Seize the moment!

заглавный трек к главе: BTS - Run.

Чонгук открывает глаза только к обеду. Солнце уже стоит высоко, заливая комнату густым золотистым светом. Поселок будто специально вытягивает из него силы и сбивает привычный ритм: здесь всё идёт не так, как в городе, всё медленнее, тягучее, время течёт по другим законам. Чонгук подумывает сегодня позвонить матери и пожаловаться — пусть подумает, что он ведёт себя как ребёнок. Плевать. Это не ей потом расплачиваться испорченным режимом и тяжёлой головой, от которой хочется спрятаться под подушку и не вылезать до следующего года.

По пути в ванную он сталкивается с бабушкой. Она такая же светлая, как и всегда, но сегодня в её улыбке сквозит что‑то особенное, почти торжествующее. Чонгук сразу понимает: ей уже доложили, как он ушёл с ребятами. От этой мысли он едва заметно усмехается — определённо, он сдаёт позиции, и делает это слишком быстро. К нему подкрадывается острое, почти отчаянное желание забаррикадировать дверь в комнату, натянуть одеяло на голову и никуда сегодня не идти. Пусть хоть весь мир подождёт. И уж точно ему плевать на Тэхена, который наверняка придёт и будет улыбаться ярче солнца.

Выйдя из душа, Чонгук на ходу трёт полотенцем волосы, и стоит ему только услышать знакомый голос, как он замирает на месте.

Вспомнишь говн... упомяни чёрта, и он тут как тут. Тэхен стоит на пороге, ярко улыбается и мило болтает с бабушкой, будто знает её всю жизнь. Сбежать уже не получится — его заметили, и теперь эта улыбка направлена прямо на него.

— О! Я как раз за тобой! — весело машет рукой Тэхен, он в отличии от Чона не видит в этой ситуации ни капли неловкости.

Чонгук смотрит на него, как разъярённый бык на красный лоскут: в груди поднимается горячая волна раздражения, а взгляд сам цепляется за детали — за эти красные браслеты на кистях Тэхена. Вот вам и красный платочек...

— Пойду переоденусь, — холодно бросает Чонгук и, не дожидаясь ответа, направляется к лестнице, чеканя шаги так, будто хочет выбить из половиц всю эту неуместную бодрость.

Тэхен быстренько скидывает обувь, легко чмокает бабушку в щёку, та только смеётся, махнув рукой, мол, что с него взять, и тут же, не теряя ни секунды, спешит следом за Чонгуком, который уже скрылся на втором этаже.

В комнате Чонгук бросает полотенце на кровать и только собирается снять домашнюю футболку, как дверь резко распахивается, и в проёме появляется тот самый «чёрт», будто специально ждал момента, чтобы ворваться именно сейчас. Чонгук замирает, футболка выскальзывает из пальцев и тихо падает на пол.

Тэхен закрывает за собой дверь и, не моргнув глазом, скользит взглядом по обнажённому торсу Чонгука. На секунду его глаза задерживаются на рельефном прессе, а потом он, усмехнувшись, плюхается на кровать, как самое обычное дело — заходить в чужую комнату, смотреть на полураздетого парня и вести себя так, как будто ничего особенного не происходит.

Чонгук выходит из оцепенения, и его тело снова напрягается, каждая мышца сжимается, как пружина, готовая выстрелить. Он буквально мечет молнии в Тэхена: всё в нём кричит, что он сейчас взорвётся от злости, что ещё одна выходка с его стороны и он не сможет себя сдержать.

А Тэхен делает вид что и не замечает этой бури. Либо и вправду не замечает. Он укладывается на живот, болтает ногами и тут же замечает мангу на кровати. Подтягивает её к себе и начинает листать, словно пришёл сюда именно за этим — почитать в чужой комнате, пока хозяин стоит перед ним, едва сдерживая ярость.

— Какого чёрта? Нельзя было внизу подождать? — рычит Чонгук, сжимая кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони. Голос звучит низко, хрипло, каждое слово приходится выталкивать из себя сквозь зубы.

