Журавлиная песня

Сначала пришла головная боль.

 Тупая. Пульсирующая. Бьющая в виски как похоронный колокол — мерно, безжалостно, с той садистской регулярностью, которая не оставляла надежды на милосердие. Соня ощутила её раньше, чем открыла глаза — раньше, чем вспомнила, кто она, где она и почему язык прилип к нёбу, как кусок наждачной бумаги к мокрому дереву.

 Воды. Дайте воды или сразу убейте.

 Она перевернулась — резко, всем телом, рывком, от которого желудок подкатил к горлу, а мир за веками качнулся, как палуба тонущего корабля.

 И открыла глаза.

 Данил.

 Он сидел в кресле — напротив кровати. Нога на ногу. В чистой чёрной футболке, в спортивных штанах. Переоделся. Когда — неизвестно. Его волосы — сухие, уложенные назад, блестящие — говорили о том, что он был в душе. Что он — жил, двигался, существовал, пока она лежала трупом в его постели. В руке — чашка кофе. Чёрная керамика, без рисунка, без надписей. Как он сам — лаконичный. Запах — кофе, горький, густой — висел в воздухе, и Соня не могла понять, притягивает он или отталкивает.

 — День добрый, пьянчушка, — голос Данила. Ленивый. Сытый. С той издевательской мягкостью, которая была хуже крика.

 Он — улыбался. Открыто. Углами рта. Скулы — острые в дневном свете, который лился из окна без штор. Глаза — тёмные, с янтарным ободком — смотрели на неё поверх чашки. Не хищно. Не зло. Развлечённо. Как смотрят на котёнка, который впервые попробовал залезть на шкаф и рухнул.

 Соня проморгалась. Раз. Два. Три. Квартира — не её. Бетонные стены. Дубовый пол. Минималистичная мебель. Запах — Black Afgano и чистого белья. Стиль — лофт. Идеально. Стерильно. Как операционная, обставленная дизайнером.

 А потом — воспоминания. Все разом. Стеной. Лавиной. Душевая. Ледяная вода. Вино. Светка. Ларёк. Чужое окно. Голые соседи. Руслан. Тридцать три пропущенных. Чёрный BMW X5. Его руки — под её коленями. И — блевотина. На заднем сиденье. На бежевой коже. На...

 Я заблевала его BMW. Убейте меня. Сразу. Немедленно.

 — Сколько время? — она поднялась на локтях — и мир снова качнулся. И в ту же секунду — осознание: простыня. На ней — только простыня. И полотенце. Белое, огромное, обмотанное вокруг тела. Под ним — ничего. Голая кожа. Голые рёбра. Голые бёдра.

 Он раздел тебя. Вчера. Он мыл тебя. Голую. Пьяную. Бессознательную.

 Жар — ударил в лицо. Не стыд — паника. Или стыд, такой острый, что он неотличим от паники. Она натянула простыню до подбородка — рефлекторно, по-детски.

 — Тринадцать ноль-ноль, — Данил ответил. Спокойно. Глотнул кофе.

 — Я проспала академию, боги...

 Соня дёрнулась — запуталась в простынях. Ноги — не слушались. Руки — тряслись. Голова — раскалывалась. Она пыталась встать — и тело, натренированное годами подчиняться, впервые отказывало ей полностью. Как механизм с перегоревшим мотором.

 — Да, да, — Данил кивнул. Его голос — елейный, издевательский, наслаждающийся каждым звуком. — Теперь тебя отчислят. И можешь смело устраиваться на полную ставку танцевать полуголой для потных мужиков.

 Он улыбался. Открыто. Широко. С теми ямочками — нет, не ямочками — с теми линиями у рта, которые появлялись, когда ему было по-настоящему весело. А ему — было. Он злорадствовал. Наслаждался её паникой, как кот — агонией мыши.

 Соня подорвалась. Встала — босая, в полотенце, с волосами, торчащими во все стороны после сна на мокрую голову. Голова — раскалывалась. Мир — плыл. Она метнулась по комнате — к стулу. К полу. К тумбочке. Нигде. Ни топа. Ни шорт. Ни ботинок. Ни толстовки Светки. Ничего.

 Данил — смотрел. Из кресла. С чашкой. Демонстративно спокойно. Каждый глоток — как пощёчина.

 — Ладно, — он сказал наконец. Лениво. Как будто ему наскучил спектакль. — Сядь. Успокойся. Аскарида.

