Seize the moment!

Два дня его почти не трогали, позволяя потихоньку привыкнуть к смене обстановки. Бабушка лишь однажды попросила помочь разобрать беспорядок в кладовке и Чонгук, умирая от скуки и тишины, которую уже хотелось чем‑то заполнить, бодро согласился. Он с энтузиазмом нырнул в пыльные коробки и полки, будто искал не хлам, а сокровище, и в какой‑то момент его пальцы нащупали что‑то знакомое - дедовскую старую гитару. Он замер, даже время на секунду остановилось. В груди что‑то сладко ёкнуло. В детстве, когда вся семья собиралась около беседки за домом, дедушка часто брал её в руки, и воздух тут же наполнялся мелодиями, которые сшивали всех вместе. Чонгук тогда сидел на ступеньках, поджав ноги, и смотрел, как ловко двигаются дедовы пальцы. Позже он и сам пробовал, а потом долго мечтал купить себе гитару, пересматривал ролики, запоминал первые аккорды, но в его плотном расписании никогда не находилось времени для этого.

Теперь гитара лежит у него в руках - немного поцарапанная, с лёгкими вмятинами, но живая. Дерево пахнет домом и временем, а металлические струны тихо позвякивают. Чонгук улыбается. Впервые за эти дни искренне, без напряжения. Он бережно прижимает инструмент к себе и, почти не думая, направляется к лесу.

Коттедж стоит почти вплотную к густой зелёной стене деревьев, и Чонгук знает: далеко уходить не стоит, но ему и не нужно. Ему просто хочется найти свой уголок, где никто не будет смотреть, не будет подсказывать, не будет ждать, что он всё сделает правильно с первого раза. Он идёт быстро, боится, что кто‑то окликнет его и заберёт гитару обратно в кладовку. В голове уже крутятся аккорды, которые он когда‑то пытался запомнить, и ему не терпится проверить, остались ли они в памяти.

Наконец он находит то самое место: небольшая прогалина, окружённая высокими соснами, а в центре - старый, потемневший от времени пенёк. Чонгук садится, прижимается спиной к шершавой коре дерева, сгибает ногу и кладёт гитару на колено. Пальцы дрожат от предвкушения. Он осторожно дёргает струны, прислушиваясь к их звучанию, и тут же морщится - звук совсем не тот. Но это не останавливает его. Он начинает вспоминать, как девушка настраивала гитару в своих роликах, сравнивает ноты, дёргает струны снова и снова, хмурится, поправляет колки, снова дёргает.

Он полностью поглощён этим процессом. Весь мир сжимается до нескольких струн, до их вибраций, до едва уловимых различий в высоте звука. Даже пение птиц и шелест листьев становятся частью этого. Он высовывает кончик языка, сосредоточенно хмурит брови и бормочет себе под нос:

- Вроде это было как‑то так... А если сделать так...

Когда Чонгук чем‑то увлекается, он забывает обо всём. И сейчас он не слышит ничего, кроме гитары и собственных попыток поймать нужный звук.

Резкий звук - не аккорд, а просто неловкий перебор заставляет его вздрогнуть. Он замирает, будто его поймали за чем‑то запретным, и на секунду ему становится стыдно, хотя стыдиться нечего. Но этот резкий, фальшивый звук бьёт по ушам, и Чонгук нервно выдыхает, снова наклоняется к колкам и начинает всё сначала.

- Прости, что прерываю, но у меня сейчас уши завянут, - раздаётся вдруг бархатный голос с лёгкой издёвкой, и Чонгук дёргается, словно его ударили током.

Он резко оборачивается и видит, как из кустов выходит тот самый парнишка. Тот самый, которого он про себя называет бабушкиным любимцем. Тэхен плюхается на пенёк, широко улыбается и смотрит на Чонгука сверху вниз, как на забавного зверька, который пытается сделать что‑то взрослое.

На нём всё те же джинсовые шорты, простая белая футболка и лёгкая голубая рубашка, накинутая сверху. В этом сочетании есть что‑то до смешного непринуждённое: он выглядит так, будто только что вернулся с прогулки по берегу моря, а не шёл через лес. И в нём по‑прежнему столько света и энергии, что кажется, даже тени вокруг него становятся светлее.

- Впервые играешь? - интересуется Тэхен, не скрывая весёлой улыбки.

