. Взгляд падает на тазик на земле, где лежат скромным, неровным рядом несколько ягод малины. Этого вопроса он хотел бы избежать, спрятать себя от него, как прячут острый предмет, чтобы никто не поранился.

Он и вправду чуть больше недели не появляется у ребят после дня рождения Джина. Все переживают, что они опять поругались, хотя только‑только помирились, и вот он снова держится в стороне. Почти каждый раз, когда кто‑то из друзей подходит к его дому, он находит мягкие, аккуратные отговорки, после которых на лицах друзей мелькает понимание, но в глазах всё равно остаётся лёгкое разочарование. И либо они смирились, либо были чем-то заняты, но в течении четырех дней они больше не появлялись.

— Не знаю… Я соскучился по деду с ба, поэтому хочу побольше с ними побыть, — говорит он, и в этих словах есть и правда, и ложь.

Чонгук и вправду искренне наслаждается их присутствием: тем, как бабушка тихо напевает себе под нос, пока режет овощи, тем, как дед ворчит на непослушные петли калитки, а потом всё равно чинит их, тем, как они оба смотрят на него — как на того самого мальчишку, который когда‑то впервые попробовал малину прямо с куста. Он честно старается помогать: носит воду, поправляет покосившиеся доски, собирает рассыпавшиеся инструменты. Делает всё это не из обязанности, а потому что хочет, чтобы они знали: он любит их. Ну и ещё, чтобы хоть немного отогнать мысли, которые всё равно возвращаются, царапая изнутри.

— Как там ребята? Чего нового? — добавляет он, пытаясь этим вопросом заслонить неловкость.

Девушка тут же тушуется, и весь её былой весёлый настрой опадает, как лепестки цветущей яблони от резкого ветра. Её глаза опускаются на белые босоножки, на ремешки, которые она нервно поправляет носком.

— Не понимаю… — начинает она и тяжело вздыхает. Звук выходит тихим, почти беззащитным. — Их всех как будто подменили. Намджун часто уезжает в город по делам, Чимин приболел, и Юнги за ним ухаживает. Хосок с родителями уехал на свадьбу к старшей сестре, Джин теперь всё время зависает с друзьями из института. А Дженни… Дженни так и вовсе мне не отвечает. Ни на сообщения, ни на звонки.

Джису обиженно дует губы, совсем как ребёнок, которого взрослые оставили дома, не взяв с собой на праздник, и от этой детской обиды у Чонгука сжимается сердце. Она пыталась сегодня всех позвать погулять, но никто не ответил, и тогда она решилась прийти к дому Чонов, а там уже сама предложила свою помощь, желая хоть так почувствовать себя нужной.

— А… — Чонгук нервно чешет затылок, пальцы путаются в волосах, и он пытается этим движением стряхнуть с себя тяжесть момента. Через силу выдавливает вопрос: — А что с Тэхеном?

— С ним вообще непонятно что! — возмущается Джису и топает ногой, а потом тут же стыдится этой вспышки и опускает взгляд. Но всё равно смотрит на Чонгука. Надеется, что он сейчас всё объяснит и мир снова станет простым. — Дальше кухни его не вытащишь… Заперся в комнате и выходить отказывается. Ты не знаешь, что случилось? Неужели вы и вправду поругались?

— Нет, конечно, как мы можем поругаться? — спокойно отвечает Чонгук, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без трещин. Он снова опускается к кустам малины, словно эти ягоды — его щит, его способ спрятаться от лишних вопросов. Пальцы привычно нащупывают очередную ягоду, но он не срывает её сразу, держит, ощущая её тёплую шероховатость.

Ложь скоро станет его вторым именем, и от этого внутри становится горько, как от недозрелой ягоды.

— Все так испугались за тебя в ту ночь… Ещё бы чуть‑чуть, — тихо добавляет Джису, опускаясь рядом на траву и поправляя юбочку сзади. Девушка крепко обнимает колени, сдерживая в себе ту дрожь, что до сих пор прячется где‑то под кожей, и кладёт подбородок на острые коленки. Взгляд её скользит вниз, замирает на муравье, который целеустремлённо ползёт по своим маленьким, но таким важным делам. Пара больших шоколадных глаз следят за муравьём, не моргая.

Она боится. Боится, что если вновь задержит взгляд на брюнете чуть дольше, то все её нежные, бережно спрятанные чувства выплеснутся наружу. А в его прекрасных чёрных глазах застыла россыпь бесконечных звёзд в ночи — глубокая, бездонная, такая, в которую хочется смотреть вечно и одновременно страшно смотреть хоть миг, потому что можно утонуть. И Джису продолжает цепляться взглядом за муравья, за травинку, за любую мелочь, лишь бы не сорваться, лишь бы удержать внутри эту бурю, которая так и рвётся наружу.