— А чего стесняться? Ты баба, что ли, какая? — усмехается Тэхен и поднимает свои лисьи глазки, расплываясь в широкой ухмылке. — Классные мышцы, — небрежно бросает он, снова уткнувшись в мангу, будто делает обычный комплимент, вроде «у тебя классная куртка».

У Чонгука кончики ушей вспыхивают, и это злит его ещё сильнее. Он ненавидит, когда он становится поводом для шуток. Молнией метнувшись к шкафу, он хватает первую попавшуюся футболку.

А посмотреть все же стоило...

— О! Тоже Железного человека любишь? — снова усмехается Тэхен, кивая на футболку.

И тут Чонгук опускает взгляд и понимает свою ошибку. Это старая футболка, которую когда‑то подарил дед. Выбросить её совесть не позволяет, но надевать в семнадцать лет кажется чем‑то нелепым. Он снова срывает с себя футболку, будто она жжёт кожу, и на этот раз уже внимательно смотрит, что берёт. Быстро натягивает чёрную футболку, резко захлопывая дверцу шкафа.

— Мог бы и оставить, — смеётся Тэхен.

— Заткнись! — рявкает Чонгук. Злость буквально кипит внутри, руки чешутся. Хочется схватить Тэхена за плечо, встряхнуть, заставить хоть раз подумать, прежде чем открывать рот. Но он сдерживается. Ей Богу мз последний сил!

— Ладно‑ладно, это тоже норм, — Тэхен встаёт с кровати и начинает рассматривать комнату, скользя взглядом по полкам, по столу, по мелочам. Мелкий о себе не говорит, хоть так он попытается прочитать историю Чонгука. Его взгляд цепляется за скетчбук на столе. Он уже делает шаг к нему, как Чонгук молнией летит вперёд и встаёт перед столом, закрывая его собой, защищая не просто блокнот, а что‑то гораздо более важное.

— Разве нас не ждут ребята? — нервно бросает Чонгук, голос дрожит от напряжения, а в глазах читается: «Не подходи. Даже не думай».

— Секретики? — прищуривается Тэхен, и в его взгляде мелькает то самое озорство, которое всегда заставляет Чонгука сжиматься от раздражения. Он тянется через Чонгука к скетчбуку, упираясь грудью в его плечо, нарочно проверяет границы, хочет посмотреть, насколько далеко можно зайти. — Неужели порнушку нарисовал? Дай глянуть, — подначивает он, и в этом поддразнивании нет настоящей злобы, но для Чонгука оно звучит как издевательство, как вторжение туда, куда вход строго запрещён.

Чонгук больше не может сдерживаться. Вспышка ярости накрывает его с головой, и он сильно толкает Тэхена от себя. Тот, не ожидая такого резкого движения, едва удерживается на ногах, качается, чуть не падает, и весёлый настрой мгновенно гаснет. На смену ему приходит удивление, а потом — понимание. Тэхен внимательно смотрит на тяжело дышащего Чонгука: тот сжимает кулаки так сильно, что вены вздуваются не только на руках, но и на шее, а глаза горят такой яростью, что в ней можно разглядеть не просто злость, а настоящую боль от того, что его границы так бесцеремонно нарушают.

— Понял‑понял, пойдём, — спокойно говорит Тэхен, не пытаясь шутить или оправдываться. Он просто разворачивается и направляется к двери, оставляя Чонгука одного разбираться с этой бурей внутри.

Оставшись один, Чонгук тяжело дышит, пытаясь вернуть себе контроль. Грудь вздымается и опускается, будто он только что пробежал несколько километров. Он поворачивается к столу и бросает гневный взгляд на скетчбук, винит его в том, что из‑за него всё это произошло. Потом резко хватает его, дёргает ящик стола, швыряет блокнот внутрь и с громким хлопком задвигает его обратно, будто хочет спрятать не только рисунок, но и все свои чувства, которые сейчас кажутся слишком уязвимыми.

Раздражение на людей, на их бесцеремонность, на эту вечную попытку залезть под кожу возвращается с новой силой. Но ради бабушки, ради деда, ради того уюта, который они создают вокруг него, он заставляет себя выдохнуть, успокоиться и спуститься вниз.

Туда, где его ждут.