Чонгук молча кивает. Он хочет, чтобы Тэхен ушёл, растворился в этих кустах, оставил его наедине с гитарой и его неуклюжими попытками. Этот тихий уголок - его убежище, и ему не хочется делить его ни с кем, даже на минуту.

Пока он думает об этом, Тэхен наклоняется, легко касается плечом его плеча и тянется к гитаре. Чонгук напрягается, чувствуя, как по коже пробегает неприятный холодок от этого вторжения. Тэхен укладывает гитару себе на колени, проводит по всем струнам разом, хмурится и усмехается:

- Ты даже не настроил её как надо, - и, не дожидаясь ответа, принимается крутить колки, ловко и уверенно.

Внутри у Чонгука всё закипает. Не потому, что ему не нужна помощь, а потому, что никто не имеет права вот так врываться в его попытки, указывать на ошибки, словно тыча котёнка носом в лужу.

- Теперь другое дело, - улыбается Тэхен и облизывает свои слегка пухловатые губы, будто смакует момент.

Чонгук невольно следит за этим движением и тут же отводит взгляд, злясь на себя за эту секундную слабость.

- Я вообще‑то только учусь. И предпочитаю это делать в одиночестве, - холодно бросает он, уставившись в густую зелень леса, туда где можно найти спасение от этого разговора. Чонгук на самом-то деле не грубый парень, но намекать с особой жестокостью умеет.

Тэхен не обижается. Наоборот, его улыбка становится ещё шире, а в глазах пляшут весёлые искры.

- Одному скучно, да и как ты поймёшь, что ошибся где‑то? - усмехается он, не сводя с Чонгука взгляда. - Научить?

- А ты у нас что ли музыкальный гений? - сарказм сочится из каждого слова. Чонгук наконец смотрит ему прямо в глаза: в его взгляде читается недовольство, постепенно переходящее в раздражение. А у Тэхена в глазах - одно сплошное веселье и беззаботность, весь мир для него - одна большая шутка, и он просто хочет, чтобы Чонгук тоже посмеялся.

Но Чонгук не хочет смеяться. Он хочет, чтобы Тэхен исчез.

Тэхен ничего не отвечает. Вместо этого его длинные, аккуратные пальцы плавно ложатся на гриф, и он начинает играть. Один аккорд мягко перетекает в другой, потом в третий, и мелодия льётся, будто всегда жила в этой гитаре и только ждала, когда её выпустят.

Чонгук замирает. Он не хочет слушать, не хочет поддаваться этому звуку, но не может отвести взгляд. Его глаза снова и снова цепляются за красные верёвочные браслеты на запястьях Тэхена, за то, как уверенно двигаются его пальцы, за лёгкость, с которой он обращается с инструментом.

И вдруг раздражение начинает таять. Мелодия идеально ложится на пение птиц, на шелест листвы, на тёплые лучи солнца, пробивающиеся сквозь кроны деревьев. Даже воздух, кажется, становится мягче. Чонгук невольно закрывает глаза, отдаваясь этому звуку. Вся напряжённость, сковывавшая его тело, медленно уходит, растворяется в музыке. Даже неприязнь к Тэхену потихоньку улетучивается, уступая место чему‑то другому - любопытству, признанию чужого таланта, а может, просто усталости от собственной злости.

Улетучивается, ага, как же...

- Вот так надо играть на гитаре. А ты только и делал, что мучил её, - Тэхен открыто подтрунивает над ним, но в его голосе нет злобы. Только весёлая издёвка, от которой хочется одновременно закатить глаза и рассмеяться.

И тут раздражение вспыхивает снова - яркое, горячее, почти обиженное. Одно дело самому находить свои ошибки, спотыкаться и подниматься, и совсем другое, когда кто‑то другой указывает на них. Чонгук резко поднимается на ноги, выхватывает гитару и прижимает её к себе, как щит.

- Да пошёл ты, - бросает он через плечо, и его силуэт тут же исчезает за густыми кустами, желая как можно быстрее раствориться в лесу.

☘︎☘︎☘︎

Чонгук снова убеждается в том, что его лучший друг - одиночество. Ему он всегда рад. Но даже сейчас, когда он сидит один в своей комнате, долгожданное одиночество не приносит покоя. Внутри всё по-прежнему горит: раздражительность и злость вспыхивают ярким пламенем, стоит только мысленно вернуться на ту полянку, где его так бесцеремонно потревожили.

