Seize the moment!

Чонгук ученик старшей школы, и сегодня - последний урок перед летними каникулами. Он идёт по тротуару, поправляет лямку рюкзака, который висит на одном плече, и скучно пинает баночку из‑под газировки, наблюдая как та катится вперёд, звякая на выбоинах. Мимо проносится компания школьных ребят. Один парень запрыгивает на спину друга, тот пошатнулся, но тут же подхватывает приятеля под колени, и оба хохочут громко, заливисто.

- Эй, Джэ, завалимся к тебе с ночёвкой? После такого тяжелого дня, я требую ночь игр! - голос его звенит от предвкушения, а сам улыбается во все зубы и обхватывает друга за шею.

- Матушка меня прибьёт, если опять будет такой же беспорядок, как в прошлые выходные, - усмехается блондин, чуть подкидывая приятеля, чтобы удобнее схватить.

- Я прослежу, чтобы этот, сукин сын, даже крошки не оставил, - улыбается третий, идя рядом.

Чонгук только хмыкает. У них там свои планы, свои радости. А ему куда ближе тишина. Он никогда не тянулся к шумным компаниям: чужие шутки, чужой смех, беспорядок в его аккуратной комнате. Всё это кажется лишней суетой. В школе он держится особняком, дома тоже. И его это вполне устраивает.

Взрослые вечно твердят: юность - время веселья и ошибок. Чонгук этого не понимает. Зачем тратить часы на болтовню, если можно прочесть любимую книгу, набросать к ней рисунок или послушать новые треки любимого исполнителя? Он достаёт телефон из кармана, прибавляет громкость и отрезает себя от уличного гама.

Он приходит домой уставшим: весь вечер перед экзаменом сидел над учебниками, не тратя время на пустяки. Теперь наконец можно выдохнуть. Стягивает рюкзак с плеча и кивает маме, которая встречает его в прихожей.

- Ты молодец, сынок, - она ласково проводит рукой по его волосам, сияя от гордости из‑за хороших оценок. - Покушаешь?

- Не, я в столовой поел, - коротко отвечает Чонгук и сразу идёт к себе.

Ему спокойно в своей комнате, в уединении с самим собой. А мама тихонько вздыхает, провожая его тоскливым взглядом. Она вытирает мокрые от мойки посуды руки клетчатым полотенцем и в этом будничном движении столько тихой тревоги, будто сама ткань впитывает её переживания. Потом возвращается на кухню, но взгляд её то и дело скользит к коридору, словно она надеется увидеть там не одинокую спину сына, а целую стайку его друзей, шумных и неловких.

Чонгук швыряет рюкзак к стене. Тот глухо ударяется о плинтус, и этот звук почему‑то делает тишину в квартире ещё ощутимее. Он начинает расстёгивать школьную белую рубашку, а после плюхается спиной на идеально заправленную кровать. Прикрывает глаза, утыкаясь кончиком носа в изгиб руки. Он ни разу не думает, что дело в нём. Не считает себя каким‑то неправильным - просто мир устроен так, что ему хватает самого себя. Но почему‑то на сердце всегда становится тяжелее, когда он встречается глазами с материнскими. Стоит им пересечься где‑то в доме, и мама тут же, невзначай, скользнёт вопросом про друзей, так осторожно, будто боится спугнуть, но не может удержаться. А Чонгук уже знает эту интонацию, угадывает её за любым «как день прошёл?» или «что нового в школе?». И каждый раз он ловко уворачивается от вопроса, прячась за делами, которые у него всегда есть. У него столько планов, что на пустую болтовню просто не остаётся времени и это звучит как самое честное оправдание.

Сосед по парте однажды как‑то попытался с ним заговорить и заобщаться, но Чон сразу же прервал его, заткнув уши наушниками. Парнишка ещё какое‑то время теребил его расспросами и пытался завести беседу, но после сдался и нашёл компанию среди других, оставив Чонгука в покое. Одноклассники давно привыкли к молчаливому парню и теперь даже предупреждают новеньких: «Не лезь к нему. Бесполезно. Хоть штаны перед ним стяни, он либо не заметит, либо сделает вид, что не заметил».