 Соня замерла. Повернулась к нему. Глаза — прищуренные. Рот — сжатый. Аскарида.

 — Твоя шалавистая подружайка передала всем, что ты на больничном. Грипп. Температура сорок. Всё такое.

 Светка. Светка — позвонила.

 — Но справка, — Соня начала. Автоматически. Мозг — тот рациональный, холодный, вечно считающий мозг — включился раньше остального. — Я же здорова...

 — Справка будет, журавлик, — Данил допил кофе. Поставил чашку на столешницу — рядом со стаканом воды. Его пальцы — длинные, точные — вскрыли блистер. Белая таблетка — упала в воду. Зашипела. Пузырьки — побежали вверх, взрываясь на поверхности. Он протянул ей стакан. — На. Выпей. Немецкая. Через полчаса будешь как олимпиец перед забегом.

 Соня выхватила. Жадно. Без вопросов. Без гордости. Газированная вода — прошла по горлу как спасение. Как крещение. Как... пузырьки — на языке, на нёбе, в пищеводе — блаженные, живые.

 Она выпила до дна. Поставила стакан — руки всё ещё дрожали.

 — Где мои вещи?

 — Я их выкинул.

 Пауза.

 — Что?

 — Они все в блевотине, — Данил пожал плечами. Одним. Левым. Лениво. Как будто выбросить чужую одежду — то же, что смахнуть крошку со стола. — Я что, должен был замачивать и вручную стирать?

 — О господи, — Соня закрыла лицо ладонями. Горячими. Потными. Под ними — пылали щёки. — Какой кошмар. Зачем ты вообще приехал?

 — Ты позвонила ночью. Три раза, — его голос — изменился. Чуть. На полтона ниже. На градус — холоднее. — А потом — не отвечала. Что я должен был подумать?

 — Что я сплю?

 — Что ты, мать твою, в дерьме.

 Его глаза — потемнели. Янтарь — исчез. Остался — чёрный. Тот самый, который она видела вчера — когда он вылетел из BMW с белым лицом и нашёл её на ступеньках. Он выдохнул. Медленно. Через нос. Контролируя — себя. Возвращая маску.

 — Журавлик, — тише. Спокойнее. Но под спокойствием — провод под напряжением. — Уже многие знают, так сказать, про моё пристрастие к балету. А у меня — много тех, кто меня, скажем так, недолюбливает.

 Пристрастие к балету. Так он это называет. Пристрастие.

 — Так зачем ты звонила?

 Я звонила сказать, что ты мудак. Что пошёл ты нахрен. Что я ненавижу тебя и всё, что ты со мной делаешь. Что ты сломал мою жизнь и продолжаешь ломать — день за днём, час за часом, вдох за вдохом.

 — Не помню, — сказала Соня вслух.

 Данил посмотрел на неё. Долго. Молча. Его взгляд — как скальпель. Вскрывающий. Безошибочный.

 — Лжёшь.

 Два слога. Как приговор. Как диагноз. Он знал. Он всегда — знал. Читал её, как раскрытую книгу — каждую страницу, каждую строчку, каждую помарку на полях.

 Соня стиснула зубы. Отвела взгляд. Вниз. На свои голые ступни на его дубовом полу. На полотенце, которое она сжимала на груди, как щит.

 — Мне нужна одежда.

 — Можешь взять мою.

 Тишина. Секунда. Две.

 — Придётся, — процедила она. Сквозь зубы. Сквозь остатки гордости — тонкие, истёртые, как подошвы старых пуантов.

 — Иди. Гардеробная — напротив. Зеркальный шкаф.

 Соня прошла через квартиру — босая, в полотенце, с прямой спиной. Даже сейчас — даже с раскалывающейся головой, даже голая, даже униженная — спина. Прямая. Как стержень. Как хребет, который не сломается, потому что это единственное, что у неё осталось.

 Гардеробная — напротив спальни. Дверь — матовая, тёмная. Соня толкнула — и вошла.

 Пиздец.

 У него целая гардеробная. Отдельная комната — не шкаф, а комната. Штанги — по обеим стенам. Рубашки — чёрные, белые, тёмно-синие висели ровно, как солдаты в строю. Куртки. Кожа. Пальто. Обувь — на полках, пара к паре, носок к носку. И шкаф — огромный, зеркальный, от потолка до пола. Дверцы — выдвижные. Стекло — чистое, без единого отпечатка.