— Я просто перепил. Прости, что напугал, — мягко отвечает Чонгук. Он снова гладит её по голове. Просто, по‑братски, без намёка на что‑то большее, а потом возвращается к кусту.

Он видит, что нравится ей, чувствует это по тому, как она чуть задерживает дыхание, когда он оказывается рядом, по тому, как её взгляд на секунду становится ярче, а потом снова прячется. Но он ничего не может поделать. К сожалению, его сердце, как он выяснил три дня назад, принадлежит другому человеку. К Джису он испытывает чистую братскую любовь: она для него стала как младшая милая сестрёнка, которую хочется защищать, укрывать от всех ветров и обид. Жаль, он не может спасти её от этих чувств.

Он и себя‑то не в силах спасти.

Три дня назад он наконец принял свои чувства. Не легко, не сразу, а с тяжестью, которая осела где‑то под рёбрами, как холодный, шершавый камень, от которого не избавиться ни вздохом, ни движением. В тот вечер он напугал старших до седины. Не криком, а тем, как яростно и безнадёжно крушил хлам за гаражом деда. Он хватал ржавые железные детали, швырял их из стороны в сторону, а потом накинулся на сломанный холодильник. Рвал, дёргал, выдирал, не замечая, как металл царапал кожу. Нижняя губа была искусана до крови: он вгрызался в неё каждый раз, когда очередной удар не приносил желанного облегчения. Боль снаружи должна была заглушить ту, что рвёт изнутри, но этого не происходило.

Даже старая балка не выдержала его чувств: с каждым ударом она гнулась всё сильнее, покорно принимая на себя его ярость, пока наконец не треснула и не разрушилась, признав своё бессилие перед этой бурей. Он отшвырнул её в сторону и снова накинулся на холодильник, голыми руками вырывая дверцу.

Вопросы без ответов врезались в голову, впивались, как острые дротики: «Почему именно так? Почему именно сейчас? Почему он?» Они кружились в черепе, сталкивались друг с другом, множились, не давая ни секунды тишины. Душа была в смятении. Разорванная, перепутанная, не знающая, куда девать эту бурю. А старшие стояли поодаль, с тревогой и болью наблюдая, как сходил с ума их любимый внучок.

Мудрая старушка крепко держала мужа за руку, её пальцы впивались в его ладонь, как в якорь. Она качала головой, и в её глазах стояла такая глубокая, тихая боль. Она понимала, что парнишке это было жизненно необходимо: выпустить эту бурю, дать ей вырваться наружу, пусть даже через разрушение. Пусть лучше рухнет старый хлам, чем его душа.

Когда силы иссякли, он долго сидел посреди этой груды покорёженного металла и обломков, обхватив голову руками. Виски сдавливало острой, колючей болью от мыслей, которые никак не хотели униматься. В той звенящей тишине он лишь беззвучно шептал одними губами: «Чёртов Ким Тэхен». Всё изменилось, и он не знал, как теперь жить с этим.

Теперь старшие боятся лишний раз подойти к нему. Не из равнодушия — напротив, из самой острой, самой бережной заботы. Они стараются не мельтешить перед глазами, не нарушать эту хрупкую тишину, в которой он пытается собрать себя по кусочкам. Ухаживают тихо, незаметно: оставляют еду на столе, поправляют плед, когда он засыпает прямо на диване, не спрашивая, не навязываясь. Боятся спугнуть его хрупкое равновесие: одно неверное слово, один слишком громкий шаг могут снова обрушить эту плотину, за которой он с таким трудом удерживает свои чувства.

И сейчас, когда он сам интересуется Тэхёном, сердце Чонгука снова пропускает удар, а потом начинает биться где‑то у самых рёбер — громко и неровно. «Не выходит из комнаты?» — крутится в голове. Возможно, он тоже думает о том поцелуе, прокручивает его снова и снова, как старую плёнку, пытаясь понять, что теперь делать с этим знанием.

Но Чонгук уже смирился с тем, что с Тэхеном всегда всё сложно. Их отношения — как тропинка в густом лесу: за каждым поворотом — новые заросли, новые преграды, и никогда не знаешь, куда она выведет. Возможно, он даже подумывает навестить поместье Ким — просто чтобы увидеть, убедиться, что с ним всё в порядке. Но это лишь «возможно», лёгкое, почти невесомое слово, которое он пока не решается превратить в действие.

— Ребятки, айда за стол, ягода подождёт! — звучит из окна бабушкин нежный и звонкий голосок, в котором столько тепла, что оно разливается по саду, сглаживая острые углы.