Он переодевается в домашнюю одежду - простые серые шорты до колен и просторную белую футболку. Выходит из комнаты, прикрыв за собой дверь, и идёт к кухне. По дороге бросает незаинтересованный взгляд на экран телевизора, где крутят новые серии дорамы. Кажется, о ней на днях шептались девчонки в классе, но ему как-то всё равно.

Подходя к кухне, он слышит мамин голос. Она разговаривает по телефону. Он наливает себе воду из кувшина, стараясь не задерживаться у стола, ведь если простоит чуть дольше, то этот разговор неизбежно свернёт в привычное русло.

- Давай я позже перезвоню, - мама быстро завершает разговор и кладёт телефон на стол, тут же обращая всё своё внимание на сына. В её взгляде столько надежды, что Чонгук невольно внутренне съёживается. Ему хочется просто постоять в тишине, а не снова объяснять, почему ему не нужны эти знакомства.

- Чонгук‑и, - она произносит это так мягко, будто само имя уже должно растопить его сопротивление. И он уже закатывает глаза, заранее зная, о чём пойдёт речь. - К соседке внучок приезжает на лето. Такой славный мальчик, в университете учится. Может, познакомишься? Он тебе столько историй про студенческую жизнь расскажет...

- Не начинай, мам. Зачем мне с ним знакомиться? У меня на это лето другие планы. Хочу список вузов составить, начать готовиться к вступительным, прорешать варианты.

- Воробушек, ты у меня и так умный, это можно отложить. Ты так вообще одиночкой на всю жизнь останешься! Я же волнуюсь... Совсем матушку не любишь.

Это всегда был её контрольный удар - лёгкая обида, почти незаметная, но от неё у Чонгука внутри всё сжимается. Он не хочет её ранить, просто не понимает, почему его спокойствие воспринимается как что‑то неправильное.

- Да люблю я тебя, мам, - он ставит стакан на столешницу, подходит к матери со спины и обнимает её за плечи, стараясь вложить в это объятие всё то, что сложно выразить словами.

- Ну‑ну, так я тебе и поверила, - отвечает она обиженным голосом, но тут же кладёт свои ухоженные, нежные руки поверх его ладоней. Не может устоять перед этим жестом.

- Как моя любовь к тебе связана с моим нежеланием обзаводиться друзьями? - Чон давит улыбку, слегка покачиваясь из стороны в сторону. Ей‑богу, что с ними со всеми не так? Почему его право на тишину кто‑то считает чем‑то, что нужно исправлять?

- Посмотрим, как ты заговоришь позже, - в её голосе вдруг мелькают хитрые нотки, и Чонгук тут же улавливает эту перемену. Что‑то она задумала - в этом он уверен. Мама высвобождается из его объятий, на секунду задерживая взгляд на сыне, словно пытаясь запомнить каждую чёрточку его лица, и уходит в гостиную.

Чон пожимает плечами и вздыхает, чувствуя, как внутри снова поднимается это знакомое желание - просто уйти к себе, закрыть дверь и спрятаться за страницами книги или за набросками, где всё понятно и не требует объяснений. Он уходит обратно в свою комнату, тихо прикрывая за собой дверь. этим звуком он ставит точку в разговоре, который даже не успел начаться.

☘︎☘︎☘︎

Вся семья Чон сидит за завтраком. Отец, как обычно, уткнулся в планшет. Лицо сосредоточенное, брови чуть сведены, как если бы он разбирал не новости, а чертежи чьей‑то судьбы. Матушка порхает по кухне: разливает кипяток по кружкам, ставит их на стол, потом снова метнётся к плите, яичница шкворчит, масло пузырится, и этот привычный звук должен был бы успокаивать, но сегодня в нём слышится какая‑то лихорадочная бодрость.

Чонгук выходит к ним, всё ещё наполовину во сне. Да, он успел сходить в ванную, умыться, почистить зубы, сделал всё по списку, чтобы выглядеть «нормально», но волосы будто сговорились с гравитацией: сколько ни водил по ним ладонью, пряди всё равно топорщатся, образуя это нелепое «гнездо». В итоге он махнул рукой. Гнездо так гнездо.