☼☼☼

К их компании добавляется Намджун и, слава богу, именно в этот момент. С ним Чонгук забывает о том, что случилось в его комнате, и полностью погружается в разговор. Намджун умеет говорить так, что каждое слово — звучит как важное откровение, и Чонгук невольно втягивается, кивает, вставляет пару фраз, а сам потихоньку выдыхает. Тэхен наконец перестаёт маячить прямо перед глазами — крутится где‑то рядом, перебрасывается шутками с парнями, смеётся громче всех, будто его смех — это отдельный инструмент в оркестре этой шумной компании.

Девушек сегодня с ними нет, и атмосфера сразу становится другой: чуть более развязной, чуть более мальчишеской. В разговорах сами собой проскальзывают темы «для взрослых», и обсуждают их так громко, будто хотят, чтобы услышал весь посёлок. Чонгук не то чтобы специально подслушивает, скорее, эти фразы сами врезаются в уши, как назойливые комары. Так он и узнаёт, что Тэхен предпочитает девушек с маленькой грудью. Услышав это, Чонгук на секунду замирает, а потом мысленно закатывает глаза: «Зачем мне эта информация?» Но он тут же отгоняет эту мысль — не до этого. Намджун снова затягивает его в разговор, и он даже не успевает поинтересоваться, куда они вообще идут.

Маршрут сегодня не привычный: они не сворачивают к пристройке, а шагают куда‑то дальше, огибая дом за домом. Кажется, они уже обошли несколько десятков дворов. Чонгук сбивается со счёта. И вдруг он замечает, как меняется атмосфера: шаги становятся тише, голоса приглушаются, даже Намджун замолкает на полуслове. Они выходят из посёлка, поднимаются на холмик и замирают перед покосившимся решётчатым забором, который выглядит так, будто его не чинили лет десять.

— И так, Чонгук, — к нему подходит Хосок и кладёт руки ему на плечи, словно собирается посвятить в какой‑то великий орден. — У нас в посёлке легенда есть. Видишь в саду яблоню?

Хосок указывает пальцем, и Чонгук вглядывается в сад, где среди зарослей действительно виднеется раскидистое дерево. Он кивает и снова встречается взглядом с Хосоком.

— Ну вот, говорят, на ней самые вкусные яблоки растут. Мы уже пробовали, и, честно тебе скажу, — он подставляет ладонь, наклоняется к самому уху Чонгука и шепчет, растягивая слова, по секрету раскрывает величайшую тайну, — они ну‑у‑у очень вкусные. У меня даже нога болеть перестала, а я тогда вывихнул её. Серьёзно! Это целебное яблоко, я тебе отвечаю!

— Мы тебя тут подождём, — Чимин хлопает Чонгука по спине и расплывается в такой искренней улыбке, что хочется одновременно и поверить, и насторожиться.

Где‑то сбоку раздаётся сдавленный смех Джина. Он пытается его удержать, но не выдерживает и фыркает, тут же получая лёгкий тычок от Тэхена. Джин тут же делает серьёзное лицо, но глаза выдают: в них пляшут озорные искры. Все они сейчас такие подозрительно весёлые, что у Чонгука внутри всё поджимается от предчувствия подвоха. Он бросает взгляд на Намджуна — тот спокойно кивает, уверяя что всё в порядке вещей. И почему‑то именно этому кивку хочется верить.

Чонгук хватается за железные прутья, подтягивается и ловко перелезает через забор, спрыгивая на землю. Его настораживает эта тишина, и он старается ступать как можно тише. Время от времени он оборачивается к ребятам: те машут ему, улыбаются во все зубы и показывают большие пальцы вверх, будто он сейчас совершает подвиг национального масштаба. Чонгук закатывает глаза, но всё равно идёт дальше — уже из принципа.

Он доходит до яблони, останавливается прямо под ней и показывает на неё пальцем, снова оглядываясь на парней. Те кивают так энергично, как если бы от этого зависела судьба мира. Чтобы дотянуться до яблока, приходится лезть на дерево. Одна нога соскальзывает по грубой коре, но он успевает крепко ухватиться и всё же срывает плод, а потом так же аккуратно спускается. В руке у него оказывается яблоко — крупное, с тёплым красноватым румянцем, оно прям само просится, чтобы его съели.

