Seize the moment!

заглавный трек к главе: Day6 - I need someone.

Уже прошло две недели с приезда Чонгука. Дни текли размеренно, неспешно, сам посёлок решил замедлить время, чтобы дать парню возможность выдохнуть и заново привыкнуть к этому месту — к запаху свежевспаханной земли, к скрипу старых половиц в доме, к тихому вечернему пению сверчков, которое здесь звучало громче любого городского шума.

Чонгук старался быть полезным. По утрам он помогал бабушке с огородом: перекапывал грядки, пропалывал сорняки, аккуратно подвязывал огурцы и помидоры, стараясь не повредить хрупкие стебли. Он слушал её наставления очень внимательно, ловил каждое слово, будто это были не просто советы по садоводству, а какие‑то важные жизненные истины. Бабушка говорила не торопясь, иногда останавливалась, чтобы показать, как правильно держать тяпку или как определить, что куст уже нуждается в подкормке. Чонгук кивал, старательно всё повторял, а если что‑то не получалось, не отмахивался и не злился, а просил показать ещё раз. Женщина лишь улыбалась, видя эту серьёзность, и подбадривающе хлопала его по спине: «Вот так, внучек, вот так. Руки помнят, а сердце учится». В этих простых словах ему слышалось что‑то очень важное — она верила, что он способен не только вскопать грядку, но и разобраться в себе.

По вечерам он шёл к деду. Тот затеял почти невозможное — собрать машину заново, деталь за деталью, ему захотелось вернуть ей молодость. В гараже пахло маслом, бензином и чем‑то неуловимо старым, родным. Дед рассматривал каждую запчасть, протирал её тряпкой, подолгу изучал, а потом начинал объяснять внуку, зачем она нужна и как работает. Парню показалось, что дед торопился передать всё, что знал, словно боялся, что время вдруг ускорится и унесёт эти знания вместе с ним. «У меня дочка родилась — твоя мама, — говорил он иногда, будто оправдываясь перед самим собой, — поэтому некому было передать мужские знания, а так хотелось». И теперь, когда рядом был Чонгук, в его голосе появлялась особая теплота, почти гордость.

А Чонгук жадно впитывал всё, как сухая земля впитывает первый дождь. Он запоминал названия деталей, пытался понять, как они соединяются, как работают вместе, даже если в глубине души сомневался, что когда‑нибудь ему это пригодится. Ему нравилось само ощущение: он становится частью чего‑то большего, чем просто городской парень, приехавший погостить. Нравилось видеть, как дед чуть расправляет плечи, когда Чонгук задаёт правильный вопрос, как в его глазах загорается тихий свет одобрения.

Позавчера к ним заглядывали братья Ким в полном составе. Для Чонгука это был почти экзамен на прочность. Он честно пытался с ними пообщаться, держался, насколько мог, старался не прятаться в тень, не уходить сразу в комнату. Но стоило только Тэхену отпустить какую‑нибудь лёгкую шутку, как внутри у Чонгука всё вспыхивало, будто кто‑то чиркнул спичкой по шершавой поверхности. Он вспыхивал как спичка — резко, ярко, а потом так же быстро тух, понимая, что опять дал эмоциям взять верх.

Бабушка только качала головой, но в её глазах не было упрёка, только мягкая, терпеливая улыбка. Она знала: для Чонгука постоять с ними десять минут, попытаться улыбнуться, выдержать этот лёгкий, но такой колючий юмор — уже большое достижение.

Сегодня бабушке понадобилось съездить к Кимам. Чонгук сначала хотел остаться, спрятаться за привычной тишиной дома, но не смог отказать, увидев эти блестящие, полные ожидания глаза, эту нежную улыбку, в которой было столько доверия. Она верила, что вместе им всё будет легче. И он поехал.

Тэсон, хоть и видел Чонгука всего второй раз, вёл себя так, как будто они знакомы лет сто. Он что‑то спрашивал, хлопал по плечу, и в этом жесте не было ни давления, ни насмешки — только простое, искреннее желание расположить к себе. Чонгук немного расслаблялся, хотя внутри всё ещё оставалось это осторожное напряжение, как у кота, который только начинает привыкать к новому дому.

И вот он снова здесь, в этом доме. В гостиной его встречает Намджун — спокойный и собранный, в его характере уже уместилась целая взрослая жизнь. Женщины тем временем захватывают кухню: оттуда доносится тихий смех, звон чашек, какие‑то оживлённые разговоры, в которых мужчины не нужны и которые от этого становятся только уютнее.