Он зевает, не сдерживаясь, запускает руку под футболку, потирая живот, и вытирает выступившие от зевка слёзы с уголков глаз. Взгляд у него мутный, расфокусированный. Отец встречает его лёгким кивком. А матушка... матушка сияет. Улыбка у неё такая яркая, что могла бы осветить весь район, но Чонгук этого не замечает. Он слишком занят тем, чтобы удержать равновесие между сном и реальностью.

- Выспался? - отец откладывает планшет, тянется за кружкой кофе, смотрит внимательно.

Чонгук только мычит в ответ что‑то среднее между «да» и «не говорите со мной до третьей чашки кофе». Он вытягивает руки на стол, а потом просто утыкается в них лицом, закрывая глаза. Пусть мир подождёт ещё минуту.

Врет.

Он совершенно не выспался. Всю ночь сначала корпел над учебниками, а потом, когда мозг уже отказывался воспринимать формулы, сорвался на новые серии сериала и вот теперь расплачивался этой тяжёлой, ватной усталостью. Но режим есть режим: если не встать сейчас, потом бессонница будет грызть его до рассвета.

- Бабушка звонила недавно... - начинает отец, размеренно, как человек, который привык доносить важные новости без лишних эмоций.

Но не успевает он договорить, как матушка, будто пружина, подлетает к столу с тарелкой в руках и тут же взрывает тишину:

- Ты едешь к ним на каникулы! - радостно выпаливает она и ставит завтрак перед сыном. В её глазах столько предвкушения после телефонного разговора. Что ж бабушка ей такого сказала?

Только Чонгук этого восторга не разделяет. Он резко поднимает голову, будто из тёплой воды вынырнул, и застывает, неверяще глядя на сияющее лицо матушки. Секунда тянется, как резина. Потом он переводит взгляд на отца и в этом взгляде читается: «Скажи, что это шутка». Отец разочарованно вздыхает, снимает очки и мнёт пальцами переносицу так, словно день уже пошёл не по плану. Видимо, эту новость он хотел сообщить сам, спокойно и по‑взрослому, без фейерверков. Матушка тут же подлетает к нему сбоку, прижимается плечом и шепчет весело, но с виноватой ноткой:

- Прости, не сдержалась...

- Нет, - выдыхает Чонгук. Слово выходит резким, как хлопок двери.

- Да, - тут же пресекает отец, строго глядя на сына. В его голосе нет злости, но есть та самая окончательность, после которой спорить бесполезно.

- Ну нет же... пожалуйста... - голос юноши становится тише, скрывая тот жалобный писк который выдаёт, насколько ему не хочется туда ехать.

- Это не обсуждается, Чон Чонгук. Бабушка с дедушкой соскучились, хотят тебя видеть. - Отец даже не даёт ему вставить слово, обрубая все обходные пути.

- Они могут приехать сюда, - тут же цепляется за соломинку Чон, упрямо отказываясь принимать эту реальность.

- Не могут. Я всё сказал.

Чонгук сжимает кулаки под столом, так, что ногти впиваются в ладони. Он городской мальчик до кончиков пальцев: знает, где в районе лучший кофе, какой маршрут до библиотеки самый быстрый, как не попасть под дождь, свернув в нужный переулок. А деревня для него - это чужой мир, где трава выше колен, комары злые, а тишина такая громкая, что звенит в ушах. Он не умеет ходить по грядкам, не знает, как отличить сорняк от полезной травы, и мысль о том, что придётся помогать по огороду, заставляет его внутренне съёживаться. Это лето он расписал по часам.

Матушка будто чувствует, как в нём всё сопротивляется, и тут же пытается смягчить удар:

- Там так хорошо, сынок! Воздух чистый, речка рядом... Ты хоть отдохнёшь от этих учебников. Может, с кем‑нибудь подружишься...

Вот это «подружишься» бьёт больнее всего. Чонгук опускает взгляд в тарелку, где яичница остывает, теряя аппетитный блеск. Он не хочет никого там встречать, не хочет неловких разговоров у калитки и попыток влиться в чужую жизнь. Ему хватает его тихой, распланированной рутины. Он открывает рот, чтобы снова возразить, но видит строгий взгляд отца и понимает: спорить бесполезно. Внутри всё сжимается от досады и бессилия. Он косится на дверь своей комнаты, которая сейчас кажется самым надёжным убежищем на свете, и едва сдерживает желание просто встать и уйти туда, закрыть дверь и сделать вид, что этой новости не было.