— Достал! — выкрикивает он, гордый собой, и тут же хмурит брови: парни вдруг начинают испуганно тыкать пальцами себе на губы, делая огромные глаза, хотят сказать: «Тише, ради всего святого!»

«Да что с ними?» — думает Чонгук, оглядываясь по сторонам. Вокруг — заросший сад, покосившийся домик, ни души. Всё это больше похоже на заброшенный огород.

И тут до него доходит.

В этот момент дверца домика с громким скрипом распахивается, и на порог выходит дед — суровый, седой.... с дробовиком в руках. Он резко вскидывает оружие и стреляет в воздух. Хлопок разносится по округе, заставляя вздрогнуть не только Чонгука, но, кажется, даже листья на деревьях.

— Ах вы негодники!

«Что за херня? Тут реально кто‑то живёт?!» — мысль бьёт по сознанию, как молния. Но больше всего Чонгука пугает не сам факт, что тут кто‑то есть, а то, что у этого кого‑то в руках самый настоящий, чёртов дробовик.

Из оцепенения его вырывает крик Тэхена:

— Беги!

А следом звонкий голос Чимина:

— Не оборачивайся!

И где-то далеко голос Хосока:

— Дробовик в деле! Бежим!

И Чонгук бежит, бросив яблоко под ноги.

Он срывается с места так резко, будто под ногами вспыхивает земля. Ноги сами несут его к забору. Парни уже мелькают впереди, прыгают, отбегают, кричат что‑то на ходу. Чонгук долетает до забора, в прыжке цепляется за прутья, одной рукой хватается, ловко перекидывает тело и спрыгивает на землю и тут же несётся дальше, плечом к плечу с остальными.

Дед успевает выбежать за калитку, размахивая дробовиком, и снова стреляет, выкрикивая что‑то грозное им вдогонку:

— Ещё раз вас здесь увижу — застрелю!

А парни в ответ только хохочут, для них это не угроза, а лучшая шутка года. Их смех звенит, подхватывается ветром и разносится далеко за пределы посёлка. Они бегут сломя голову, толкаются на ходу, подначивают друг друга, и от этого хаоса, от этого безудержного веселья даже страх начинает таять, уступая место адреналиновому восторгу.

Чонгук поначалу не понимает, чего они смеются. Ведь в них могли выстрелить по‑настоящему! В нём бурлит целая буря: адреналин, злость, удивление, страх, а где‑то между ними — обида на то, что его втянули в эту авантюру. Но, слыша их смех и краем глаза замечая, как они радуются этой шалости, он понемногу заражается их настроением. И вот уже сам начинает смеяться — нервно, хрипло, но искренне.

Они добегают до пристройки и останавливаются, тяжело дыша, глотая свежий воздух, будто он может смыть остатки страха. Хосок с Чимином падают спиной на траву и хохочут так, что кажется, что у них сейчас живот лопнет. Намджун с Юнги садятся на ступеньки, пытаясь отдышаться, но тоже не могут сдержать улыбок. Тэхен с Джином встают у стены и толкают друг друга плечами, опять соревнуются, кто кого рассмешит сильнее.

А Чонгук сгибается пополам, упирается руками в колени и пытается унять бешеное сердцебиение. Лёгкие горят, горло щиплет, а в ушах всё ещё звенит от криков и выстрелов. Он смотрит на этих парней, на их счастливые, раскрасневшиеся лица, и не может понять: как они умудряются превращать даже самую опасную шалость в повод для веселья? Но, глядя на них, он чувствует, как напряжение постепенно уходит, сменяясь чем‑то новым.

Чем‑то похожим на странное, немного безумное чувство принадлежности.

— Вы же знали, да? — спрашивает Чонгук, хмуря брови: мышцы ноют так, будто он только что пробежал марафон по пересечённой местности. В целом не далеко от правды.

Он выпрямляется, упираясь руками в бёдра, и смотрит на ребят. В его взгляде мелькает не столько злость, сколько обида от того, что его так ловко втянули в эту авантюру.