Чонгук сидит с Намджуном на диване, и между ними нет той неловкой тишины, которую он так боялся. Они изредка обмениваются фразами, и эти фразы не висят в воздухе тяжёлыми глыбами, а ложатся ровно, как кирпичи в крепкой стене. Намджун рассказывает про свой институт: про сложные предметы, про преподавателей с причудами, про то, как однажды они всей группой чуть не завалили проект, но в последний момент всё успели. Голос у него спокойный, он не хвастается, а просто делится чем‑то важным. Чонгук слушает очень внимательно, а потом сам начинает рассказывать про то, куда хотел бы поступить, про свои планы, в которых пока больше мечтаний, чем чёткой стратегии.

Намджун старше всего на пару лет, но держится так, что кажется чуть ли не наставником: не перебивает, не смеётся над неуверенностью, а кивает, задаёт уточняющие вопросы, действительно желая понять. За всё это время их никто не тревожит, и Чонгук вдруг замечает, что почти не вспоминает про младшего Кима. А тот и не появляется, что не может не радовать.

В эти минуты Чонгук чувствует, как понемногу уходит то колючее напряжение, которое он носил с собой, как старую куртку — тяжёлую, неудобную, но привычную. Здесь, рядом с этим спокойным, уверенным Намджуном, можно было просто быть собой: не стараться казаться сильнее, не прятать неловкость, не вспыхивать от каждого слова. И от этого становилось легче дышать.

За окном начинает вечереть. Небо медленно темнеет, наливаясь густой синевой, а последние лучи солнца скользят по крышам домов, пытаясь задержаться хоть на минуту подольше. Чонгук не замечает, как они с Намджуном незаметно перемещаются из гостиной в ту самую пристройку — тихий уголок, где пахнет старым металлом, бензином и чем‑то неуловимо мужским, рабочим.

Намджун гостеприимно распахивает дверцы, впуская брюнета внутрь, и щёлкает выключателем. Свет вспыхивает резко, чуть дрожащим жёлтым кругом, и в этом свете предстаёт потрёпанный мотоцикл, застывший в ожидании, когда его снова научат жить. Чонгук замирает на пороге, разглядывая его: потёртые бока, царапины, въевшуюся пыль, упрямую стойкость старой техники, которая всё ещё хочет мчаться вперёд.

— Ну, мелкие… — ругается Намджун, замечая беспорядок на рабочем верстаке: инструменты лежат как попало, кто‑то точно в спешке хватал их один за другим, а потом бросал, не думая. — Меня не было всего несколько дней, а тут будто ураган пронёсся.

Чонгук хмыкает, вспоминая, как однажды стал свидетелем того, как младшие братья шумно лазили тут, что‑то крутили, спорили, смеялись и, кажется, ни одна деталь не осталась на своём месте.

— Так и что по итогу с ним? — возвращается Чонгук к теме, кивая в сторону мотоцикла, и делает осторожный шаг вперёд, будто боится спугнуть эту атмосферу мастерской.

— А это… Да кикстартер сдох, менять надо, — Намджун чешет затылок, и в его взгляде мелькает не столько злость, сколько усталое недоумение: как можно было довести железку до такого состояния. Он уже мысленно придумывает, как в этот раз приструнит младших, но пока откладывает эту мысль в сторону — сейчас хочется просто разобраться с поломкой.

— Вот оно что, — кивает Чонгук и начинает медленно обходить мотоцикл, разглядывая его со всех сторон: трогает пальцами потёртое сиденье, задерживает взгляд на изогнутой раме, пытается прочесть в этих царапинах целую историю поездок.

— Я ж по натуре своей самоучка, поэтому приходится тяжко, — усмехается Намджун и устало падает на единственное потрёпанное кресло, обивка которого давно потеряла свой цвет, но всё ещё держит форму. — Но если кто‑то может подсказать, я готов выслушать.

Чонгук ловит на себе его взгляд и тут же слегка смеётся, приподнимая руки в лёгком жесте капитуляции.

— Прости, это дед у нас шарит, а по крови знания по механике, к сожалению, не передаются, — говорит он, и в голосе звучит не оправдание, а лёгкая, тёплая ирония над самим собой.

Парни смеются — не громко, но искренне, и этот смех ложится в тишину пристройки мягко. Они продолжают болтать о своём: о мотоциклах, о машинах, о видеоиграх, кто что выбирал в игре нфс.

Чонгук замечает, что к середине разговора у него слегка першит в горле — голос не привык столько говорить. Он даже на секунду касается шеи, проверяя, не стало ли там суше. Ему впервые приходится столько разговаривать не короткими, рублеными фразами, а по-настоящему, вплетая слова в общий поток беседы. Обычно он отвечал родне парой слов, не больше, и этого хватало. А сейчас он пробует новый язык — язык, в котором можно не прятаться за молчанием. Возможно, это сработала его внутренняя работа над собой, а может, Намджун просто так расположил к себе, что Чонгук чувствует себя так, что он говорит не с кем‑то чужим, а с самим собой — только с другим лицом, которое слушает и не торопит.