- Я... я просто не понимаю, зачем, - бормочет он, уже тише, почти себе под нос.

Отец чуть смягчает тон, но не отступает:

- Всего лишь три месяца, ты быстро привыкнешь. Нам еще потом придется тебя вытаскивать оттуда.

Чонгук кивает, потому что знает: это конец спора. Но внутри у него всё кричит от несправедливости. Он смотрит на матушку, которая теперь старается улыбаться не так ярко, боится спугнуть его окончательно, и вдруг замечает, как у неё чуть дрожат руки, когда она поправляет салфетку. Она так сильно хочет, чтобы он был счастлив, что готова даже играть по-грязному, лишь бы он не оставался в этой своей одинокой тишине. И от этого ему становится ещё тяжелее.

Он берёт вилку, но не ест. Просто водит ею по тарелке, разламывая желток, который растекается, как маленькая жёлтая катастрофа. А где‑то в груди шевелится чувство, похожее на предательство, хотя никто его не предавал. Просто хотел провести лето по‑своему. Просто хотел остаться в своём городе, в своей комнате, среди своих планов. Но сейчас всё это будто отодвинули в сторону, освобождая место для чего‑то большого и неизбежного, к чему он совсем не готов. Матушку еще можно как-то заговорить, а вот с отцом спорить действительно бесполезно.

☘︎☘︎☘︎

Несмотря на то, что впереди три месяца разлуки, мамины объятия были короткими. И в этой поспешности чувствовалось странное: не равнодушие, она сама подгоняла его в путь. Вещи уже собраны, Чонгук собран, а вот мысли всё ещё в беспорядке.

Отец уже завёл машину и ждёт сына. Чонгук выходит, садится на пассажирское сиденье, сразу пристёгивается, а потом демонстративно, с обидой, отворачивается к окну. Стекло тёплое от солнца, и он прижимается к нему лбом, отгораживаясь от всего, что ему не нравится. Отец на это лишь мягко улыбается уголком губ.

Ничего, подуется, да успокоится.

Дорога тянется, и обида понемногу оседает, как пыль после проезда машины. Чонгук всё ещё не хочет быть здесь, всё ещё мысленно перебирает свои городские планы, но время от времени ловит себя на том, что уже не так напряжённо сжимает кулаки. Пару раз он даже коротко отвечает на отцовские реплики. Не из желания поболтать, а просто потому, что молчать становится уже неестественно. Отец не давит, не пытается вытянуть из него долгие разговоры, и от этого напряжение тает чуть быстрее.

К обеду они наконец подъезжают к посёлку. Тот встречает их пышными полями, которые тянутся до самого горизонта, домами с аккуратными палисадниками и таким свежим воздухом, что он будто звенит. Чонгук приоткрывает окно, подставляет лицо тёплым лучам солнца и на мгновение замирает, позволяя попутному ветру гладить кожу. Он не хочет этого признавать, но красота этих мест цепляет. Посёлок оказывается достаточно большим: тут даже есть асфальтированная дорога - правда, местами побитая, с трещинами, в которых пробивается трава, и видно, что её давно не ремонтировали. Машина петляет между домами, пока наконец не останавливается у знакомого коттеджа.

Дедушка как раз был в гараже. Услышав урчание мотора, он выходит, щурится от солнца и расплывается в широкой улыбке. Подойдя к невысокому заборчику, распахивает калитку и шагает навстречу. Отец и дедушка сразу жмут друг другу руки, а потом дед тянется и к Чонгуку, здороваясь с ним как со взрослым.

- Ну что, зятек, привёз мне помощника? - по-доброму смеётся дедуля, похлопывая внука по плечу.

Чонгук только хмыкает, пряча неловкость за сдержанной гримасой. В голове тут же вспыхивает: «Вот и началось моё наказание». Отец для него всегда почти как Господь - строгий, но справедливый, а сейчас кажется тем самым Дьяволом, который отправляет родную кровиночку на растерзание.

Вот кого действительно не любят в семье, оставляя тут.