 И — запах. Его. Везде. В каждой нити. В каждом волокне. Black Afgano — тяжёлый, дымный, с нотами смолы и чего-то горького — как аконит. Запах, который въелся в её лёгкие за эти недели — намертво, необратимо, как чернила в кожу.

 Соня открыла дверцу. Быстро. По-деловому. Не задерживаясь. Не думая. Схватила первую футболку — чёрную, хлопок, мягкий до неприличия. Натянула через голову — и полотенце упало к ногам. Футболка — огромная. Его размер. На ней — как платье. До середины бёдер. Ворот — съехал, обнажая плечо. Левое. Бледное. С выступающей ключицей. С тенью вены под прозрачной кожей.

 Она отвлеклась — потянулась к полке. Штаны. Нужны штаны. Любые. Какие угодно. С резинкой, чтобы не упали с её...

 Воздух — загустел.

 Это было физическое ощущение — не метафора. Как будто кислород в комнате стал плотнее. Тяжелее. Как будто барометрическое давление упало — резко, перед грозой. Соня — напряглась. Каждая мышца — от шеи до щиколоток — встала в стойку. Тело знало раньше разума. Тело всегда знало раньше.

 Она задвинула дверцу шкафа.

 И в отражении — увидела Данила.

 Он стоял — за ней. В дверном проёме. Нет — ближе. Уже внутри. Уже — в её пространстве. Его силуэт — высокий, широкий в плечах, тёмный на фоне света из квартиры за спиной — заполнял зеркало. Она — маленькая, в его чёрной футболке, с голыми ногами, с растрёпанными кудрями — перед ним. Как птица перед волком. Как... нет. Не птица. Как пламя перед ветром. Которое либо погаснет, либо разгорится.

 Его дыхание — она услышала раньше, чем почувствовала. Глубокий, медленный вдох — и выдох — тёплый, влажный — на её шею. Он опустился — наклонился — и его нос — кончик — коснулся кожи за ухом. Там, где пульс бился — быстро, предательски быстро. Он не целовал — вдыхал. Её. Как будто ему нужен был её запах — чтобы дышать. Чтобы — жить.

 Соня задрожала.

 Не от страха.

 Не от страха.

 Не от страха, и ты это знаешь.

 Его губы — сомкнулись на коже за ухом. Мягко. Открытым ртом. Медленно. Влажно. Каждый нерв — от затылка до поясницы — вспыхнул. Как гирлянда, в которую наконец воткнули штепсель. Соня выдохнула — громко. Непроизвольно. Звук — который она никогда в жизни не издавала. Не стон — но и не вдох. Что-то — между. Что-то — животное. Что-то — от чего её собственные щёки вспыхнули.

 — Ненавидишь, говоришь? — его голос. Низкий. Хриплый. Горячий — прямо в ухо. Вибрирующий — она чувствовала его голосовые связки через его грудь, которая была уже — за её спиной. Близко. Вплотную.

 — Ненавижу, — Соня прошептала. И её голова — предательская, подлая, не подчиняющаяся разуму голова — откинулась назад. На его грудь. На его плечо. Открывая шею. Подставляя — горло. Волку.

 Что ты делаешь. Что. Ты. Делаешь.

 Не знаю. Не знаю. Не знаю.

 Для Сони — для Софьи Журавлёвой, которая никогда не знала мужчину, никогда не пробовала, никогда не позволяла, — эти ощущения были как удар молота по наковальне. Каждое прикосновение — взрыв. Каждый выдох — на её коже — землетрясение. Её тело — натренированное, выдрессированное, подчинённое ей одной — впервые в жизни отвечало кому-то другому. Без разрешения. Без команды. Просто — отвечало.

 Его рука — правая — скользнула вниз. По её бедру. Под футболку. Пальцы — горячие, шершавые, с мозолями от руля — по голой коже. По животу — плоскому, с выступающими рёбрами. Вниз. Ещё ниже. Туда — где не было трусов. Где не было — ничего. Только она. Голая. Мокрая.

 Соня вздрогнула — всем телом. Позвоночник — прошила молния. От копчика — до затылка. Её пальцы — впились в его предплечье. Не оттолкнуть — вцепиться. Удержаться. Потому что колени — подогнулись. Потому что мир — поплыл. Потому что его пальцы — нашли. Безошибочно. Точно. Как будто он знал её тело лучше, чем она сама.