Их разговор прерывает появление бабушки вместе с милой женщиной — госпожой Ким. Она выглядит так, словно сошла с обложки старого, очень доброго журнала: нежная белоснежная домашняя одежда, лёгкая накидка, струящаяся мягкими складками, и эта особенная улыбка, от которой в комнате становится светлее. Чонгук не удивится, если она когда‑то работала моделью: в ней есть эта тихая, естественная красота, которую не нужно подчёркивать. Она просто есть, как рассвет или запах свежего хлеба.

Женщина говорит что‑то бабушке, они обмениваются парой фраз, и в их голосах столько уюта, что даже Чонгук невольно расслабляется, будто этот разговор касается и его тоже. Потом женщины начинают собираться, мягко закругляя визит.

Чонгук прощается с Намджуном, крепко пожимая ему руку — в этом рукопожатии нет лишней силы, но есть уважение и благодарность за этот спокойный вечер. Он кивает, улыбается чуть неловко, но искренне, и идёт вслед за женщинами к машине.

Уже у самой машины госпожа Ким подходит к Чонгуку и улыбается ему — так тепло, что у него на секунду замирает сердце.

— Гук‑и, могу так называть? — спрашивает она, и её голос звучит как тихий перезвон колокольчиков — нежный, лёгкий, сотканный из воздуха.

Кто он такой, чтобы ей в чём‑то отказывать? У неё даже голос кажется ангельским, и Чонгук сразу кивает, не раздумывая. Она протягивает ему руки, и он осторожно берёт их в свои ладони — кожа у неё действительно невероятно нежная, почти невесомая, как прикосновение к чему‑то очень хрупкому и ценному.

— Ты тоже заскакивай почаще. Будем рады видеть тебя в нашем доме, — мягко говорит она, чуть сжимая его пальцы.

Чонгук растерянно бросает на неё взгляд, в нём мелькают сразу несколько чувств: удивление, неловкость, но и тихая радость, которую он пока боится озвучить вслух. Он неуверенно кивает, боится, что если скажет хоть слово, голос дрогнет.

Они садятся в уже привычную машину, двери мягко щёлкают, двигатель тихо урчит, и автомобиль плавно отъезжает, растворяясь в сгущающихся сумерках.

Чонгук стоит у калитки, смотрит вслед уезжающей машины и чувствует, как вечер обнимает его прохладным воздухом, а внутри остаётся странное, но приятное тепло. Сегодня он сделал ещё один маленький шаг туда, где его ждут и где ему рады.

☼☼☼

Середина июня огорчает затяжным дождём. Он идёт уже третий день подряд, серый, монотонный, небо вдруг решило смыть с земли все краски. Из‑за этой сырости Чонгук и сам расклеился: сбился привычный режим, по утрам вставать тяжелее, а сон выходит рваным и беспокойным. Утром он помогает бабушке в теплицах — пересаживает рассаду, поправляет дуги, укрывает плёнкой то, что ещё можно спасти от влаги, а днем перебирается в гараж к деду, где пахнет маслом и горячим металлом. Там хоть воздух плотнее, он держит тебя на ногах.

К рисованию он больше не притрагивается. Скетчбук лежит на столе, закрытый, как будто спрятанный от самого себя. Раньше эти листы были его тихой гаванью — там он мог не подбирать слова, а просто выплескивать то, что копилось внутри. Но теперь он своим рукам не доверяет: кажется, что любая линия выйдет кривой, любая тень неправильной. И всё же иногда, когда в доме становится слишком тихо, у него мелькает это тягучее желание. Он ненадолго заглядывает в скетчбук, бросает быстрый взгляд на старый рисунок и тут же убирает обратно, боится, что если задержится хоть на секунду, то сойдет с ума.

За это время к ним заходил только Намджун. И Чонгук теперь охотно его встречает — не прячется в комнате, не делает вид, что его нет дома. Намджун приходит посоветоваться с дедом: у него проблемы с машиной, красный Форд с открытым кузовом капризничает, и дед, как всегда, знает, что с этим делать. Они говорят о компрессии, клапанах, топливных насосах — словах, в которых Чонгук почти ничего не понимает. Но он не уходит. Стоит рядом, чуть сбоку, ловит интонации, пытается уловить логику разговора, будто если будет слушать достаточно внимательно, то однажды эти непонятные термины сложатся в понятную картину.

Постепенно в нём просыпается странное тепло к Намджуну. Не просто благодарность за то, что тот вообще с ним разговаривает, а что‑то глубже. Намджун не торопит, не смеётся над его непониманием, иногда даже объясняет простыми словами, знает: для Чонгука это важно. И от этого Чонгук чувствует себя чуть увереннее.