Вещи относят в дом, а мужчины снова выходят на улицу и направляются к гаражу. Отец ещё какое-то время говорит с тестем - о сломанной машине, о том, почему дед не смог сам заехать за внуком. Они обсуждают это почти час, спокойно, обстоятельно, будто в этих деталях и есть вся суть их мужской близости. Потом отец прощается, напоследок строго напоминая сыну быть послушным и помогать старшим. Чонгук кивает, не споря: спорить бесполезно, да и не хочется устраивать сцен. Дед кормит, поит, расспрашивает про школьные успехи. Чонгук, сам не зная почему, вдруг рассказывает про школу искусств - про то, что хочет туда поступить, что рисование ему нравится, что в этом есть какое-то тихое удовольствие, которое сложно объяснить. Дед кивает, слушает внимательно, без насмешки, а потом машет рукой: дела, мол, мужики ждут. И Чонгук остаётся один, в тяжёлых раздумьях о том, чем себя занять.

Не проходит и получаса, как в коридоре слышатся голоса и лёгкое копошение. Чонгук выходит из кухни, где допивает домашний компот, и замирает в дверном проёме. На пороге стоит бабушка в нежно-жёлтой накидке и плетёной шляпке, которая укрывает её от жаркого солнца. Она буквально светится, и Чонгук вдруг понимает, откуда у мамы эта особая улыбка: она точно пошла в бабушку.

Он упирается плечом в косяк, скрещивает руки на груди, пряча за этой позой своё смущение, и чуть хмурит брови, когда из-за бабушкиной спины юркает незнакомый парень примерно его возраста. Тот ярко улыбается, глядя на бабушку, и в этом взгляде столько тепла, что Чонгук невольно напрягается. Парень весь какой-то «лучезарный»: темная копна слегка кудрявых волос, загорелая кожа на шее, на кистях - красные верёвочные браслеты, синяя футболка. В руках он держит два тяжёлых пакета с продуктами.

- Ох, спасибо, дорогой, - благодарит бабушка, и Чонгук чуть не давится от того, с какой искренней радостью она смотрит на этого парня.

- Вечером пирожки будут. Забежишь? - спрашивает она, как самое естественное приглашение на свете.

- Конечно! Ваши пирожки - лучшие на весь посёлок! - смеётся юноша бархатистым, глубоким голосом и даже не замечает Чонгука.

Тот скользит по нему взглядом ещё раз, подмечая каждую деталь: грязь на щеке, ещё одно пятнышко на футболке, ещё одно - на колене... И тихо фыркает про себя: «Деревенский стиль во всей красе».

- О! Прости, не заметил. Тэхен, - парень наконец поворачивается к Чонгуку, перехватывает пакеты и протягивает руку, но тот лишь хмыкает, молча выхватывает пакеты и скрывается за поворотом на кухню.

- Ты уж не обижайся, Тош. Это Чонгук-и, внучок мой. Я тебе как-то рассказывала о нём. Совсем мальчишка людей сторонится. Спасибо тебе за помощь, маме передавай привет, - бабушка нежно обнимает Тэхена и провожает его до калитки.

На кухне Чонгук молча раскладывает продукты, выкладывая их на стол с аккуратной точностью. Он делает это не из упрямства, а потому что так проще: когда руки заняты делом, не нужно подбирать слова. Бабушка вскоре появляется на кухне уже без шляпки, подходит к нему, и Чонгук тут же обнимает её - крепко, по-настоящему, без показной сдержанности. Деревню он не любит, но бабушку с дедушкой любит искренне, до глубины души.

Она тут же начинает сыпать вопросами, перескакивая с темы на тему, а потом и вовсе пускается в длинные, весёлые истории про деда - такие, что невозможно не улыбнуться, даже если очень стараешься оставаться серьёзным. Чонгук охотно отвечает, помогает, раскладывает банки и пакеты, и в этих простых движениях есть что-то успокаивающее. Пусть весь мир вокруг кажется ему слишком громким, слишком ярким и чересчур дружелюбным - здесь, рядом с бабушкой, он может просто быть собой. И пусть он по-прежнему чувствует неловкость перед чужими людьми вроде Тэхена, пусть ему по-прежнему хочется тишины - сейчас он здесь, с семьёй, и этого достаточно, чтобы на время отложить обиду и просто помочь тому, кого искренне любит.