— Прости, Гук, — почти виновато говорит Намджун, встречая этот обиженный взгляд. В его голосе слышится искреннее сожаление, и он слегка взъерошивает волосы, словно этот жест может хоть немного сгладить вину. — Меня малые уговорили. Они меня подкупили тем, что пообещали больше не лезть в мою мастерскую. Ну, ты же знаешь, какой после них бардак...

— Кто не убегал от дробовика, тот и жизни не видал! — где‑то внизу, растянувшись на траве, в унисон смеются Чимин с Хосоком, и их смех звучит так беззаботно, будто они только что не спасались от разъярённого деда с оружием.

— Тебе ещё повезло. Вот в Хосока он попал! — подхватывает Юнги, и все снова заливаются смехом, переглядываются, хлопают друг друга по плечам, будто это самая весёлая история на свете.

Все, кроме Чонгука. Он тревожно оборачивается на ребят, лежащих на траве, и в его глазах мелькает настоящий испуг:

— В смысле попал?!

— Соль, не переживай, — успокаивает его Чимин, приподнимаясь на локтях и махая рукой, как если бы речь шла о чём‑то совершенно незначительном.

— Всё равно больно было! — возмущается Хосок и толкает Чимина, приподнимаясь. В его возмущении столько детской обиды, что даже Чонгук едва сдерживает улыбку.

— Ага, а ещё дед меткий оказался и прям в булочку попал, — усмехается Юнги, закатывая глаза, вспоминая эту сцену как какой‑то нелепый анекдот.

— Я тогда три недели не мог сесть! Задница ужасно болела! — воет Хосок, театрально закатывая глаза и снова падая на траву. От одних воспоминаний ему становится физически тяжело.

— Придурки… — по‑доброму бурчит Чонгук, глядя на ребят.

В его словах нет настоящей злости — скорее усталое, но тёплое раздражение. Он не смотрит на Тэхена. Боится посмотреть. Боится, что засмотрится и не сможет отвести взгляд. А такое уже бывало.

— Ладно, идём, девчонки ждут, — первым поднимается Юнги.

Он протягивает руку Намджуну, и они первыми скрываются в здании, этим простым жестом ставят точку в истории с яблоней и разъярённым дедом. Парни потихоньку следуют за ними. Снова оказываются в той самой комнате — знакомой, уютной, пахнущей старыми досками и чем‑то сладким. Кто‑то недавно ел здесь конфеты. Каждый находит себе место: кто‑то плюхается на диван, кто‑то садится на пол, подпирая спиной кресло. Чонгук выбирает место около стены, напротив дивана. Он поджимает колено и кладёт на него руку, всё ещё тяжело дыша. Лёгкие никак не могут привыкнуть к тому, что опасность уже позади.

Девчонки сидят на диване и внимательно слушают, как ребята наперебой пересказывают случившееся, каждый добавляя свою деталь, свой штрих, делая историю всё более невероятной. Видно, что для них это не просто приключение — это своего рода обряд посвящения, через который, кажется, прошёл каждый из парней. Кроме девчонок, конечно.

Джису, слушая всю эту болтовню, вдруг переводит взгляд на Чонгука. Она встаёт с дивана, аккуратно придерживая юбку, и тихо подходит к нему. Её движения плавные, осторожные, она боится спугнуть его, как дикого зверька. Она садится рядом, чуть наклоняется и замечает царапину на его руке — тонкую, но кровоточащую полоску возле большого пальца.

— Поранился, — тихонько говорит она, и в её голосе столько заботы, что Чонгук невольно замирает.

Она берёт его руку в свою — тёплую, нежную, и притягивает к себе, чтобы лучше рассмотреть рану.

Чонгук перестаёт улыбаться, перестаёт слушать ребят, которые продолжают что‑то бурно обсуждать. Всё его внимание теперь сосредоточено на этой девушке, на её пальцах, на том, как осторожно она касается его кожи. Ему становится неловко от этих нежных прикосновений. Он не привык к такой чужой заботе, не знает, как на неё реагировать. Но руку не отдёргивает. Наоборот, замирает, не желая разрушить этот хрупкий момент.