После разговоров они проходят на кухню. Бабушка буквально порхает между шкафчиками — лёгкая, стремительная, с этой особенной, тёплой энергией, которая разгоняет сырость за окнами. Она разливает чай по кружкам, достаёт из духовки ещё тёплые булочки, ставит на стол баночку с вареньем, и в её движениях столько заботы, что даже воздух становится вкуснее. А Чонгук замечает, как её глаза блестят, когда он и Намджун о чём‑то говорят, иногда даже смеются над какой‑нибудь нелепой шуткой. Она ничего не говорит вслух, не рассыпается в похвалах, но по её взглядам, по тому, как она чуть задерживается рядом, как улыбается, сама себе, всё становится понятно: она по‑настоящему счастлива видеть внука в компании, видеть, что он не прячется, не закрывается. В её улыбке столько тихой радости, что Чонгуку хочется держаться за этот момент, чтобы не растерять его в следующем дождливом дне.

В конце они с Намджуном пожимают друг другу руки, а потом, сами собой, делают шаг ближе и обнимаются — коротко, по‑мужски, без лишних слов. И когда Намджун уезжает, в доме остаётся это приятное послевкусие.

День не прошёл зря.

Следующие два часа Чонгук дочитывает книгу, потом смотрит пару серий аниме, стараясь не думать о том, как за окном всё ещё стучит дождь. Когда появляется жажда, он спускается по лестнице, и уже на середине пролёта слышит голоса у порога. Он замирает на секунду, прислушивается, а потом спускается до конца и встречается взглядом с бабушкой и Тэхеном.

Тэхен стоит весь мокрый: синяя футболка прилипла к телу, волосы закрутились от влаги, а на губах — всё та же яркая, упрямая улыбка. Дождь для него не наказание, а повод для праздника. Бабушка светится, глядя на внука, в её глазах столько надежды и радости, что кажется, она сейчас просто лопнет от счастья.

— Гук‑и, к тебе Тоша пришёл, — говорит она, и голос у неё такой тёплый, что даже сырой воздух становится суше. А потом она тихо уходит, оставляя их одних, специально даёт им пространство, чтобы разобраться самим.

Чонгук вопросительно приподнимает бровь. Из открытой двери тянет прохладным ветерком, и этот контраст между тёплым домом и сырой улицей бьёт по коже. Они вместе выходят на веранду, и Чонгук прикрывает за собой дверь, отрезая часть уюта, чтобы не потерять его совсем.

Он бросает взгляд за спину Тэхена и сразу замечает за калиткой ту самую компанию. Все промокли, но их это, кажется, вообще не волнует. Джин стоит чуть в стороне, и, пожалуй, он единственный, кто смотрит на Чонгука не с насмешливым любопытством, а с каким‑то тёплым, почти ободряющим спокойствием. Остальные и не замечают его, или делают вид, что не замечают.

Брюнет опускает взгляд и видит протянутую ладонь Тэхена. Пальцы тонкие, длинные, на запястье красуются браслеты. Чонгук замирает, разглядывая эту ладонь, будто перед ним не просто приглашение, а какой‑то сложный выбор, который нужно разобрать по косточкам. В груди всё сжимается от одной мысли: он не любит дождь. Он не любит, когда футболка липнет к телу, когда капли падают с волос прямо в глаза, когда холод пробирается под кожу. Он думает о том, что если заболеет, то не сможет помогать бабушке и деду, не сможет пообщаться с Намджуном, не сможет быть тем, кем они его видят.

Болезнь превращает его в другого человека.

Ребята наблюдают за ними, переглядываются, а потом, махнув рукой, уходят вперёд, растворяясь в серой пелене дождя. Но Тэхен остаётся. Его глаза смотрят на Чонгука с этой привычной искоркой задорства, будто он точно знает, что рано или поздно победит.

Они стоят так долгие три минуты. Плечи Тэхена понемногу опускаются, рука медленно тянется назад, свет в глазах меркнет, и он разворачивается, направляясь к калитке. Чонгук смотрит на его спину, на мокрую ткань футболки, плотно облепившую острые лопатки, и чувствует, как внутри поднимается вихрь мыслей. Раньше он бы сразу ушёл в дом, даже не задумываясь, может, бросил бы что‑то резкое, чтобы отгородиться. Но сейчас в груди загорается маленькая, упрямая искра.

Она не яркая, не обжигающая, но она есть.

И этот шаг даётся так тяжело, будто он ступает не по деревянным доскам веранды, а по густому, вязкому болоту, которое тянет назад. Тэхен уже удаляется, не замечая этой тихой, отчаянной борьбы внутри младшего. Чонгук сжимает кулаки, пытаясь удержать в себе это странное чувство, и понимает: он правда не хочет. Не хочет мокнуть, не хочет чувствовать эту неприятную сырость, не хочет снова сомневаться в каждом своём движении.

Но он идёт.

— Подожди! — выкрикивает Чонгук, и собственный голос звучит непривычно громко в этом мокром, приглушённом мире. Он спускается с веранды, выходит из‑под крыши и тут же ощущает это неприятное, липкое прикосновение дождя. Капли бьют по плечам, скользят по шее, пробираются под воротник.