Пока Тэхен играл, к Чонгуку и правда подкрадывалось мелкое сомнение. Может, они и правда могли бы немного поладить, перекинуться парой слов без напряжения. Но теперь эта искра погасла навсегда.

Видеть Тэхена больше не хочется. Ни сегодня, ни завтра, ни когда‑либо вообще.

Чонгук не умеет держать себя рядом с кем‑то: люди слишком быстро выводят его из себя, сыплют словами, будто это ничего не стоит. А когда он один - всё спокойно. Никто не лезет, не подсказывает, не смеётся над его ошибками. Сделав пару глубоких вдохов, он пытается утихомирить бурю внутри, но она всё ещё ворочается где‑то под рёбрами, не желая уходить. Чтобы окончательно отпустить эту ситуацию, он садится за свой маленький рабочий стол, достаёт скетчбук и кладёт перед собой нужные карандаши и ластик. Из кармана он вытягивает телефон, включает плейлист - тот самый, под который ему всегда лучше думается и рисуется. Из динамиков льётся знакомая мелодия, и Чонгук тихонько подпевает строчки, почти шёпотом.

Он полностью погружается в рисование. Линия ложится за линией, карандаш скользит по бумаге уверенно. Он перебирает цветные карандаши, добавляет тени, углубляет цвет листвы, вырисовывает куст за кустом, густую зелень крон, а потом - тонкие лучи солнца, которые пробиваются сквозь ветви и ложатся на бумагу неровными полосами. Деталь за деталью, штрих за штрихом, он воссоздаёт ту самую полянку, сам не замечая, как пальцы работают быстрее мыслей.

А когда Чонгук заканчивает и наконец откидывается назад, чтобы осмотреть рисунок целиком, он чуть не падает со стула. Сердце делает резкий, тяжёлый удар, а в груди всё сжимается от неожиданности.

На листе красуется та самая полянка: пенёк в центре, косые лучи, падающие на фигуру парня, который держит в руках гитару. Но самое пугающее - лицо. Оно прорисовано с такой точностью. Складывается ощущение, что Чонгук часами сидел напротив и изучал каждую черту. Спокойные опущенные веки, вишнёвые губы, лёгкая складка у уголка рта... и даже крошечная родинка на кончике носа.

Чон ведёт ладонью по лицу, хочет стереть это наваждение. Как он мог нарисовать это так детально, если старался вообще не смотреть? Или всё‑таки смотрел?

От тяжёлых раздумий его отвлекает глухой стук в дверь. Чонгук вздрагивает, будто его поймали за чем‑то запретным. Дверь слегка приоткрывается, и в проёме появляется голова дедушки. В панике Чон резко захлопывает скетчбук, словно это какая‑то страшная тайна, и оборачивается полубоком, пряча рисунок за спиной.

- Внучок, не сильно занят? - интересуется дедушка, уже полностью заходя в комнату. Его голос звучит спокойно, по‑домашнему, и от этого Чонгуку становится ещё неуютнее: на него рушится чувство, что он делает что‑то неправильное, хотя просто рисовал.

- Д‑да... не занят... - нервно отвечает Чонгук, и кадык у него дёргается от резкого, слишком громкого слова. - Что такое?

- Поехали, надо помочь машину загрузить.

- Ты машину отремонтировал? - уже чуть спокойнее спрашивает Чонгук, подходя к деду, но всё ещё чувствуя, как внутри дрожит натянутая струна.

- Да какой там. Не поддаётся, чертовка. Ничего, вашу бабушку покорил и эта покорится, - машет рукой дед, выходя в коридор вместе с внуком. - Тэсон подвезёт.

Они выходят из дома и направляются к мужчине, который ждёт их возле машины.

- Привет, рад лично познакомиться, Чонгук‑и, - мужчина улыбается и протягивает руку, и эта улыбка отчего‑то кажется странно знакомой. Чонгук уважительно чуть наклоняется и пожимает руку в ответ. - Ну, поехали.

Они садятся в машину: Тэсон за руль, дед рядом с ним спереди, а Чонгук усаживается сзади. Честно говоря, он очень хотел бы остаться дома. Мысль о том, чтобы сидеть здесь, смотреть в окно и слушать чужие разговоры, заставляет его внутренне съёживаться. Ему хочется снова оказаться в своей комнате, закрыть дверь, включить музыку и просто быть наедине с собой. Но он очень любит дедушку и отказать ему не может. Не потому, что обязан, а потому, что знает: для деда его помощь - не просто дело, а способ почувствовать, что внук рядом. Поэтому Чонгук кивает, делает ещё один глубокий вдох и старается спрятать своё нежелание за спокойным лицом.