☘︎☘︎☘︎

Небо окрашивается в персиковые оттенки, воздух к вечеру становится слегка прохладным, но всё ещё приятным. Чонгук плюхается на мягкий диван, откидывает голову на спинку и закрывает глаза. Он так устал, что даже дышать кажется слишком большой работой. Мышцы ныли от непривычных движений, а в висках тихо стучала усталость. Он просто не привык к такой суете и физической нагрузке. Занятия спортом отнимают силы иначе, чем работа в поселке.

Сначала дедушка запряг помогать ему в гараже: они битый час возились с машиной, и каждый раз, когда Чонгук робко спрашивал, почему бы не вызвать мастера из города, в ответ получал лёгкий подзатыльник и строгое: «Это моё детище. Я сам её собрал, сам и починю. Никому не позволю копаться». Чонгук только вздыхал, вытирая со лба капли пота и думая про себя: «Поди разбери этих деревенских».

Потом пришлось помогать бабушке на кухне - лепить и жарить пирожки, следить за тестом, которое то и дело норовило убежать, и слушать её бесконечные советы, поданные с такой искренней заботой, что злиться не получалось.

Сейчас он наконец-то может выдохнуть. Устало разминая затёкшую шею, Чонгук дёргает мокрую от пота футболку, пытаясь создать хоть какой-то ветерок, чтобы остудить разгорячённую кожу. Старшие ненадолго позабыли о нём, и он может побыть в тишине, наедине со своими мыслями.

Но, конечно, не тут‑то было.

- А вот и я! - уже знакомый глубокий голос звучит на пороге, и от этой весёлой интонации у Чонгука внутри всё слегка сжимается.

Ну да, чего он ожидал? Бабушка ведь днём сама пригласила Тэхена. Идти встречать гостя, как того требует этикет, совершенно не хочется. Поэтому Чонгук решает остаться на диване, притвориться невидимым, слиться с обивкой. Но и этому не бывать.

- Гук‑и, солнце, иди с гостем здороваться! - слышится бабушкин голосок с кухни, звонкий и непреклонный, как колокольчик, который не замолчит, пока не добьётся своего.

С тяжёлым кряхтением и всем своим нежеланием Чонгук поднимается на ноги. Он специально плетётся медленно, нарочно растягивая каждый шаг, в надежде что если идти достаточно долго, гость устанет ждать и уйдёт сам. Пусть это глупо, но ему отчаянно хочется хоть немного отсрочить неизбежное общение.

Он выходит к ним, упрятав руки глубоко в карманы шорт. Тэхен уже сменил одежду и выглядит опрятно и по‑молодёжному свежо: джинсовые шорты до колен, красная футболка с длинными рукавами, а на лбу - бандана того же цвета. В нём столько света и тепла, что Чонгуку кажется, что рядом с ним даже воздух становится ярче. Тонкие пальцы ловко забирают протянутый бабушкой пакет с пирожками, а губы расплываются в широкой, квадратной улыбке - такой открытой, что она согревает всех вокруг.

Заметив Чонгука, Тэхен сразу смотрит ему прямо в глаза и свободной рукой весело салютует. Чонгук лишь коротко кивает, надеясь, что этого хватит и можно будет тут же уйти. Но бабушка, словно чувствуя его порыв, тут же подхватывает его под локоть и крепко держит, не давая улизнуть. Вместе они провожают гостя до калитки.

Брюнет замечает за спиной Тэхена небольшую компанию подростков. Они шумно переговариваются, смеются, подшучивают друг над другом, толкаются и громко здороваются с бабушкой, активно махая руками. Она отвечает им тем же, улыбаясь так широко, будто каждый из них - её родной внук.

- Обязательно потом скажите, как вам пирожки! - кричит бабушка им вдогонку, не отпуская Чонгука ни на шаг. Она точно знает: стоит ему почувствовать слабину и он тут же скроется в доме.

- Даже пробовать не надо, чтобы сказать, какие они вкусные! - кричит кто‑то из толпы, и все снова заливаются смехом, удаляясь всё дальше.