Тэхен останавливается. На его губах снова вспыхивает яркая, обворожительная улыбка — та самая, от которой даже дождливый день становится светлее. Он разворачивается и видит, как Чонгук подбегает к нему и встаёт напротив. Лицо Чонгука кричит о том, что он уже жалеет о своём решении, что каждая капля — это маленькая пытка.

Но он здесь. И это самое главное.

— Сразу бы так, — усмехается Тэхен, и в этой усмешке нет упрека, только облегчение и радость, он искренне боялся, что Чонгук так и останется стоять на веранде, за невидимой границей между «домом» и «улицей».

Чонгук вздрагивает, когда Тэхен кладёт руку ему на шею и пристраивается к его боку. Это прикосновение — тёплое, уверенное, чужое и в то же время почему‑то не отталкивающее. Чонгук не привык к такому. Он вообще не знает, что подвигло его пойти за ним: может, эта упрямая искорка внутри, может, желание доказать себе, что он способен на что‑то большее, чем просто прятаться.

Они не бегут к ребятам, идут в своём темпе, и Чонгук тихо ворчит под нос, что футболка неприятно липнет к спине, что капли всё время попадают в глаза, что этот дождь вообще ни к чему. Бросив взгляд вперёд, он встречается взглядом с девушкой, которая остановилась вместе с подругой. Она смотрит на него с недовольным прищуром, фыркает и отворачивается, одно его присутствие портит ей весь вечер. А Чонгуку и правда плевать на неё. Её раздражение кажется ему таким мелким и ненужным, что оно просто соскальзывает с плеч, как дождевые капли.

Дождь всё стучит по крышам, по листьям, по асфальту, но где‑то внутри у Чонгука теперь звучит другой ритм — тот, который родился из одного короткого «подожди» и одной упрямой улыбки. И пусть он всё ещё не любит дождь, сейчас он идёт вперёд, потому что впервые за долгое время в груди горит не раздражение, а что‑то похожее на предвкушение.

Тэхен по пути почти не говорит с ним — только изредка бросает короткие фразы, будто бережёт слова для чего‑то более важного. Они идут в своём спокойном темпе и постепенно нагоняют ребят, которые беснуются впереди: толкаются, шутят друг над другом, хохочут так громко, что их смех перекрывает даже стук дождя. В этом шуме есть что‑то заразительное — они специально делают всё чуть громче и ярче, чтобы прогнать серую сырость.

Когда Чонгук и Тэхен подходят ближе, все успевают поздороваться с Чоном и представиться. Парень с рыжими волосами — тот самый, который минутой раньше едва не поскользнулся на грязи, — оказывается Чимином: он машет рукой, улыбается широко, без стеснения, будто они знакомы уже сто лет. Рядом с ним — Юнги, у него волосы оттенка мятного сиропа, и он держит Чимина за локоть, страхует от очередного падения. Джин, с которым Чонгук уже пересекался взглядом раньше, теперь смотрит на него с тёплой улыбкой, он рад, что Чон всё‑таки решился выйти из дома. А парень, с которым Джин только что спорил, представляется как Хосок — и в нём правда чувствуется что‑то схожее с Тэхеном: та же энергия, то же тепло, которое исходит от него волнами и согревает даже в такой промозглый день.

Тэхен подводит Чонгука к двум подругам и коротко представляет: Дженни — та самая, что раньше недовольно зыркала на него, — теперь держится чуть спокойнее, но в её взгляде всё ещё мелькает эта упрямая настороженность. А рядом с ней — Джису, милая, тихая, она держится поближе к подруге, но при этом успевает улыбнуться Чонгуку так искренне, что эта улыбка сглаживает острые углы.

Чонгук и Тэхен так и идут позади всех, не торопясь, позволяя компании шуметь впереди, а себе — просто идти рядом, привыкая к этому ритму.

— А куда мы идём? — интересуется Чонгук, поглядывая на Тэхена.

И это оказывается ошибкой.

Их лица оказываются слишком близко друг к другу, и на секунду Чонгуку кажется, что он может почувствовать даже тёплое дыхание напротив. Капли воды стекают по виску Тэхена, очерчивая плавные черты его лица, рисуют невидимые линии, по которым хочется проследить взглядом. Чонгук и раньше подмечал его красоту, но никогда не разглядывал так детально, не позволял себе задерживаться на мелочах. И сейчас его сердце делает резкий кульбит, когда он замечает ту самую маленькую родинку на носу Тэхена.

Она и вправду есть, не выдумка!

В этот миг всё замирает: шум компании, дождь, сырость — всё уходит на задний план.