По пути старшие перекидываются фразами, и из их разговора Чонгук узнаёт, что у Тэсона трое детей. На вид и не скажешь, что этот молодой, улыбчивый мужчина - счастливый отец многодетной семьи. Дед и Тэсон тут же начинают бурно что‑то обсуждать, смеются, перебивают друг друга, и Чонгук не показывает ни капли заинтересованности, уставившись в окно. Стекло чуть прохладное, и он прижимается к нему лбом, отгораживаясь от всего лишнего и желает просто переждать эти минуты, пока поездка не закончится.

Они подъезжают к дому семейства Ким, и Чонгук замирает, разглядывая особняк. Дом раза в два, а то и в три больше их уютного коттеджа - внушительный, но не вычурный: светлые стены, аккуратные линии, большие окна, сквозь которые льётся ещё больше дневного света. Перед фасадом раскинулся ухоженный сад: ровно подстриженные кусты, клумбы с яркими цветами, а в центре - небольшой белый фонтан. Его тихая мелодия журчащей воды звучит почти как музыка, разбавляя летний зной. Сбоку виднеется длинный открытый бассейн, вода в нём переливается на солнце, будто усыпанная крошечными бриллиантами.

Чонгук выходит из машины и идёт позади старших по каменной тропинке, то и дело оглядываясь по сторонам. Всё здесь кажется ему слишком большим, слишком нарядным, слишком чужим. Но в воздухе пахнет летом - свежей зеленью, нагретым камнем и чем‑то сладким, цветущим и на секунду даже эта чужеродность не портит настроения.

Они заходят в гараж, и Чонгук молча помогает перетаскивать тяжёлые мешки с картошкой. «И вот куда им столько?» - мысленно удивляется он. Этой картошкой можно кормить целую деревню целый год. Но он не задаёт вопросов, только стискивает зубы, поднимает очередной мешок, а потом отряхивает ладони и массирует шею, чувствуя, как напряжённые мышцы просят передышки. В груди всё ещё ворочается раздражение, смешанное с усталостью. «Хочется домой», - думает он, и эта мысль звучит как тихая, жалкая молитва.

Но кто его будет спрашивать?

Мужчины, закончив с делами, встают рядом, обнимаются, перекинув руки друг другу за шею, и смеются над какой‑то своей, давно понятной только им шуткой. Чонгук стоит чуть в стороне, как лишний, и старается не смотреть на эту тёплую, непринуждённую близость.

Вскоре старшие решают, что срочно нужно выпить по кружечке чая. Тэсон с воодушевлением нахваливает недавно купленные в чайном магазинчике листья, как самое ценное приобретение года. Чонгук мягко, но твёрдо отказывается. Тогда ему предлагают отдохнуть на заднем дворе. Тэсон хочет добавить что‑то ещё, но дед едва заметно качает головой, останавливая его, и Чон, пожав плечами, идёт по указанному пути.

Задний двор оказывается таким же ухоженным, как и сад перед домом: идеально ровная трава, декоративные деревца в кадках, аккуратные дорожки. А в самом тихом уголке стоят белые качели под лёгким козырьком. Чонгук подходит к ним, садится и слегка отталкивается ногами. Цепи тихо поскрипывают, качели плавно покачиваются, и на мгновение всё напряжение сползает с плеч. Он прикрывает глаза, подставляя лицо лёгкому ветру, и чувствует, как лето обнимает его, обещая хоть немного покоя. Жаль только, что козырёк закрывает от прямых солнечных лучей - сейчас бы понежиться в тёплом свете, дать ему прогреть каждую уставшую мышцу.

Из этого тихого полудрёма его вырывает заливистый смех. Чонгук вздрагивает, резко распахивает глаза и напряжённо смотрит в сторону деревянной пристройки. Дверь в неё приоткрыта, оттуда доносятся шум, грохот, как что‑то тяжёлое упало, а следом - новая волна смеха.