- До свидания! - обращается Тэхен к бабушке, а потом поворачивается к Чонгуку. - Ну, пока, Чонгук, - и протягивает руку, глядя прямо, без обиды, он заранее готов к любому ответу.

Чонгук замирает, глядя на эту руку. Ему совсем не хочется её пожимать, не хочется этого вынужденного контакта, этого показного дружелюбия. Он медлит, растягивает время, и в эти секунды успевает подумать: «Ну почему нельзя просто кивнуть и уйти?» Но тут бабушка легонько тыкает его в бок. Не больно, но достаточно выразительно. С коротким, почти незаметным вздохом Чонгук всё же подаёт руку и коротко сжимает ладонь Тэхена.

Он бросает короткий взгляд в спину уходящему Тэхену, который снова вливается в весёлую компанию. Чонгук наблюдает, как Тэхен нагоняет друзей, и двое парней тут же закидывают ему на плечи руки, шутливо треплют по волосам, а он, смеясь, аккуратно высвобождается. В этой весёлой суете столько непринуждённости, столько жизни, что на секунду даже Чонгук замирает, наблюдая за ними с каким‑то странным любопытством.

А после приходит в себя и только тогда аккуратно высвобождается из хватки бабушки. Не оглядываясь, он быстро скрывается в доме, мечтая лишь об одном - скорее дойти до ванной, включить душ и смыть с себя пот, пыль и ощущение того, что весь день его тянули в разные стороны. Пусть вода заберёт эту усталость, пусть смоет напряжение, сковывающее плечи. Ему нужно хоть немного тишины, чтобы снова почувствовать себя собой.

А бабушка всё ещё стоит у калитки и улыбается, провожая взглядом компанию подростков. В её улыбке столько тихого, упрямого счастья, она уже видит то, чего пока не видит Чонгук. Её миссия с дочкой только начинается - и она точно не собирается сдаваться.

☘︎☘︎☘︎

Чонгук встаёт под прохладные капли воды, запрокидывает голову и зачёсывает мокрые волосы назад, позволяя струям стекать по лицу и шее. Вода бьёт по напряжённым плечам, смывая не только пену, но и ту тяжесть, что копилась весь день: скрип гаечного ключа в гараже, запах горячего масла, жар от плиты, когда он помогал бабушке лепить пирожки, липкий пот, въевшуюся в кожу пыль. Он закрывает глаза и стоит так долго, надеется, что вместе с пеной с него смоется и эта неловкость перед чужими улыбками, и раздражение от того, что его желания не замечают.

В голове роятся вопросы - столько же, сколько и обиды. Чего добиваются матушка с бабушкой? Почему их «забота» ощущается как давление? Почему они уверены, что знают, что ему нужно лучше, чем он сам? Но ответов нет, и от этого внутри всё сжимается ещё сильнее. Он трёт ладонями лицо, желая стереть и эту растерянность, и снова подставляет тело под струи воды, пока та не становится почти ледяной.

Только тогда он выключает кран, выходит из душевой кабины и, дрожа от резкого перепада температур, насухо вытирает подтянутое, жилистое тело полотенцем. На коже ещё заметны лёгкие следы напряжения - напряжённые линии мышц на плечах и руках, едва заметная рельефность, которую он годами оттачивал.

По репутации в школе Чонгука легко было бы приписать к ботаникам - к тем самым, кто дальше учебника ничего не видит и кого, кажется, может сдуть сильный ветер. Но реальность была совсем другой. Чонгук чётко распределял время между умом и силой: пока одноклассники теряли часы в пустых разговорах, он успевал и выучить параграф, и провести тренировку. Ему нравилось заниматься спортом под музыку. Ритмичный бит вычищал из головы лишние мысли, оставляя только движение. Он любил чувствовать, как мышцы отзываются на нагрузку, как дыхание сначала сбивается, а потом выравнивается в ровный, уверенный ритм. Даже ездил на школьные соревнования и забирал первые места. Не ради громких аплодисментов, а ради того самого чувства, когда понимаешь: ты можешь больше, чем от тебя ждут.