 — Врёшь, — он пропел. В ухо. Горячим, рваным шёпотом. Растирая влагу — медленно, кругами, с тем нажимом, от которого у неё потемнело перед глазами.

 О боже.

 О боже.

 В зеркале — она видела. Видела — себя. Маленькую. С запрокинутой головой. С открытым ртом. С закатывающимися глазами. Его рука — под футболкой. Между её бёдрами. Его лицо — над её плечом. Его глаза — в зеркале — смотрели на неё. На её отражение. На то, как она — рассыпалась. Как — теряла себя. И в этих глазах — чёрных, горящих, с расширенными зрачками — было не торжество. Не злорадство. Голод. Чистый. Звериный. Ненасытный.

 — Данил... — её голос — не её. Чужой. Сломанный. Высокий. Молящий. — Я не...

 — Тихо, — он прошептал. И его зубы — сомкнулись на мочке её уха. Легко. Как предупреждение. Как обещание. — Тихо.

 Его пальцы — ускорились. Она — задыхалась. Буквально — воздух кончился. Его другая рука — левая — легла на её горло. Не сжимая — обхватывая. Большой палец — на пульсе. Считая. Чувствуя — каждый удар. Каждый удар её сердца — под его пальцем.

 Она — кончала. Впервые в жизни. Не от своих рук — от его. И это было — ничего общего с тем, что она представляла. Ничего общего — с контролем. Это было — падение. Свободное. Бесконечное. Без дна. Всё тело — сжалось в одну точку. Потом — разлетелось. Осколками. Её рот — открылся — но звука не было. Или был? Она не слышала. Только — белый шум. Только — его дыхание — рваное, горячее — в её волосах.

 Её колени — подогнулись. Она — упала бы. Но он — держал. Его рука на горле — не дала. Удержала. Как якорь. Как ошейник.

 Данил развернул её.

 Одним движением. Его руки — на её бёдрах — крутанули, перевернули, поставили — лицом к нему. Спиной — к зеркальному шкафу. Соня — открыла глаза. Мутные. Расфокусированные. Мир — плыл. Его лицо — близко. Так близко, что она видела — каждую ресницу. Каждую пору. Каждый кристалл янтаря в тёмной радужке.

 Он смотрел на неё — сверху. С высоты своего роста. И его лицо — то, что было на этом лице — заставило её дыхание остановиться. Не маска. Не ухмылка. Не контроль. Жажда. Та, которая сжигает. Та, от которой у мужчин — белеют костяшки и темнеют глаза. Он — хотел. Её. Так, как хотят — воздух. Воду. Жизнь.

 И ты хочешь. Хочешь. Хочешь. Хочешь.

 Его губы — нашли её. Не нежно — жадно. Рот — открытый, горячий, мокрый. Язык — скользнул по её нижней губе. По зубам. Глубже. Она — отвечала. Не умея — отвечала. Не зная как — отвечала. Руками — вцепилась в его футболку. Смяла ткань в кулаках. Притянула — к себе. К своему маленькому, дрожащему, горящему телу.

 Он целовал — как дышал. Глубоко. Безостановочно. Его руки — подхватили её под бёдра. Подняли — легко. Она обхватила его — ногами — автоматически, как хватаются за ветку над пропастью. Её щиколотки — скрестились у него за спиной. Футболка — его — на ней — задралась до талии. Голая кожа — к хлопку его одежды.

 Он нёс её. Из гардеробной — в спальню. Не отрываясь от её губ. Шаги — уверенные. Он не спотыкался. Не смотрел — куда шёл. Знал каждый сантиметр этой квартиры.

 Кровать — ударила её по спине. Мягко. Он — положил. Нет — уронил. Аккуратно уронил. И навис — над ней. Предплечья — по обе стороны её головы. Его тело — тёмное, горячее, тяжёлое — между её разведённых ног. Футболка на нём — он стянул одной рукой. Через голову. Одним движением. И Соня — увидела.

 Торс. Широкие плечи. Мышцы — не перекачанные, но жёсткие, сухие, прорисованные. Татуировка — на левом боку — чёрная, абстрактная, ползущая от ребра к бедру. Шрам — под ключицей. Круглый. Маленький. Пулевой. Ещё один — длинный, тонкий — по ребру. Карта — его жизни. На коже. В шрамах.

 Он опустился ниже. Его губы — на её шее. На ключице. На том месте, где футболка сползла с плеча. Он не целовал — метил. Зубами. Языком. Оставляя — следы. На бледной коже, которая вспыхивала розовым под каждым прикосновением.