Он замирает, прислушиваясь, и внутри всё сжимается. «Пожалуйста, пусть это будет кто угодно, только не он», - молится он про себя, цепляясь за хрупкую надежду. Но надежда рассыпается в тот самый миг, когда из пристройки кубарем выкатываются два парня и падают на траву, сцепившись и хохоча.

Чонгук приподнимает бровь, наблюдая за этой суетой. Сначала ему кажется, что они борются, но на деле это просто возня, весёлая и бестолковая: они катаются по траве, толкаются и смеются.

- Тэ, придурок! - кричит один из них, отталкивает от себя парня и разваливается на траве звёздочкой, тяжело дыша и всё ещё посмеиваясь.

По телу Чонгука пробегает неприятный ток, а затем всё тело напрягается, как перед ударом. «Ну нет... ну пожалуйста. Это же не он, верно? Скажите, что не он», - в панике думает он, будто от этого что‑то может измениться.

- Да я правда не хотел! - смеётся Тэхен, приподнимаясь на локтях и поворачивая голову к парню. И тут краем глаза он замечает тёмный силуэт на белых качелях.

«Ну ещё бы. Я прямо‑таки любимец судьбы. Так издеваться надо мной», - горько усмехается про себя Чонгук.

- Ого, какие люди! - с привычной издёвкой усмехается Тэхен, встаёт, отряхивает одежду и тянет руку к брату.

- Кто там? - второй парень хватается за протянутую руку, поднимается и встаёт рядом, проследив за его взглядом. - Чё за чел? Знаешь его?

- Внук госпожи Чон, - отвечает Тэхен и с нарочитой радостью направляется к гостю. Он сейчас нашёл самое интересное развлечение дня.

«Не иди сюда. Не иди, пожалуйста», - мысленно умоляет Чонгук, но Тэхен, конечно, не слышит.

- Какими судьбами? Всё‑таки подумал над моим предложением? - с насмешливой улыбочкой интересуется он и плюхается рядом на качели.

Внутри у Чонгука всё закипает. Раздражение подкатывает к горлу горячей волной, и он едва сдерживается, чтобы не сорваться. Он отодвигается ближе к краю, стараясь увеличить между ними хоть немного пространства, и холодно бросает:

- Иди к чёрту.

- Да я и сам чёрт, и ты сам ко мне пришёл, - усмехается Тэхен, привычно источая этот невыносимый свет. - Тебя дед притащил?

Чонгук даже не собирается отвечать. Пусть думает что хочет. А Тэхен в это время удивляется про себя, как у таких прекрасных и светлых людей могло появиться такое угрюмое пятно в семействе. «Наверное, его подбросили к Чонам. Точно подбросили», - шутливо решает он, но в этой шутке есть доля искреннего недоумения.

К ним подходит второй парень и протягивает руку.

- Я Сокджин, можно просто Джин, - говорит он с открытой, дружелюбной улыбкой.

Чонгук не дурак, понимает: это и есть сыновья Тэсона.

- Он у нас недотрога, - смеётся Тэхен и хлопает брата по ладони, а потом небрежно опускает руку на спинку качелей, слегка задевая плечо Чонгука. Касание лёгкое, случайное, но для Чона оно ощущается как искра, от которой хочется отшатнуться.

- Сам ты недотрога, - почти по‑детски огрызается Чонгук и резко вскакивает с качелей, будто сидение вдруг стало обжигающе горячим. Ему нужно уйти, нужно хоть на минуту избавиться от этого ощущения, что его загнали в угол.

- Странный он какой‑то... - тихо говорит Джин, когда Чонгук скрывается в доме, и в его голосе нет злости - только лёгкое замешательство.

- Забей. Пошли порядок наводить, а то Намджун с нас шкуру спустит, - Тэхен хлопает брата по плечу, закидывает руку ему на шею, и они снова направляются к пристройке.

Чон теперь полностью понимает: никакой это не летний отдых, а настоящая адская пытка. То, что раньше виделось как беззаботные дни под солнцем, теперь оборачивается бесконечной чередой неловких встреч, чужих голосов и попыток втиснуться в рамки «будь приветливее, ты же не один на свете». И каждый такой момент царапает по самому живому, как если бы кто-то нарочно проводил по оголённым нервам наждачной бумагой.