Джису ныряет рукой в карман тёмно‑бордовой кофты на замке и достаёт оттуда детский пластырь с рисунками тигрят — яркий, с весёлыми мордочками. Она невольно высовывает кончик языка от усердия, так делают дети, когда стараются сделать что‑то очень важное, и аккуратно приклеивает пластырь на царапину.

— Так‑то лучше, — мило улыбается она и встречается взглядом с Чонгуком. В её улыбке столько искренности, что он невольно отвечает ей тем же.

— Не стоило, царапинка же, — спокойно отвечает Чонгук, но руку по‑прежнему не убирает. Ему хочется, чтобы этот момент длился чуть дольше, чтобы кто‑то ещё хоть немного о нём позаботился.

Девушка ещё какое‑то время держит его руку, не хочет отпускать, а потом вдруг вздрагивает, будто что‑то вспоминает, и начинает шарить по карманам. Наконец она достаёт леденец на палочке — ярко‑красный, с блестящей обёрткой.

— Будешь? — спрашивает она, слегка смущаясь, и протягивает сладость.

— А какой вкус? — интересуется Чонгук и невольно наклоняется к ней, пытаясь разглядеть надпись на упаковке. В этот момент он кажется почти мальчишкой — любопытным, немного неловким, но искренне заинтересованным.

— Вишня, — девушка смущённо улыбается и заправляет прядь волос за ухо, этим простым жестом скрывая свое волнение.

— Мой любимый, — отвечает Чонгук, и неважно, что на самом деле он терпеть не может вишню. Сейчас ему хочется сказать именно то, что заставит её улыбнуться ещё шире.

Он берёт сладость, и при этом его пальцы невольно касаются её нежной кожи. От этого прикосновения девушка улыбается ещё сильнее.

— Потом съем, — говорит он и прячет леденец в карман шорт, желая сохранить не только сладость, но и этот момент, этот взгляд, эту улыбку.

Джису кивает, быстро встаёт и направляется к подружке, обнимает её, смеётся над какой‑то шуткой, снова становится частью этой шумной, живой компании. А Чонгук остаётся сидеть, улыбается и опускает голову вниз, проводя пальцем по яркому пластырю с тигрятами. В этом маленьком пластыре вдруг заключено что‑то большее. Какая‑то тихая забота, которую он не ожидал получить.

Тэхен сидит на лестнице — единственный, кто всё это время внимательно следил за этой парочкой. Он сидит, слегка ссутулившись, и сжимает в кармане обычный пластырь. Самый простой, без рисунков, без ярких цветов. Он специально прихватил его с собой на всякий случай, думая, что если Чонгук поранится, то он первым окажется рядом и поможет.

Но он опоздал.

Он сжимает пластырь в кулаке, а потом медленно разжимает пальцы и встаёт, смешиваясь с общим шумом и смехом, делая вид, что ничего не произошло.

Тэхен хватает с кресла подушку и, не раздумывая ни секунды, первым наносит удар, целясь прямо в бок Чимина. Хлопок ткани о ткань звучит как выстрел стартового пистолета: парни тут же подхватывают идею, и в комнате мгновенно вспыхивает безудержное веселье. Каждый вооружается подушкой — кто‑то хватает сразу две, кто‑то хватает первую попавшуюся, не глядя. Даже Чонгук, который ещё минуту назад сидел чуть в стороне, втягивается в эту суматоху: он хватает подушку с дивана, усмехается и делает резкий выпад в сторону Чимина, проверяя, готов ли тот к бою.

Они начинают лупить друг друга подушками — не всерьёз, но с таким азартом, будто от этой битвы зависит их репутация. Удары сыплются со всех сторон: Хосок замахивается на Юнги, Чимин резко разворачивается и бьёт Чонгука, а тот отвечает тем же, вкладывая в удар чистый, звонкий азарт. В воздухе мелькают подушки, слышатся крики, смех, чьи‑то вопли «Да ты что творишь?!», и тут же новый взрыв хохота.

Девушки, не выдержав, громко смеются и отходят в сторону, поближе к стене, чтобы не попасть под перекрёстный огонь. Они достают телефоны и начинают всё это снимать: кто‑то включает видео, кто‑то щёлкает фото, стараясь поймать самые смешные моменты. Их смех звучит как отдельный ритм, дополняя общий хаос.