 Соня — выгибалась. Под ним. Спина — дугой. Пальцы — в его волосах. Чёрных, коротких, жёстких. Она тянула — к себе. Ближе. Ещё ближе. Тело — решало за неё. Тело — хотело.

 Я не могу. Я никогда... я не...

Заткнись. Заткнись. Заткнись и чувствуй.

 Его руки — стянули с неё футболку. Единственное — что было. Теперь — ничего. Она — голая. Под ним. Под его взглядом. И он — остановился.

 На одну секунду.

 Смотрел — сверху вниз. На неё. На — всё. На тонкие руки, раскинутые по простыне. На маленькую грудь. На рёбра, проступающие под кожей. На живот — впалый, с тенью мышц. На бёдра — узкие. На тело — гончей. Созданное для движения. Для танца. Для — него.

 — Красивая, — он сказал. Тихо. Как будто — не ей. Как будто — себе. Констатация. Факт. Как — диагноз.

 Потом — его рот вернулся. Ниже. По грудине. По рёбрам — каждому отдельно. Считая губами. По животу. По тазовым костям — выступающим, острым. Его язык — на коже оставлял мокрые дорожки, от которых Соню выкручивало. Она — хваталась за простыни. Мяла ткань в кулаках. Пальцы ног — поджимались. Бёдра — дрожали.

 Ниже. Ещё ниже. Его дыхание — между её ног. Горячее. Влажное. И потом — его рот. Там. Где никто — никогда.

 Соня — закричала. Коротко. Высоко. Как — от ожога. Её бёдра — сомкнулись — рефлекторно — вокруг его головы. Его руки — раздвинули. Удержали. Властно. Без вопросов. И продолжил.

 Его язык — медленный, горячий, мокрый — разрушал её. Методично. Точно. Как — его пальцы до этого. Только — хуже. Только — больше. Только — невыносимее. Соня — не контролировала. Ничего. Ни звуки — высокие, рваные, чужие. Ни тело — выгибающееся, дрожащее, ищущее. Ни слова — бессвязные, бессмысленные, которые срывались с губ.

 — Не могу... Данил... я не могу...

 Он — не остановился. Его пальцы — присоединились к языку. Один — внутрь. Медленно. Осторожно. И — замер. На секунду. Его рот — отстранился. Она почувствовала — его взгляд. Снизу. Между её бёдрами. Вопросительный.

 А потом — он поднялся. Над ней. Его лицо — мокрое. Губы — блестящие. И — выражение. Странное. Неопределимое. Как будто он — нашёл что-то. Что-то, чего не ожидал.

 Его штаны — он стянул. Быстро. Без церемоний. И Соня — зажмурилась. И открыла. Потому что — не могла не смотреть. Потому что её тело уже перестало быть ей — принадлежало ему. Этому моменту. Этой неизбежности.

 Он вернулся — между её ног. Тяжёлый. Горячий. Его лоб — прижался к её лбу. Глаза — в глаза. Чёрные — в чёрных. Янтарь — в темноте. Расстояние — ноль. Дыхание — одно на двоих.

 — Смотри на меня, — он сказал. Тихо. Хрипло. Приказ. Последний — перед.

 И вошёл.

 Медленно. На сантиметр. И — сопротивление. Её тело — сжалось. Не от удовольствия — от боли. Тупой. Жгучей. Разрывающей. Соня — вцепилась в его плечи. Ногти — впились в кожу. Глаза — распахнулись. Рот — открылся — беззвучный крик.

 Данил — остановился.

 Мгновенно. Как — машина об стену. Его тело — замерло. Каждая мышца — окаменела. И его лицо — то, что она увидела на его лице — было... потрясением.

 Не удивлением — потрясением. Его глаза — расширились. Зрачки — огромные, чёрные. Брови — дрогнули. Челюсть — сжалась. Он — понял. Мгновенно. Безошибочно. Его тело — внутри неё — чувствовало то, что не требовало объяснений.

 — Ты... — его голос. Сорванный. Неверящий. — Журавлик.

 Не вопрос — констатация. Как — удар. Как — открытие, которое меняет всё. Всё, что он думал о ней. О клубе. О Руслане. О — всём.

 Первый. Ты — первый.