Чонгук буквально дышит огнём: внутри всё клокочет, под кожей бурлит раскалённая лава, а каждое движение даётся с трудом - так сильно его трясёт от сдерживаемого напряжения. Он резко разворачивается и шагает на кухню, откуда доносится низкий, спокойный гул мужских голосов. Дед сразу замечает внука: один короткий взгляд и в его глазах вспыхивает понимание. У Чонов и правда есть эта тихая, почти звериная способность - чувствовать своих. Дед тут же начинает торопить друга:

- Тэсон, давай-ка закругляться. Надо домой ехать, а то женушка небось заскучала.

Тэсон лишь коротко кивает, не задавая лишних вопросов. Они быстро собирают оставшиеся вещи, дед бросает пару фраз, чтобы всё выглядело буднично, но в каждом его слове сквозит спешка. Чонгук стоит у двери, как натянутая струна: ему хочется не просто уйти - вылететь отсюда, разорвать эту тягучую, неловкую атмосферу, которая давит на плечи.

Они садятся в машину. Чонгук сидит, сжавшись, и смотрит в окно, он надеется сквозь стекло провалиться куда‑нибудь в другое место. Тэсон везёт их, не нарушая тишины: он решает расспросить друга потом, когда буря уляжется. Машина едва успевает притормозить у дома, как Чонгук пулей вылетает наружу, на ходу бормочет что‑то вроде «спасибо, до свидания» и юркает в дом, будто за ним гонятся. Дед задерживается в машине, ещё пару минут переговаривается с Тэсоном, договаривается насчёт мешков - они вместе вытаскивают их и оставляют у забора.

А в доме его уже ждёт бабушка. Она как заранее знала, где он появится, и теперь спокойно, без суеты, перехватывает внука в коридоре и мягко, но уверенно ведёт на кухню. Там она ставит перед ним чашку ромашкового чая - по своему особому рецепту, с щепоткой чего‑то ещё, что она никогда не раскрывает.

Чонгук пытается натянуть на лицо спокойную улыбку, но это бесполезно: бабушка видит всё. Она не лезет с расспросами, не теребит душу вопросами, а просто садится рядом, чуть наклонив голову, и смотрит на него с этой своей тихой, всепонимающей улыбкой. И от этого простого присутствия напряжение начинает понемногу оседать, как пыль после бури.

Он делает первый глоток и чувствует, как тепло медленно стекает вниз, разгоняя холод, который успел сковать грудь. Чай пахнет домом, травами и чем‑то бесконечно родным. Чонгук опускает взгляд, пряча глаза, но не потому, что злится на бабушку, - ему стыдно за свою вспышку.

В глубине души он и сам знает: бабушка - единственная из всей семьи, кто по-настоящему его понимает. Не пытается переделать, не упрекает, не обижается на его резкие слова и самое главное не давит на чувства, как это делает ее дочка. Она просто видит его всего, со всеми углами и колючками, и всё равно любит. И именно от этого понимания ему становится и легче, и тяжелее одновременно.

Вскоре появляется дед. Он заходит, вытирает руки о полотенце, садится напротив, вздыхает и вдруг прямо спрашивает:

- Гук‑и, что случилось, внучок?

Бабушка тут же тяжело вздыхает, заранее зная, что этот вопрос сейчас совсем некстати.

- Дорогой, хочу варенье. Можешь, пожалуйста, принести с погреба? - тихо, но твёрдо говорит она.

Дед на секунду замирает, будто пытается сообразить, зачем вдруг понадобилось варенье, когда в холодильнике полно банок.

- Женушка, в холоди...

- Хочу с подвала, - повторяет бабушка тем самым тоном, который не терпит возражений. И старик сдаётся, пожимает плечами и выходит, пробормотав себе под нос что‑то про «женские капризы», но без обиды - с привычной, тёплой покорностью.

Бабушка снова улыбается и Чонгук невольно улыбается в ответ, хоть и пытается спрятать улыбку за чашкой.

Она нежно гладит его по плечу - одним лёгким, едва ощутимым движением, будто проверяет, здесь ли он, не улетел ли куда‑то далеко в своих обидах. И от этой простой ласки внутри у Чонгука всё начинает расцветать, расправляться, как цветок, который наконец‑то увидел солнце. Даже чай становится в тысячу раз вкуснее, в нём растворяется вся его злость. Бабушка и вправду единственная кто хорошо его понимает.