— Ну, пойдём, — Чонгук встаёт, протягивает Джису руку и помогает ей подняться. Её ладонь на секунду замирает в его — маленькая, тёплая, доверчивая, и он чувствует, как на него накатывает новая волна вины. Не за то, что он делает, а за то, чего не может дать.

Они вместе идут в сторону дома, и солнце ложится на их плечи золотыми полосами, согревая то, что сейчас кажется слишком холодным.

☀︎☀︎☀︎

Бабушка угощает их густым вареньем, с кусочками ягод, таким, что ложка застывает в нём, прежде чем медленно погрузиться в банку. Она заваривает чай по своему особому рецепту. С щепоткой сушёной мяты, парой листиков смородины и капелькой мёда, который делает напиток не просто тёплым, а наполненным домашним покоем. За столом всё идёт тихо, по-семейному: бабушка интересуется, как дела в кондитерской, которой заправляют родители Джису, и в её голосе столько искреннего интереса.

Джису охотно рассказывает, жестикулируя, то и дело улыбаясь, и обещает обязательно угостить всех чем‑нибудь сладким — таким, чтобы язык сам прилипал к нёбу от удовольствия. Её слова звучат легко, и на какое‑то время даже кажется, что все тревоги остались где‑то за пределами этого уютного дома.

А чуть позже бабушка тихонько охает, вспомнив о чём‑то важном, и, не глядя прямо на Чонгука, спрашивает у Джису — так, чтобы не задеть внука, — не сможет ли она отнести госпоже Ким баночки с вареньем, которые она специально отложила для подруги. В этом жесте столько осторожной заботы, что у Чонгука на секунду сжимается сердце: бабушка видит его состояние, понимает, что ему сейчас неспокойно, и не хочет лишний раз теребить рану, позволяя ей зажить самой.

Но, бросив на него ещё один внимательный взгляд, она замечает что‑то новое: в его осанке больше нет той напряжённой скованности, а в глазах — той глухой тяжести.

— Я отнесу, — перехватывает пакет Чонгук, чуть крепче сжимая ручки. — Вместе с Джису.

Бабушка нежно расплывается в улыбке и кивает, соглашаясь. В её взгляде столько тепла, что оно обволакивает его, как старый шерстяной плед. Она все понимает по его взгляду: раны понемногу затягиваются, мысли приходят в порядок, и теперь он готов выйти за порог дома.

Их дома в двадцати минутах друг от друга. Дорога идёт через тенистую аллею, потом сворачивает на узкую улочку, где пахнет свежескошенной травой и тёплым деревом. Парочка заходит в дом Кимов, снимает обувь у порога — привычное, почти ритуальное движение, которое сразу делает их своими. Они проходят вглубь, мимо фотографий на стенах, мимо вазы с полевыми цветами, и оказываются в гостиной, где их встречает Джин. Он тут же перехватывает пакет, заглядывает внутрь и расплывается в широкой улыбке.

— Это бабушка передала госпоже Ким, — объясняет Чонгук и тоже улыбается.

— О‑о, обожаю бабулю Чон! — Джин улыбается во все зубы, подхватывает пакет и вместе с ребятами направляется на кухню. Его движения быстрые, но не суетливые. В нем как и всегда столько энергии, что кажется, он заряжает ею всё вокруг.

— Останешься погостить? — интересуется Джин, расставляя банки по полочкам в холодильнике. Его голос звучит непринуждённо, но в нём всё равно прячется искреннее желание, чтобы Чонгук остался.

— Ха, а как же твои друзьяшки? Что, бросили тебя уже? — обиженно спрашивает Джису и складывает руки на груди, надув губы, блестящие от гигиенической помады. В этой её обиде столько детской непосредственности, что хочется одновременно улыбнуться и обнять её.

— Ну что ты, я сам их выгнал, — Джин снова расплывается в улыбке. Ему доставляет удовольствие просто видеть их здесь. — По вам, любимым, соскучился!

Он обнимает Чонгука и Джису, крепко, по‑родственному, и девушка ещё какое‑то время дуется, стараясь удержать эту маленькую обиду, но потом всё же сдаётся и подхватывает его настрой.

— Дурак… — по‑доброму бурчит она и обнимает друга в ответ, уткнувшись ему в широкое плечо.

Чонгук плюхается за стол, опускает на него руки и начинает теребить пальцы. Движение почти незаметное, но Джину оно бросается в глаза сразу же. В нём столько неловкости, столько желания спрятаться за чем‑то простым, что Джин сразу понимает: за этой внешней расслабленностью прячется что‑то ещё.