 Соня — закусила губу. До крови. Медный привкус — на языке. Глаза — мокрые. Не от боли — от... всего. От того, что это — он. Что первый — он. Что она отдала — ему. Убийце. Человеку, который облил её ледяной водой и назвал шлюхой. Которого она ненавидит. Которого...

 Его лоб — опустился на её плечо. Тяжёлый. Горячий. Его дыхание — рваное, сдерживаемое, как у человека, который балансирует на краю.

 — Сука, — он выдохнул. В её ключицу. Тихо. Не ругательство — молитва. — Ты серьёзно.

 И — что-то изменилось. В нём. В воздухе. В том, как его руки — обхватили её лицо. Обе ладони на щеках. Большие пальцы — стирающие влагу из уголков глаз. И он — поцеловал. Не жадно — медленно. Глубоко. С тем — чем-то — что она не умела назвать. Что-то — похожее на бережность. На невозможную, несовместимую с ним — нежность.

 Он — первый. И он это знает. И это — зацепило его. Мысль, что он единственный. Что до него — никого. Что это тело — танцующее, гибкое, болезненно-красивое тело — не знало никого, кроме него.

 Он двинулся — снова. Медленнее. Глубже. Соня выдохнула — сквозь зубы. Боль — ещё была. Тупая. Растягивающая. Но вместе с ней — что-то ещё. Что-то — горячее. Что-то — нарастающее. Как волна — далёкая, но идущая к берегу.

 Его движения — размеренные. Контролируемые. Он — сдерживался. Она видела — каждую жилу на его шее. Каждый — напряжённый мускул. Ему — стоило. Его тело — хотело — быстрее. Жёстче. Но он — не давал себе. Ещё нет.

 Минута. Две. Три. Боль — уходила. Растворялась. Таяла — как лёд в кипятке. И на её месте — поднималось. Накатывало. Заполняло — каждую клетку.

 Соня — застонала. Впервые — по-настоящему. Низко. Протяжно. Её спина — выгнулась. Бёдра — двинулись — навстречу. Инстинкт. Чистый. Неподконтрольный.

 И Данил — почувствовал.

 Его сдержанность — рухнула. Как плотина. Как — то, что удерживалось слишком долго. Его хватка — на её бёдрах — стальная. Пальцы — впились — будут синяки. Будут — его отпечатки — на её коже — на дни. На неделю. На — всегда.

 Он стал — грубее. Властнее. Движения — жёстче. Глубже. Быстрее. Каждый толчок — выбивал из неё звук. Каждый — вгонял обратно — в ту белую пустоту, где не было мыслей. Где не было контроля. Где не было — Софьи Журавлёвой — только — тело. Только — ощущения. Только — он.

 Он перевернул её. Одним движением. Как тряпичную куклу. На живот. Его рука — в её волосах — вжала лицом в подушку. Не больно, но безапелляционно. И снова. Сзади. Глубже. Под другим углом. И Соня — закричала в подушку. Глухо. Задыхаясь. Потому что этот угол попадал — туда. Куда нужно. Куда — невыносимо.

 Её глаза — закатились. Буквально. Белки — мелькнули. Пальцы — скрючились в простыне. Спина прогнулась — до хруста позвонков. Она не слышала себя. Не слышала его. Только белый шум. Только пульс. Только нарастающую, невозможную, запредельную волну.

 Он снова. Перевернул. На спину. Его руки — под её коленями — согнули. Раскрыли. Он нависал — огромный, тёмный, мокрый от пота — и смотрел. На её лицо. На то, как она — терялась. Как уплывала. Как переставала быть собой.

 — Данил... — она не узнавала свой голос. Высокий. Сломанный. Чужой. — Я... я не...

 — Давай, — его шёпот. Горячий. В самое ухо. Зубы — на мочке. — Давай. Для меня. Ещё.

 И она не смогла. Не удержала. Тело сжалось — всё, каждая мышца, каждая клетка — и взорвалось. Оргазм — второй ударил как разряд. Как — молния в позвоночник. Она выгнулась — дугой, лопатки оторвались от матраса, рот открытый — немой крик — или не немой — она не знала — не слышала

 Данил — не остановился.

 Его темп изменился. Рванее. Жёстче. Он гнался за ней. Его дыхание — срывающееся. Его лицо — искажённое. Красивое — так красиво, когда он — терял контроль. Брови сведены. Губы приоткрыты. Жилы на шее — натянуты как струны. И он изменил угол. Чуть. На сантиметр. И её глаза снова закатились, и Соня кончила — третий раз или продолжение второго — она не знала,не различала — только волны, одна за другой — непрекращающиеся.