В такие моменты он сам начинает удивляться: отчего он так резко реагирует, почему любое вторжение в его личное пространство отзывается в груди такой острой болью и раздражением? Он опускает голову, погружаясь в свои мысли, и бабушка молча наблюдает за ним, улыбаясь про себя. Она знает: сейчас внучок раскладывает всё по полочкам, даёт своим чувствам имена, и когда он закончит, ему станет легче.

И правда, буря внутри постепенно стихает. Чонгук думает о том, что говорила мама, когда он в очередной раз жаловался на людей: «Ты не обязан пускать всех в сердце, но попробуй не закрывать дверь на все замки. Пусть они заходят по одному, осторожно. Тебе не нужно становиться другим, просто позволь им быть рядом». Тогда он отмахнулся, посчитав это очередным советом «стать проще», но сейчас эти слова звучат иначе.

Может, женская часть семьи и права. Может, ему и правда стоит немного смягчиться, чуть шире приоткрыть эту дверь и подпустить к себе новых людей. но лишь на шаг, не дальше. Он не хочет делать их частью своей жизни, не хочет зависеть от чужих улыбок и шуток. Но, возможно, можно позволить кому‑то просто постоять рядом, не пытаясь сразу залезть под кожу. Возможно, можно научиться терпеть эту лёгкую неловкость, пока она не станет чем‑то привычным.

С этими мыслями он допивает чай, аккуратно моет кружку, ставит её на сушилку и тихо уходит в свою комнату, оставляя за спиной кухню, тёплый свет и бабушку, которая всё понимает без слов.

Чуть позже дед возвращается из погреба, держа в руках две банки.

- Женушка, а тебе какое варенье‑то надо было? Вишенку или клубничку? - спрашивает он, слегка запыхавшись.

- Какой же ты у меня недалёкий, муженёк, - снова улыбается бабуля, и в этой улыбке столько любви, что даже дед только смеётся и качает головой, он и не ждал другого ответа.

☂︎☂︎☂︎

К вечеру пошел дождь - тяжёлый, густой, небо решило разом смыть с города всю накопившуюся за день пыль. Чонгук сидит на широком подоконнике в своей комнате, подтянув колени к груди и уткнувшись в книгу, которую привёз из города. Он так глубоко погружается в строчки, что почти перестаёт слышать шум грома. Лишь изредка вздрагивает, когда раскат гремит совсем близко, и тогда взгляд невольно скользит по стеклу, по дорожкам воды, что стекают вниз, сливаясь и снова разбегаясь. Они пытаются таким образом рассказать какую‑то свою, отдельную историю.

Чон так ярко представляет картины из рассказа, будто сам шагает по тем улицам, вдыхает тот воздух, чувствует на коже тот же ветер. Буквы складываются в живые сцены: вот герой замирает у тёмного переулка, вот оборачивается, будто чувствует чей‑то взгляд, вот делает шаг вперёд, и мир вокруг него становится чуть опаснее, но оттого только притягательнее. Чонгук перечитывает отдельные абзацы по два, по три раза, чтобы не упустить ни одной детали, чтобы удержать эту картинку перед глазами как можно дольше. В эти минуты весь остальной мир перестаёт существовать. Остаются только он и эта история, которая сейчас ему нужнее всего.

Дедушка с бабушкой весь день его не трогают, лишь иногда тихо заглядывает бабушка: ставит на тумбочку кружку горячего какао с зефирками сверху, его любимый напиток из детства, и тарелочку домашнего печенья. Чонгук давно уже вырос, вкусы поменялись, но он ни за что не скажет об этом. Сам факт, что она помнит, что старается порадовать его именно так, греет изнутри, как маленькое, аккуратное пламя, которое не обжигает, а просто не даёт замёрзнуть.

За этот тихий день он не раз возвращается к своим мыслям, раскладывает их по полочкам, как учила бабушка: не торопиться, не рубить с плеча, дать чувствам время улечься. А потом раздаётся звонок от мамы. Они болтают добрый час: она рассказывает про мелочи, про то, как у соседей наконец‑то доделали крыльцо, про тётушку, которая опять затеяла новый рецепт пирога, про отца, которого на днях повысили. Чонгук спокойно отвечает на каждый вопрос, что‑то сам рассказывает про дедушку с бабушкой, просит передать отцу поздравления, а потом они ещё немного болтают «ни о чём» - о том самом, что и держит семью вместе. После разговора в груди остаётся приятное тепло, будто кто‑то накинул на плечи мягкий плед.