— Эй, мелкий, что за дела у вас с Тэхеном? — вдруг серьёзно говорит Джин, ставя руки на стол и глядя на Чонгука так внимательно, что тот невольно вздрагивает. — Что опять случилось?

— Ты о чём? — Чонгук делает вид, что не понимает, и чуть пожимает плечами.

— Я, может, и дурак, но не слепой, — спокойно отвечает Джин, не сводя с него взгляда. Рядом с Чонгуком плюхается Джису, тоже заинтересованно смотрит на него, и в этой тишине, когда все трое замирают, становится слышно, как тикают часы в коридоре.

— Тэхен… дебил просто, — тяжело вздыхает Чонгук, и этот вздох выходит таким искренним, таким усталым, что сразу понятно: в этом слове нет настоящей злости, а только обида, усталость и какая‑то горькая привычка. — Поругались мы. Больше не скажу.

Джину и Джису не нужно объяснять, что если Чонгук не хочет говорить, то никакие расспросы не помогут. Они тяжело вздыхают от того самого беспомощного чувства, когда хочется помочь, но не знаешь, как. И они не мучают его вопросами дальше, не хотят обрушивать на себя его возможный гнев или, хуже того, его молчание.

— Он в комнате? — осторожно спрашивает Чонгук, неловко почёсывая шею.

— Ага. Даже не завтракал сегодня, — голос Джина звучит по‑настоящему взволнованно. В нём нет упрёка, только тихая тревога старшего брата, который любит подшучивать над младшим, но при этом каждую его царапину воспринимает как свою собственную.

Переживает, хоть и не говорит на прямую.

Чонгук молча встаёт, его стул чуть скрипит, и этот звук кажется неожиданно громким в наступившей тишине. Если Тэхен не готов идти к нему, ничего страшного.

Он сам пойдёт.

Он направляется к лестнице, и каждый его шаг звучит чуть твёрже, чем раньше. С каждым движением он собирает себя заново.

☀︎☀︎☀︎

Чон останавливается у двери с табличкой «Тоша» — так его называют старшие — и застывает, держась за ручку. Пару раз глубоко вдыхает, собирая решимость по крупинкам. События той ночи он перебирал в голове несколько дней: поцелуй, горячее дыхание Тэхена, то, как быстро ушел, нагрубив перед этим. В итоге решил, что проще выяснить всё разом, чем додумывать. Он толкает ручку вперед и заходит в комнату. В ней почти полный мрак: плотная ткань штор не пропускает ни одного лучика света. Помещение явно давно не проветривали. Воздух тяжелый и спертый. Взгляд падает на кровать, на которой лежит парень, укрывшись с головой одеялом. Он там вообще дышит? Чонгук аккуратно подходит к кровати и садится на край. Решимости хватило только на это, а что сказать... он так и не придумал, как ни ломал голову. Бугорок под одеялом двигается. Значит, и вправду дышит.

— Хен, — тихо зовет Чонгук. Он редко называет его так. Обычно предпочитает «идиот» или «придурок». Но сейчас надо как-то обратить на себя внимание и вытащить его отсюда. Тот вздрагивает, Чонгук чувствует это даже через одеяло, но наружу не вылезает. — Ты не можешь там прятаться вечно.

— Что ты тут делаешь? — голос хриплый, бессильный. Парень тяжело вздыхает, откидывает одеяло и садится, откинувшись на спинку кровати, так и не поднимая взгляда на гостя.

— Да вот бабушка за хлебом отправила, выбираю. Не видно? — шутит Чонгук, но никто не смеется. Синяки под глазами, растрепанные волосы, промокшая от пота футболка. У Тэхена и вправду болезненный вид. — Поговорим?

— Я... — Тэхен ненадолго поднимает голову и, встретившись с внимательным взглядом темных глаз Чонгука, тут же опускает глаза на свои браслеты. Он правда не знает, что сказать, как извиниться за то, что натворил на вечеринке.

— Что ты?

— Ну... перепил? — вдруг спрашивает Тэхен, вновь поднимая взгляд на Чонгука.

— А ты со всеми так поступаешь, когда напьешься? — бровь Чонгука выгибается, взгляд становится острее.

— Нет! — сразу же отвечает Тэхен испуганно, дернувшись, а после снова ссутуливается, в попытках уменьшиться до крупинки, которую никто не заметит. — Я не такой...

— Это вообще-то был мой первый поцелуй, — с шутливым упреком говорит Чонгук и слегка бьет Тэхена по колену, все еще накрытому одеялом. — Неси ответственность, хен.

— Ты же сказал, что уже целовался! — вдруг возмущается Тэхен.