 — Вот так, — он прорычал. Хрипло. Сломанно. — Вот так, журавлик.

 И следом. Его тело окаменело. Каждая мышца, каждый рельеф — проступил. Он вошёл — глубоко, до конца — и замер. Его лицо — в её шее. Его стон глухой, низкий, вибрирующий — в её кожу. Она чувствовала внутри — пульсацию, горячую — его и от этого — последний спазм прошёл через неё, как игла.

 Тишина.

 Только дыхание. Два. Рваных. Постепенно замедляющихся. Его тело — тяжёлое — на ней. Внутри ещё. Не двигаясь. Его лоб — мокрый — на её плече. Его сердце — она чувствовала — через его грудь — бешеное. Как у загнанного зверя.

 Потом он поднялся. Вышел. Откатился на спину. Рядом. На подушку. Рука закинута за голову. Грудь — вздымается. Глаза — закрыты. Линия челюсти — расслабленная. Он лежал. Молча. Приходя в себя.

 Хорошо.

 Хорошо. Как же хорошо. Так хорошо, что хочется умереть прямо сейчас, потому что лучше уже не будет. Потому что ничего в твоей жизни — ни тридцать два фуэте, ни овация, ни поклон на сцене — не было таким.

 Соня лежала. На спине. Голая. Мокрая от пота. Его и своего. Между ног — ноющая, тупая боль. И влажно. И что-то розоватое на белой простыне. Кровь. Немного. Достаточно.

 Я сделала это. Я — отдала. Ему. Данилу Ковалёву. Убийце. Монстру.

 Ты девственница. Была. Была — девственница. Девятнадцать лет. Ни одного мужчины. Ни одного поцелуя, настоящего — до него. И ты отдала это — ему. На его кровати. В его квартире. После того, как он облил тебя ледяной водой. После того, как он назвал тебя шлюхой.

 Паника пришла волной. Тихой. Ледяной. Как прилив в ночи. Сначала по щиколотки. Потом по колени. Потом по грудь. Накрывая. Затапливая. Поднимаясь к горлу.

 Что я наделала. Что я наделала. Что я наделала.

 Её руки — задрожали. Мелко. Сильно. Она стянула простыню на себя — закрыться — спрятаться — исчезнуть. Свернулась — на боку, отвернувшись от него. Колени — к груди. Эмбрион. Маленький. Голый. Сломанный.

 Ты перешла черту. Ту черту, которую ты провела — в пятнадцать лет. Когда решила — никто. Никогда. До тех пор, пока не стану примой. До тех пор, пока балет не станет — всем. И теперь черты нет. Теперь ты принадлежишь ему. Не метафорически — буквально. Физически. Он был внутри тебя. Его ДНК — на твоей коже. Его следы — на твоих бёдрах. Ты — его.

 Нет. Нет. Нет. Это ничего не значит. Это — секс. Просто секс. Люди занимаются сексом. Это — нормально. Это...

 Это не нормально. Не для тебя. Не с ним. Ты — знаешь.

 Слёзы — снова. Горячие. Тихие. По щекам в подушку. Не от боли. Не от удовольствия. От ужаса. От осознания необратимости. Как стоять на краю — и понять, что ты уже прыгнула. Что земля — приближается. Что назад — невозможно.

 Я — девственница. Была. Была. Была.

 Позади — шорох. Движение. Его тело повернулось. К ней. Она чувствовала — его взгляд. На своей спине. На позвонках, выступающих под кожей как чётки. На — дрожи, которую она не могла скрыть.

 Его рука легла на её бедро. Поверх простыни. Тяжёлая. Горячая. Собственническая — даже сейчас. Даже — после.

 Соня не двинулась. Лежала скрючившись — и плакала. Тихо. Беззвучно. Как умела всегда — без звука. Без всхлипов. Только — мокрая подушка. Только — солёное на губах.

 Что мне теперь делать. Кем я теперь стала. Что он теперь сделает со мной.

 Он — первый. И последний. Потому что люди вроде Данила Ковалёва не отпускают. То, что принадлежит им, — принадлежит навсегда.

 За окном — Москва. Октябрь. Серое небо. Чужая квартира. Чужие простыни. И Данил Ковалёв за её спиной — молчаливый, тёплый, с рукой на её бедре — как клеймо.

Как — приговор.