Но стоит ему снова вернуться к книге, как взгляд сам собой скользит к окну. Там, на улице, уже собирается знакомая компания: парни и две девушки. Они прыгают по лужам, вцепившись друг в друга, хохочут, толкаются, а когда грязная вода брызгает на ноги, девушки громко смеются и бьют парней по плечам, будто это какая‑то весёлая игра, правила которой знает только их маленький отряд.

Чонгук хмыкает, чуть наклонив голову, и смотрит на них так, будто пытается разгадать какую‑то странную загадку. «И чего весёлого гулять под дождём, а потом слечь с температурой, лежать дома и не иметь возможности даже встать с кровати?» - мысленно проворчал он. Ему искренне непонятно, как можно радоваться такой погоде: одежда насквозь мокрая, волосы липнут к лицу, холодный ветер забирается под куртку, а они ничего этого не замечают. Для Чонгука в этом нет ни капли романтики - только риск заболеть и потом жалеть о своей беспечности.

Он снова утыкается в книгу, надеясь вернуть то самое чувство погружения, когда буквы становятся целым миром. Но на этот раз магия не срабатывает. Он уже в третий раз перечитывает одно и то же предложение, а смысл ускользает, специально прячется от него. Внутри поднимается раздражение - тихое, но настойчивое, как мелкий дождь, который не льёт стеной, а просто не даёт забыть о себе.

- Да чтоб тебя... - тихо ругается Чонгук себе под нос, с силой захлопывает книгу и снова поворачивается к окну.

Парни продолжают толкаться, что‑то выкрикивают, скорее всего, подшучивая друг над другом. Девушки прикрывают ротики ладошками, пряча смех, а потом одна из них вдруг вырывается из общей суеты, в припрыжку добегает до уже хорошо знакомой фигуры и обнимает его сбоку, положив макушку ему на плечо.

Парень - тот самый, кого Чонгук старается не замечать, - даже не вздрагивает от этого внезапного объятия. Он продолжает о чём‑то активно спорить с другом, словно ничего не произошло, будто чья‑то близость для него такая же обыденная вещь, как дождь за окном. И в этом спокойствии, в этой непринуждённости есть что‑то, что цепляет взгляд.

Волосы у него, конечно, мокрые и от влаги сильнее закрутились в лёгкие кудри, но даже сейчас, под серым небом, он излучает свет и тепло - так, что кажется, что вокруг него воздух становится чуть теплее. Другой парень стягивает с себя кожанку и накидывает её на девушку, которая приклеилась к Тэхену, стараясь хоть немного укрыть её от дождя.

А потом он снова ловит взглядом квадратную улыбку - и вдруг понимает, что ни на кого больше и не смотрит. Остальные для него растворяются в сером дожде, становятся просто силуэтами, не заслуживающими внимания. Всё его раздражение, всё недоумение, все попытки держаться отстранённо вдруг схлопываются в одну короткую, упрямую мысль: он смотрит только на него.

- Придурки... - фыркает Чонгук, слезая с подоконника, и сам удивляется, как резко прозвучало это слово в тишине комнаты.

Он пытается отвлечься: включает какой‑то сериал, надеясь, что мелькание кадров и чужие голоса вытеснят из головы эти картинки с улицы. Но не помогает. Как ни старается он сосредоточиться на экране, мысли снова и снова возвращаются к той компании, к смеху, к мокрым волосам, к этой странной, беспечной радости.

Чонгук тяжело вздыхает, проводит ладонью по лицу и снова пытается вернуться к чтению. Но строчки пляшут перед глазами, смысл ускользает, мысли путаются, накладываясь друг на друга, как капли дождя на стекле. Он снова ругается, тихо, но с чувством, и опять поворачивается к окну, сам не зная, чего ждёт от этого взгляда - то ли чтобы компания наконец разошлась, то ли чтобы эта упрямая картинка наконец перестала его цеплять.

Очередной раскат грома прокатывается по небу, тяжёлый и гулкий, сама стихия подчёркивает какой‑то важный, невидимый рубеж. И в этот миг Чонгук вдруг замирает, чувствуя, как по спине пробегает не то холодок, не то странное, острое озарение. С этим громом к нему приходит странная, почти абсурдная мысль, которая тем не менее ложится в сознании с пугающей чёткостью: у апокалипсиса пять всадников - и один из них носит имя Ким Тэхен.