— Так я соврал, чтобы ты не шутил надо мной. Ты же любишь выводить меня из себя. — Чонгук не кричит и не злится, лишь по-своему пытается достучаться до него через привычный спор, который давно заполнил их жизнь.

А Тэхен и вовсе замолкает после этих слов, снова опуская взгляд и пряча глаза за челкой. У Чонгука от такого Тэхена сжимается сердце. Ну вот что с ним не так? Когда они успели поменяться местами? Неужели до самого Чона когда-то было так же сложно достучаться?

— Хен, — тихо зовет Чонгук. Тэхен не реагирует. — Хен, посмотри на меня. — уже настойчивее и громче говорит Чон. Но Тэхен продолжает упорно не обращать на него внимания. Приходится идти на крайние меры. Он тянется к нему, кладет ладони на щеки и сам поднимает его голову, заставляя заглянуть в свои глаза. По лицу Тэхена пробегает испуг, но Чонгук игнорирует это. — Хен, хватит отводить взгляд.

Они долгие минуты сидят, глядя друг другу в глаза. Тэхен мягко убирает его руки от своего лица, но Чонгук перехватывает ладони Тэхена и держит.

— Давай поговорим. — мягко предлагает Чонгук.

— Я не знаю, что сказать.

— Тогда послушай. Ты сам привел меня в эту компанию, сам лез ко мне, сам открыл меня этому миру. — Чонгук внимательно смотрит в его глаза, сначала в один, потом во второй, и кусает губы. — Ты сделал меня таким, какой я есть. Это ли не жестоко? Привязать к себе, а потом бросить как ненужного?

— Я не бросал... — как-то жалко пытается защититься Тэхен, не пытаясь освободить руки.

— А как это называется? Я себя девчонкой чувствую, которой воспользовались, а утром даже не позвонили. — Чонгук говорит серьезно. — Делать вид, что ничего не случилось, не выйдет. Ты и сам должен это понимать.

— Понимаю... — тихо соглашается Тэхен.

— Ну так? Что делать будем с этим? — Чонгук правда не хочет давить на него, знает, что это не помогает, но не может сдержаться. Он нежно гладит его руки, сам того не замечая. А у Тэхена от этих поглаживаний бегут мурашки по спине.

— Не знаю...

— Господи... И кто из нас хен? — ноет Чонгук и падает на кровать рядом с Тэхеном. Он укладывается на другую сторону, подкладывает руки под голову и прикрывает глаза. — Ну вот, значит, сиди и думай.

— Чего? — вдруг более оживленно спрашивает Тэхен, бросая на Чона удивленный взгляд.

— Чего? Не уйду, пока не придумаешь,— коротко бросает он и устраивается поудобнее.

— А почему я один должен думать?

— Потому что насчет себя я уже все решил. — Тихо, но четко отвечает Чонгук и открывает один глаз, встречая удивленный взгляд напротив. Все или ничего. — Я свои чувства принял.

— Чувства? — Тэхён как оглох, устремив на него растерянный взгляд. Ему правда не послышалось? О таком не шутят, вообще-то. Но и Чонгук не похож на того, кто сейчас разведет руками и скажет «ха-ха, пошутил». — Ты не гей, Чонгук, и я тоже, вообще-то.

— Так я и не гей. — пожимает плечами Чон, вновь прикрывая глаза. — Мне похуй на других парней. Меня привлекаешь только ты.

Тэхен давится от его прямолинейности. Вот так просто — взять и сказать такое. Это что за чудовище он вырастил за полтора месяца? А сам не знает, что делать с сердцем, которое бешено бьется, и как скрыть горячую кожу, вспыхнувшую от его слов. Комната на долгие минуты погружается в тишину. А после Ким заливается звонким и искренним смехом и падает рядом с Чонгуком, поворачиваясь на бок и закидывая на его грудь руку.

— Ты с ума сошел, Чонгук-и. — тянет Тэхен с улыбкой, не скрывая блеска в глазах при взгляде на парня рядом.

— Из-за тебя, придурок. — усмехается Чонгук и поворачивается к нему.

Он долго смотрит в его глаза, а после притягивает Тэхена к себе за подбородок. Чон медленно накрывает его губы своими, все же боится, что его сейчас могут оттолкнуть. Сначала это почти невесомое касание, пробует, разрешат ли остаться. Тэхен не отстраняется. Чонгук выдыхает ему в губы и целует уже смелее, но все еще бережно, осторожно касаясь языком приоткрытых губ. Они целуются медленно, тягуче, смакуя каждый миг.