Тэхен поворачивает голову и встречается с чёрными глазами Чонгука. В его взгляде сверкает нескончаемое веселье, будто он знает какую‑то тайну, которую пока не готов раскрывать, но очень хочет, чтобы Чонгук её угадал.

— Увидишь, — усмехается он и отводит взгляд на друзей, нарочно снимает напряжение, которое повисло между ними.

А Чонгук чувствует, что сейчас сойдёт с ума: от этой близости, от этой улыбки, от того, как легко Тэхен переключается с одного на другое. Ведь для него это всё — обычное дело. Но не для Чонгука.

Они доходят до конца посёлка, немного проходят вглубь леска, петляя между деревьями, чьи мокрые ветви цепляют волосы и оставляют на коже холодные капли. И тут Чонгук замечает ещё одну пристройку — небольшую, спрятанную среди деревьев, с потемневшими от влаги досками и слегка покосившейся дверью. Ребята заходят внутрь, и дальше начинается настоящий лабиринт: они петляют между узкими коридорами, где с потолка свисают мокрые нити паутины, а половицы тихо поскрипывают под ногами.

Наконец они попадают в комнату, которую ребята обустроили сами.

Стены здесь украшены фотографиями, сделанными на полароиде: снимки с вечеринок, прогулки, чьи‑то дни рождения, смех, объятия, дождь — на каждом кадре застыло мгновение счастья. Фотографии висят вперемешку с гирляндами, чьи лампочки сейчас не горят, но даже в выключенном виде они добавляют комнате уюта. У одной стены стоит большой диван, рядом — два кресла, обитые тканью, которая уже вытерлась в некоторых местах, но от этого выглядит только роднее. С другой стороны — широкий стол, на котором стоят несколько бутылок газировки, коробки с печеньем, пакетики чипсов и другие закуски, заранее зная, что сегодня будет привычный длинный вечер. А в углу Чонгук замечает красивую красную гитару в идеальном состоянии: её лакированный корпус мягко отражает тусклый свет, и она выглядит здесь как что‑то особенное, будто её берегут для особых случаев.

Джису тут же прыгает на кресло, устраивается поудобнее, подтягивает колени к груди. Дженни садится рядом, на подлокотник, и хотя её поза всё ещё кажется чуть напряжённой, в ней уже нет той резкой враждебности, что была раньше. Хосок, Чимин и Джин плюхаются на диван и тут же начинают швыряться декоративными подушками, смеясь и подначивая друг друга. Юнги отходит к столу и начинает искать бутылку, которая ещё не открыта.

— Это наше уютное гнёздышко, — шепчет Тэхен на ухо Чонгуку, и тот снова вздрагивает, когда горячее дыхание опаляет мочку уха.

Он обводит взглядом помещение ещё раз и едва заметно кривится. Да, тут есть своя атмосфера, но для Чонгука это скорее хаос, чем уют. Его идеально убранная комната дома идёт в полный разрез с этим беспорядком: пол усеян разноцветными ленточками, будто кто‑то специально рассыпал их, чтобы добавить красок; с потолка свисает уже разрушенная пиньята, её остатки болтаются на верёвке, как напоминание о прошлой вечеринке, где-то даже валяются пустые бутылки.

Тэхен ведёт Чонгука дальше, и они плюхаются на ступеньки лестницы, которые скрипят под их весом, но держат крепко. Джин встаёт с дивана и куда‑то уходит, а возвращается уже со стопкой полотенец — мягких, пушистых, пахнущих стиральным порошком и домом. Он заботливо раздаёт их ребятам, и доходит очередь до Чонгука и Тэхена. Чон неуверенно берёт полотенце: видно, что ребята не ждали кого‑то ещё, поэтому приходится обтираться одним полотенцем на двоих. Чонгук чувствует себя неловко, но в то же время в этом есть что‑то странное.

Гул в комнате постепенно усиливается: ребята начинают вспоминать весёлые истории, перекрикивать друг друга, смеяться так, что даже стены вибрируют от этого смеха. Парни начинают подшучивать над Тэхеном, и в этих подначиваниях нет злости. Только дружба, проверенная временем.

— О! О! А помните, как этот кретин руку сломал, когда мы с теми придурками дрались? — выпаливает Джин и тут же заливается смехом, едва удерживаясь на ногах.

— Тебе руку сломали? — интересуется Чонгук, поворачивая голову к Тэхену, и в его голосе звучит неподдельное удивление.

— Если бы! — отвечает Тэхен, закатывая глаза, и все ребята тут же подхватывают смех, они ждали именно этого момента.

— Этот придурок на траве поскользнулся и сам же упал на свою руку! Потом сидел и дулся, что в драке не участвовал! — договаривает Хосок, вытирая слёзы от смеха.