Подушки, старые и уже не слишком крепкие, не выдерживают этого напряжения. С очередным сильным ударом одна из них рвётся по шву и из неё вырывается вихрь перьев. Ещё один удар и ещё одна подушка сдаётся. Перья взмывают вверх, кружатся в воздухе, оседают на волосах, на плечах, застревают в ресницах, прилипают к футболкам. Это вызывает новый приступ смеха — теперь уже не только у парней, но и у девушек, которые снимают всё это, едва сдерживая хохот.

Чимин слегка толкает Чонгука — не сильно, скорее по-дружески, чтобы подстегнуть. Чонгук отвечает тем же, и этот вдруг становится началом короткой, но яростной схватки: они толкаются, смеются, пытаются сбить друг друга с ритма, но в этом нет ни капли настоящей агрессии — только радость от того, что можно быть шумным и нелепым.

Хосок с Юнги встают рядышком, кладут руки друг другу за шею, и собираются устроить серьёзный поединок, а потом начинают бить друг друга по лицу остатками подушек — не больно, а нарочно преувеличенно, с комичными гримасами, будто снимают пародию на эпичную битву. Их движения нарочито медленные, театральные, и от этого все смеются ещё громче.

Намджун падает на диван и, запрокинув голову, смотрит в потолок, пытаясь представить, как они будут убирать всё это потом. В его взгляде читается усталое, но довольное смирение: он знает, что перья будут везде — на полу, на мебели, в еде, в волосах, и убирать придётся долго. Но сейчас он не хочет об этом думать. Сейчас он просто смеётся, прикрывая лицо рукой, и время от времени выкрикивает что‑то вроде: «Да остановитесь уже, тут скоро дышать нечем будет!» — но в его голосе нет настоящего возмущения.

Постепенно силы начинают заканчиваться. Парни, набесившись, один за другим падают на пол — кто на спину, кто на бок, кто просто сползает вниз, не в силах стоять. Они смеются, тяжело дышат, пытаются отдышаться, но смех всё равно прорывается снова и снова. Внутри у них спрятан какой‑то бесконечный источник веселья.

Джин первым падает на пол и, не теряя времени, начинает делать «ангела». Разводит руки и ноги в стороны, водит ими по полу, взбивая перья, будто это снег. Он делает это с такой серьёзной миной, что все снова заливаются смехом: нелепость ситуации вдруг становится самой смешной вещью на свете.

Тэхен плюхается на диван, смеётся вместе со всеми, заражаясь общим настроением. Но через несколько минут его смех становится тише, а улыбка не такой искренней. Взгляд сам собой скользит по комнате и останавливается на Чонгуке: тот лежит на полу, положив руки на живот, и выглядит до странного расслабленным. И тут Тэхен замечает пластырь с тигрятами на его руке — совсем не подходящий к этому парню.

Улыбка Тэхена гаснет. Не до конца — она остаётся где‑то в уголках губ, но теряет свою лёгкость. В груди появляется странное, колючее чувство.

Он не злится на Джинсу. Не злится даже на Чонгука. Просто ему вдруг хочется, чтобы в следующий раз он успел первым.

Он отводит взгляд, встряхивает головой, сбрасывая с себя эту мысль, и снова подхватывает общий смех, когда Джин пытается сдуть перья с лица и вместо этого только раздувает их ещё сильнее. Тэхен смеётся, но теперь в этом смехе есть что‑то новое — не просто радость, а попытка спрятать за ней то, что он только что почувствовал.

☘︎☘︎☘︎

Чонгук плюхается на кровать, раскидывая руки в стороны и на секунду просто вдыхает тишину своей комнаты. Тишину, которая ещё недавно казалась ему такой желанной. Он тянется за телефон в карман и, натыкаясь на что‑то твёрдое, замирает. Вытягивает предмет, и на его губах сама собой появляется лёгкая улыбка — тот самый леденец на палочке. Он откидывает сладость на кровать рядом с собой, заранее зная, что никогда не откроет его.