Чон от переизбытка чувств наваливается сверху на старшего, уместившись между разведенных ног, которые Тэхен вытащил из-под одеяла. Тонкие и длинные пальцы путаются в черных волосах, сжимая у корней. Чонгук в ответ медленно гладит его по бокам, по ребрам, будто запоминает, как Тэхен дышит под его ладонью. Оба полностью отдаются этому порыву.

Это не конец. Это только начало.

Его руки сами опускаются вниз и ныряют под футболку Тэхена, останавливаясь на талии. Кожа там горячая; когда Чонгук сжимает пальцы, Ким дергается под ним и вздрагивает.

Им сразу вспоминается тот случай на кухне.

Только сейчас Тэхену не так стыдно за тихие стоны, которые вырываются в промежутках между поцелуями. Чон кусает его губы, становится грубее, пробует новые чувства на вкус. Осторожность уходит, и поцелуй становится жадным и требовательным. Чонгук целует настойчиво и глубоко, не давая передохнуть, и сам не может остановиться. Ему нравится то, что они делают. Он больше не сдерживается, полностью отдаваясь своим чувствам.

Ладони скользят по коже вверх и вниз, оглаживая плоский живот с слабо выделяющимся прессом, поднимаясь к ребрам и снова спускаясь к бедрам. Тэхен глухо стонет и выгибается под ним, и у самого Чонгука сбивается дыхание. Он все так же медленно, нарочно не торопясь, поглаживает его, и с каждым разом ладонь спускается чуть ниже, пока не натыкается на пояс шорт, а затем и на выпуклость. Пальцы ложатся на нее, и этого хватает. Тэхен тут же отталкивает его от себя и быстро идет к двери.

— Эй... — возмущается Чонгук, тяжело дыша и оборачиваясь на старшего. — Мы не закончили...

— Дурак. — по-доброму говорит Тэхен и, поправив футболку, скрывается за дверью.

Чонгук падает спиной на кровать и закрывает глаза, утыкаясь носом в изгиб локтя. Вторая рука опускается вниз, нащупывая твердый член. Он тут же отдергивает ее и откидывает на кровать с тяжелым вздохом.

У него встал... Опять...

☀︎☀︎☀︎

Тэхен благополучно освежился под душем и вернул себе привычный образ. Вещи в которых он был мигом улетели в стиральную машину, кажется он не менял их дня четыре. Сейчас в чистых шмотках он снова почувствовал себя живым. Проигнорировав шум на первом этаже, он вернулся обратно в свою комнату. Шторы были уже разведены, пропуская в комнату солнечный свет и окно было открыто на распашку. А на кровати валялся Чонгук, который играл в телефон.

— Чего не спускаешься? — интересуется Тэхен и плюхается рядом с Чоном, заглядывая в телефон. Брюнет прикусывает губу и его агера долетает до финиша. — Тебя ждал. — Чонгук выключает телефон и откидывает на кровать, а после обхватывает Тэхена за торс и роняет на себя с широкой улыбкой до ушей. Они громко смеются, дурачатся, а после укладываются на спины. — Ты же мне так и не ответил.

— Я думал ты у нас сообразительный малый. Прости что ошибся на твой счет. — Тэхен снова усмехается с прежней издевкой и с блеском в глазах.

— Ну тебя. — наигранно обиженно. — А что, прямо сказать слабо? — кидает Чонгук с вызовом.

— Слабо, — серьезно признает Тэхен и садится на кровати, Чонгук следует за ним, присаживаясь рядом. — Что нам делать? Как себя вести? Да и друзья... — Ким хватается за голову и тяжело вздыхает. На него сразу обрушается шквал тревожных мыслей.

— А что не так? Ребята у нас хорошие, да и мы живем в современном мире, — Чон кладет руку на плечо старшего и ведет себя спокойно, даже слишком спокойно по сравнению с Тэхеном.

— Это все как-то неожиданно...

— Неожиданно? Тэхен, это началось не на вечеринке и даже не на кухне. Ты с самого начала вызывал у меня такие чувства. Или ты хочешь сказать, что не испытывал что-то такое? — спрашивает с прищуром и с легкой колкостью. Вот опять эти иголки.

— Да испытывал конечно, но все же не думал, что дойдет до такого. Ты поговорил с Джису? — резко спрашивает Тэхен, облизывая губы от волнения и повернувшись к Чонгуку.

— А что мне ей говорить? Она мне о своих чувствах еще ничего не сказала, — пожимает плечами Чон. — Если скажет, тогда и отвечу ей.

— Уверен? — с подозрением спрашивает Тэхен, начав теребить красный браслет и продолжать смотреть на Чона.

— А чего нет-то? — Чонгук смотрит прямо и отвечает честно. Он больше не тот мальчик, который закрывался от людей. Сейчас он открыт для всего мира. — Думаешь к ней убегу? — По глазам видит, что да. — Вот только не об этом надо думать. Если не помнишь, это тебя с Дженни нельзя было друг от друга отцепить на дне рождения.