Накинув чистую футболку и шорты, он набрасывает полотенце на макушку, промакивая капли, и поднимается на второй этаж. По дороге доносится приглушённый, тёплый гул голосов дедушки и бабушки. Они о чём-то тихо переговариваются, и в их интонациях столько привычной, уютной атмосферы. Чонгук не вслушивается. Ему сейчас не хочется ни понимать женскую логику, ни спорить с ней.

Он заходит в свою комнату, которая сильно отличается от его комнаты в городе. Здесь всё в светлых, спокойных оттенках: стены цвета топлёного молока, пол из светлого дерева, кровать с простым белым постельным бельём. Большое окно занимает почти всю стену, а широкий подоконник выглядит так, чтобы сидеть на нём часами, поджав ноги, и смотреть на сад. На подоконнике лежат пара потрёпанных комиксов и старый блокнот с эскизами. Чонгук всегда оставляет их там, чтобы, если вдруг накатит вдохновение, сразу схватить и начать рисовать.

Длинный стеллаж тянется вдоль стены. Он забит до отказа: учебники, художественная литература, альбомы с репродукциями, стопки манги и комиксов, которые он собирает с детства. На полках кое‑где стоят маленькие сувениры - камешки, найденные на речке, билет с выставки, которую он посещал один, брелок с конвента по аниме. Маленький рабочий стол у окна выглядит аккуратно: стопка чистых скетчбуков, стаканчик с кистями и карандашами, настольная лампа с мягким светом. Здесь всё на своих местах.

Плюхнувшись спиной на слегка скрипучую кровать, Чонгук закрывает глаза и тяжело вздыхает. Отдых на кровати - лучшее завершение тяжёлого дня, и не только физически, но и морально. Мышцы наконец‑то отпускает, а мысли замедляются, перестают метаться.

Когда он снова открывает глаза, взгляд сразу врезается в потолок - в звёздное небо, которое светится в темноте. Это бабушка с дедушкой сделали ему такую комнату, когда он был маленьким. Он тогда обожал космос, мог часами смотреть документальные фильмы, читать про чёрные дыры и созвездия, мечтать о полётах к далёким планетам. Чтобы порадовать внука, они наклеили на потолок светящиеся звёздочки и теперь, спустя годы, эти звёзды всё так же мягко горят в темноте.

Воспоминания накатывают тёплой волной: как он лежал здесь, задрав голову, и представлял, что летит сквозь галактики, как бабушка тихонько заглядывала в дверь, проверяя, не уснул ли он, как дедушка шутил, что однажды эти звёзды укажут ему путь.

Чонгук не думал, что ностальгия сможет так мягко сгладить его обиду. На губах сама собой появляется лёгкая улыбка - не радостная, а скорее тихая, согревающая изнутри. Да, ему по‑прежнему тяжело от того, как с ним поступают родные, но здесь, в этой комнате, он снова чувствует себя тем самым мальчиком, которого любили и старались понять.

Мама часто рассказывала, как уже в детстве переживала за сына, замечая, как ему сложно сходиться с ровесниками. Не то чтобы он их боялся или считал противными - просто общение никогда не было для него необходимостью, даже в детстве. Сколько себя помнит, он ни разу не чувствовал себя плохо в своём тихом одиночестве. Для него это не пустота, а пространство, где он может дышать, думать, рисовать, мечтать.

Бросив взгляд на ноутбук рядом, Чонгук решает заглушить мысли просмотром фильма. Он листает каталог, не особо вчитываясь в названия, пока не натыкается на старую космическую драму - ту самую, которую смотрел в детстве вместе с дедушкой. На секунду замирает, потом нажимает «воспроизвести» и откидывается на подушку.

Спать он ложится только к полуночи. Свет гаснет, комната погружается в полумрак, и звёзды на потолке разгораются ярче, выстраиваясь в знакомые созвездия. Он смотрит на них, слегка улыбаясь, и думает: если родные надеются, что эта поездка что‑то изменит, они глубоко ошибаются. Ему просто нужно переждать эти три месяца и потом его жизнь снова станет такой, какой он её привык видеть.

А пока... пока можно просто лежать и смотреть на эти светящиеся точки, вспоминая, каким он был, и зная, что он всё ещё здесь - тот самый мальчик, только чуть старше и чуть уставшее.