Чонгук усмехается, стараясь не улыбаться слишком широко, боится, что если позволит себе смеяться в полную силу, то уже не сможет остановиться. Но Тэхен внимательно смотрит на него, и в этом взгляде нет насмешки — скорее удивление и какое‑то тихое удовлетворение. Он наконец‑то увидел ту сторону Чонгука, которую раньше никто не замечал. Оказывается, этот «недотрога» способен не только дуться и прятаться, но и смеяться, и даже подшучивать в ответ.

Для младшего Кима Чонгук открывается с новой стороны — не как замкнутый парень, который боится выйти к людям, а как кто‑то, кто просто долго искал повод, чтобы сделать этот шаг.

Чимин достаёт с тумбочки игральные карты — они потрёпанные, уголки загнуты, каждая карта помнит не одну бурную партию, не один спор и не один заливистый смех. Он громко, с нарочито торжественным видом, приглашает всех в круг, и этот простой жест вдруг задаёт новый ритм вечеру.

Компания большая, поэтому смешивают сразу две пачки — колода получается толстой, тяжёлой, и, когда Чимин тасует её, шуршание карт звучит почти как музыка, перекрывая даже тот уютный шум, который живёт в этой комнате. Все рассаживаются на полу: кто‑то подтягивает колени, кто‑то вытягивается, занимая побольше места. Девчонки забирают себе подушки, обнимают их, как маленькие щиты от всего лишнего, и пока карты раздают, хихикают, переглядываются, шепчутся о чём‑то своём. Тэхен, как и раньше, не отходит от Чонгука. Он садится рядом, словно это единственное свободное место в комнате.

Ребята продолжают вспоминать весёлые моменты, и их смех звучит уже не как что‑то чуждое, а почти родное — громкий, бесшабашный, местами нелепый, но такой живой, что Чонгук ловит себя на мысли, что шум больше не давит на виски. Наоборот, он впитывает его, привыкает к нему, и порой сам подхватывает, тихо смеётся в унисон с остальными. В эти секунды иголки, которые он всегда носит с собой, прячутся куда‑то вглубь, становятся незаметными. И самое удивительное — никто не лезет к нему с расспросами, не пытается вытрясти из него историю жизни, не старается расковырять то, что он привык держать под замком. За это Чонгук благодарен молча, про себя, потому что знает: если бы спросили, он бы просто встал и ушёл.

Они играют в дурака. Чимин, не скрывая азарта, пытается подглядеть карты у соседа и тут же получает тычок в плечо, от которого едва не роняет всю свою стопку. Девушки хихикают, первыми выбывают из игры и теперь просто наблюдают за парнями, комментируя каждый ход, подначивая то одного, то другого.

И вот начинается финальный бой.

В игре остаются только Джин и Тэхен. Это их вечное противостояние: братья Ким созданы для того, чтобы подшучивать друг над другом, соперничать, а иногда и притворяться, что готовы всерьёз подраться — но, конечно, не по‑настоящему. В этом соперничестве столько тепла, что оно греет даже тех, кто стоит в стороне.

Юнги немного наклоняется назад и протягивает за спиной Тэхена бутылку колы Чонгуку. Тот не ожидавший этого жеста, замирает на секунду, а потом кивает и неуверенно принимает напиток. Делает глоток и тут же давится, потому что в эту самую секунду Джин налетает на Тэхена, опрокидывая его на спину.

— Жулик! Ты точно жульничал! — кричит Джин, и они с Тэхеном громко смеются, снова начинают валяться по полу, задевая рядом сидящих парней, сталкиваясь локтями и коленями, но в этом нет злости — только азарт и радость от того, что они есть друг у друга.

Когда эта мини‑борьба заканчивается, Тэхен оказывается рядом с Чонгуком и, как ни в чём не бывало, кладёт голову ему на бедро. Чонгук чуть второй раз не давится. Видимо, ему так и не удастся спокойно насладиться газировкой. Тэхен устраивается поудобнее, ведь для него это самое обычное дело, он каждый день вот так ложится кому‑нибудь на колени, не задумываясь, не просчитывая, не боясь показаться смешным.

Чонгук вообще не понимает этого. Они ведь, по сути, не друзья. Он пришёл сюда, потому что решил: если один раз покажется с ними, то потом сможет сказать, что они просто не сошлись характерами, и его оставят в покое. Но сейчас, глядя на почти сухие волнистые пряди волос Тэхена, он чувствует, как внутри всё сжимается от непонимания и… чего‑то ещё, чему он пока не хочет давать названия.

Он больше не слушает, о чём говорят ребята. Его взгляд прикован к этим волосам, к тому, как свет от гирлянды, которую они недавно включил, ложится на них неровными бликами. Он замечает, как свободно и открыто ведёт себя Тэхен — для него лучше сказать или сделать что‑то, а потом извиниться, если вдруг заденет, чем упустить момент. Чонгук так не умеет. Для него одно неправильное слово как удар, и он тут же вспыхивает, защищается, прячется. Он привык, что рядом с ним — только он сам и его семья.