Оба чувствует как напряжение начинает накаляться, но и обоим нужны ответы на эти вопросы.

— Она... — Тэхен замолкает на какой-то момент, в его глазах на секунду блеснула паника, когда он кажется что-то вспоминает, но делает вид, что просто задумался. — Она тоже ничего не сказала о чувствах. Но давай лучше не будем афишировать, мне кажется парни не обрадуются.

Было бы дело только в парнях...

Нужно подумать и о родителях и в целом как им теперь быть. Через полтора месяца Чонгук уедет. Где гарантия, что от них что-то останется кроме воспоминаний? Чонгук серьезно об этом задумывается.

— Ладно, пойдем вниз. Проголодался чет, — тянет Тэхен и скрывается за дверью.

Поведение Тэхена и вправду напрягает Чонгука, но сейчас он не хочет нагружать голову лишними мыслями.

Чонгук спускается вниз чуть позже, и в ту же секунду на него с радостным возгласом прыгает Джин, сжимая в объятиях так крепко, что Чон едва может вдохнуть. Старший даже пытается приподнять его, будто проверяя, не потяжелел ли тот за пару дней, а потом, наконец отпустив, кладёт руки ему на плечи, сильно сжимает и слегка теребит, словно хочет убедиться, что всё по-настоящему.

— Помирились, негодники! — восклицает Джин, улыбаясь так ярко, что в этой улыбке отражается всё солнце, льющееся в окна.

Чонгук невольно переводит взгляд за его спину: там, за столом, уже сидит Тэхен. Он ловит этот взгляд и просто пожимает плечами, а потом расплывается в нежной, чуть виноватой улыбке, от которой у Чона внутри что-то тихо теплеет.

— Ваши ссоры — это просто ужас! Честное слово, пора их официально причислять к стихийным бедствиям: поссорились вы, а грустно всем! — продолжает Джин с преувеличенным вздохом и, махнув рукой, уходит к столу, не в силах больше выносить эту драму.

— Как поссорились, так и помиримся, — с лёгкой улыбкой отвечает Чонгук и, поморщившись, массирует плечо. После медвежьих объятий Джина оно ноет, напоминая, что «порадовать» его старший умеет с размахом.

— Ага, ещё и подраться успели! — бурчит Джин, но в голосе нет настоящей злости, только привычное ворчание, которым он прикрывает облегчение. Когда Чонгук ловит его взгляд и хмурится, старший тут же кивает в сторону Тэхена и указывает на его нижнюю губу, где темнеет свежая ссадина. — Меня хоть и бесит Тэхен, но даже я его ещё ни разу не ударил всерьёз.

Чонгук и Тэхен переглядываются. В этом взгляде столько невысказанного, что даже слова не нужны. А потом оба вдруг начинают хохотать так громко, что в комнате кажется становится светлее. Джису и Джин смотрят на них с одинаковым недоумением: приподнятые брови, слегка склоненные головы, будто они пытаются разгадать какую-то сложную загадку. Рана и вправду есть, да только эти двое знают, что она не от драки и эта мысль делает их смех ещё заразительнее.

— Джин-оппа, они с ума сошли! Сделай что-нибудь! — Джису дёргает Джина за рукав, показывая на парней пальцем, надеется, что старший сейчас щёлкнет пальцами и вернёт их рассудок.

— Бесполезно, они обречены, — машет рукой Джин, но уголки его губ всё равно ползут вверх. Он возвращается к своей кружке чая, делает глоток и смотрит на младших с той смесью нежности и раздражения, которая бывает только у тех, кто давно смирился с чужими странностями.

Если они оба обречены на одно и то же, то ничего страшного — главное, что вместе. Постепенно смех стихает, уступая место этим тихим, но таким важным улыбкам, от которых у друзей на душе становится легче. Они рады видеть их счастливыми. Даже если счастье это выражается в дурацком смехе и странных переглядок

— Чтобы точно убедиться, что всё в порядке, настаиваю на мирилку! — Джин выпрямляется, принимает невероятно серьёзное выражение лица и скрещивает руки на груди, будто от этого его требование звучит весомее.

— Серьёзно, хён, сколько тебе лет? — усмехается Тэхен и, не удержавшись, закидывает руку ему на плечо, слегка притягивая к себе.— Да точно забыл… Ты же у нас старый пердун.