Потом берёт телефон, долго водит пальцем по экрану, тянет время, и наконец нажимает на нужный контакт. После нескольких гудков он прикрывает динамик, словно хочет приглушить не звук, а саму реальность вокруг, и тихо говорит:

— Привет, мам.

И вот уже два часа они болтают, не останавливаясь. Точнее, мама всё никак не может наговориться: рассказывает про соседей, про то, как тётя Ли снова устроила чаепитие, про кота, который опять забрался на шкаф, спрашивает про бабушку, с которой она вообще-то и сама часто созванивает. А Чонгук слушает с нежной, чуть усталой улыбкой, иногда вставляет пару слов, смеётся над какой‑нибудь нелепой историей, кивает, будто мама может его видеть, и чувствует, как внутри потихоньку тает то напряжение, которое он даже не замечал, пока оно было с ним.

Мама то и дело возвращается к одной и той же теме — к друзьям. Она столько всего уже слышала от бабушки, что теперь не может сдерживать эмоций. Голос у неё дрожит от радости, когда она говорит, как счастлива, что Чонгук с кем‑то сдружился, что не сидит один в четырёх стенах, что у него теперь есть компания, есть люди, с которыми можно смеяться, спорить, дурачиться. И от этих слов у Чонгука в груди становится тепло и немного неловко. Он не заслужил такой радости в чужом голосе.

Когда звонок наконец завершается, Чонгук отводит телефон от уха и несколько секунд просто смотрит на экран. Он и не заметил, как поменял обои. Пейзаж на заставке сменился фотографией: там вся их компания, все эти шумные, нелепые, бесконечно живые ребята. Они дурачатся, кто‑то корчит рожицу, кто‑то смеётся так, что глаза почти закрыты, кто‑то толкает соседа, а кто‑то просто стоит в стороне, но всё равно улыбается — по‑настоящему, без притворства. Чонгук усмехается, откидывает телефон на кровать и прикрывает глаза, позволяя себе на минуту просто побыть в этой тишине, которая уже не кажется такой уютной, как раньше.

Он лежит и думает о том, что всего неделю назад он бы и представить себе не мог, что окажется в центре такой суматохи. Целую неделю он провёл в компании этих громких, немного придурковатых людей, которых раньше старательно сторонился. Он всегда убеждал себя, что ему хорошо наедине с собой, что всегда найдёт чем себя занять — книгой, музыкой, рисованием, да хоть просто разглядыванием облаков. Он был доволен своей жизнью, спокойной, предсказуемой, без лишних потрясений.

Но судьба, она такая коварная, знаете ли.

Чонгук с иронией замечает, что в его комнате сейчас как‑то уж слишком пусто и тихо. Слишком. Настолько, что тишина начинает давить, а не радовать. Ему даже мерещится, что где‑то в углу всё ещё звенит смех ребят — такой громкий, заразительный, что невозможно не улыбнуться. Он слышит его внутренним слухом: вот Чимин что‑то выкрикивает, вот Хосок хохочет, вот Юнги отпускает какую‑то колкость, и все снова смеются.

Внутри у него шевелится что‑то непонятное, какое‑то странное копошение, чего‑то не хватает. В комнате стало слишком много воздуха и слишком мало жизни. И это чувство одновременно пугает и притягивает: оно говорит ему, что он уже не тот, кто был неделю назад.

«И как я мог позволить этим идиотам стать частью своей жизни?» — мысленно усмехается он, но в этой усмешке нет злости, только лёгкое удивление перед тем, как быстро и незаметно они пробрались сквозь все его барьеры.

Он садится, берёт в руки тот самый леденец, вертит его, разглядывая яркую обёртку. Потом кладёт его обратно на кровать, встаёт, подходит к окну и смотрит вниз — туда, где, возможно, сейчас болтают ребята, смеются, придумывают новую авантюру. В груди у него снова шевелится это странное чувство: не то тоска, не то предвкушение.

И он вдруг понимает, что тишина в комнате ему больше не нужна. Ему хочется снова услышать их голоса, увидеть их улыбки, почувствовать этот хаос, в котором каким‑то чудом рождается что‑то настоящее.