Медленно, стараясь не потревожить Тэхена, Чонгук поднимается. Тот едва успевает чуть сдвинуться, чтобы не упасть головой на пол. Не говоря ни слова, Чон выходит из комнаты, проходит мимо ребят, которые даже не замечают его ухода. Они слишком увлечены своими шутками, своими историями, своим миром, в который он заглянул лишь на мгновение.

Он садится на ступеньки снаружи. Дождь уже закончился, и воздух стал свежим, прозрачным. Влажность оседает на коже, но уже не раздражает. Скорее успокаивает. Чонгук пытается прислушаться к себе, понять, что он сейчас чувствует. Его не тянет вернуться внутрь, но и уходить отсюда он не спешит. Эта неопределённость раздражает его, царапает изнутри, как мелкая, упрямая заноза. И ещё его раздражает Тэхен — хотя тот, по сути, ничего такого и не делает. Просто существует рядом, нарушает покой, заставляет замечать то, что Чонгук привык не замечать.

Чонгуку семнадцать. Он в том самом возрасте, когда внутри всё бурлит: хочется бунтовать, хочется быть услышанным, хочется одновременно спрятаться ото всех и чтобы кто‑то увидел именно тебя. У него есть интерес к противоположному полу — он не монах, не отрешённый от мира, но и не забивает голову лишними мыслями. А сейчас его по‑настоящему напрягает то, что в голове всё чаще появляется парень с яркой улыбкой. Это не на шутку тревожит, потому что он не просил этого, не хотел этого, не знает, что с этим делать.

А Тэхен будто чувствует это напряжение. Он выходит следом и садится рядом, касаясь плечом плеча Чонгука. От этого простого прикосновения по спине бегут мурашки — не от холода, а от чего‑то другого, непонятного и оттого ещё более пугающего.

— Любимец судьбы, чтоб её… — тихо бурчит Чонгук себе под нос, почти неслышно, но Тэхен всё равно слышит и усмехается.

— Чего тут сидишь? — интересуется он и начинает дёргать браслеты на своей кисти. Привычное движение, так он сбрасывает лишнюю энергию.

— Шумно, — коротко отвечает Чон, невольно опуская взгляд на длинные пальцы Тэхена, на эти браслеты, которые каждый раз привлекают его внимание.

— Не привык? — Тэхен ненадолго поднимает голову, смотрит на Чонгука чуть внимательнее, чем обычно, а потом снова опускает взгляд. — В любом случае, я рад, что мышка вылезла из своей норки, — усмехается он, и в этой усмешке есть что‑то дразнящее, он просто не может удержаться от шутки.

Вот опять. Опять эти слова, которые распаляют Чонгука, хотя вроде бы в них нет ничего обидного.

— Завязывай с этим, я не твой дружок, — бросает он, и иголки снова показываются, острые, готовые защищаться.

Но Тэхену всё равно. Он не отшатывается, не обижается, даже не морщится. Эти иголки для него не угроза, а скорее повод ещё немного поддразнить.

— Где твоё уважение, мелкий? Я вообще‑то твой хён, — усмехается Тэхен и поворачивается к Чонгуку, наигранно занося руку, будто собирается дать лёгкий подзатыльник. Но, конечно, ничего не происходит: он упирает руки за спину, откидывает голову назад и прикрывает глаза, наслаждаясь этим моментом.

— На какой‑то месяц старше, — бурчит Чонгук, но в его голосе уже нет прежней резкости. Скорее привычное ворчание, которое не скрывает, что он понемногу сдаёт позиции.

— Ну так, как тебе здесь? — не отстаёт Тэхен.

— Не знаю, — отвечает Чонгук честно, потому что другого ответа у него нет.

— Что думаешь о ребятах?

— Я плохо знаком с ними.

— Тебе было весело?

— Не знаю.

— Пойдешь завтра с нами?

— Может быть, — выпаливает Чонгук, сам не понимая, откуда взялись эти слова.

Оба тут же встречаются взглядами. Чонгук смотрит широко раскрытыми глазами, он и сам поражён тем, что сказал. А Тэхен, кажется, именно этого и добивался. Он улыбается во все зубы, и в этой улыбке столько радости, что она почти заразительна.

— Славно. Завтра зайду за тобой, — быстро говорит Тэхен, хлопает Чонгука по плечу и уходит обратно в здание, будто всё уже решено.

— Стой, я же не подумал… — не успевает договорить Чонгук, но Тэхен уже скрылся из виду.

«Точно любимец судьбы…» — обречённо стонет Чонгук и прячет лицо в ладонях. Он не хотел соглашаться, не собирался, не планировал. Но опять же, кто его будет спрашивать? Он уже понимает: его не оставят в покое.

И, возможно, где‑то глубоко внутри, ему это даже нравится — просто он пока не готов в этом признаться...