— Что сказал, мелочь?! — Джин тут же набрасывается на него, шутливо колотя по плечу, но удары эти лёгкие, почти невесомые. В них нет силы, только привычная игра, которую они повторяют уже не первый год. Потом он резко останавливается, выравнивает лицо, возвращая себе невозмутимость, и снова смотрит строго. — Ничего не знаю, я жду!

— Мирись‑мирись‑мирись и больше не дерись, а если будешь драться, я буду кусаться. А кусаться не при чём, я ударю кирпичом, — произносят они в унисон, демонстративно закатывая глаза, в их глазах отражается весь этот ритуал, как величайшая глупость на свете. Но при этом оба светятся изнутри, и этот свет, исходящий от них, говорит громче любых слов.

— То‑то же, — хмыкает Джин, глядя на них с тёплой, чуть усталой улыбкой. В его взгляде читается: «Я не понимаю вас, но я вас люблю». И этого достаточно. — Так вот о чем я... — и поворачивается к Джису, возвращаясь к теме о которой они говорили до этого.

Чонгук подходит к Тэхену вплотную, наклоняется к его уху и, прикрывая губы ладонью, чтобы его не услышали, шепчет так, что слова звучат почти как угроза:

— Кирпич не нужен. Я бы остановился на том, что обкусаю всего тебя, — в его голосе смешиваются озорство и что‑то более глубокое, горячее. Он опаляет дыханием мочку уха, а потом чуть отстраняется, чтобы увидеть реакцию, и ухмыляется, сверкая глазами. В них пляшут бесенята.

— Дурак, — снова повторяет Тэхен. Он не сильно толкает Чонгука плечом, скорее по привычке, чтобы хоть как‑то вернуть равновесие, которое тут же теряется снова. А потом не выдерживает и расплывается в неудержимой улыбке, такой яркой, что она освещает всё вокруг.

Чонгук ловит эту улыбку, запоминает её, прячет где‑то внутри и сам светится в ответ, потому что знает: он причина этой улыбки.

☀︎☀︎☀︎

Джису хоть и ненадолго, но повеселела. Её улыбка вспыхнула, как огонёк на ветру, яркий, но слишком хрупкий. Она не смогла надолго удержать эту натянутую радость. Уголки губ медленно поползли вниз, и ребята тут же это заметили: в комнате стало чуть тише, даже воздух потяжелел от её грусти.

— Что такое, милая? — заботливо спрашивает Джин и, не раздумывая, начинает поглаживать подругу по голове. Так, как делал каждый, когда ей было тяжело: мягко, по-старшему, без лишних слов, словно этим простым движением можно забрать хоть каплю печали.

— Я скучаю по ребятам… — по-детски проныла Джису, опустив взгляд. В её глазах плескалась такая тихая тоска, что у всех внутри что-то сжалось. Она не пыталась казаться сильной, не прятала чувства за шутками. Просто призналась, и от этой искренности становилось ещё больнее.

Парни тут же запереживали и, по негласной команде, встают рядом с ней — Чонгук слева, Тэхен справа, — словно хотят окружить её своим присутствием, создать невидимую защиту.

— Хочу больше весёлых воспоминаний со всеми… — тихо добавляет девушка, и в этих словах столько уязвимости, что они бьют точно в сердце.

Парни переглядываются, и в этом обмене взглядами умещается целая вселенная: они разделяют её чувства, понимают без слов. Каждый из них хочет как можно больше ярких моментов. Потому что жизнь и правда тяжёлая штука, и иногда хочется быть жадным до счастья, собирать его по крупицам, прятать в памяти, чтобы потом доставать в самые тёмные дни.

И тут Чонгука озаряет идея. Она вспыхивает в голове, яркая, как фейерверк. Он тут же заулыбался, будто сам поверил в неё на сто процентов, положил руки на её хрупкие плечи и аккуратно повернул к себе, чтобы видеть её глаза.

— Не переживай, завтра же соберём всех наших! — восклицает он восторженно, и в его голосе столько уверенности, что даже сомнения не успевают пробиться.

Слова действуют мгновенно: на лице Джису расцветает яркая улыбка, а в глазах снова загорается тот самый блеск, который так дорог всем.

— Обожаю тебя, оппа! — Джису вскакивает со стула и, не сдерживая эмоций, обнимает парня, крепко прижимаясь и утыкаясь щекой в его грудь, жадно впитывая в себя надежду и тепло чужого тела.

Чонгук смотрит на Тэхена и ловит спокойный, уверенный кивок. После этого он отвечает на объятия, крепко прижимает к себе девушку, словно хочет передать ей часть своей силы, показать, что она не одна. И в этом объятии — не просто утешение, а обещание: они обязательно вернут эти весёлые дни, соберут всех вместе, и голова снова будет болеть от громкого, но счастливого смеха.