Журавлиная песня

Соня пошла.

Не потому что хотела. Не потому что боялась. А потому что её ноги — предательские, натренированные, послушные чужой воле ноги — сделали шаг раньше, чем разум успел их остановить. Три метра. Два. Один. Пролитый виски под подошвами — липкий, сладковатый. Неон — розовый, голубой, белый — мерцал на её мокрой от пота коже, на блёстках, на кислотно-розовом топе, который казался теперь — позорной меткой.

Она подошла. Маленькая. Сто пятьдесят семь сантиметров — рядом с ним это было ничто. Она казалась себе ещё меньше, чем обычно — сжавшаяся, съёжившаяся, как зверёк, который знает, что капкан захлопнулся, но всё ещё дышит.

Данил не сказал ни слова.

Его рука — правая, с кольцом на безымянном пальце, с венами, проступающими под кожей как корни — сомкнулась на её запястье. Не грубо. Не нежно. Функционально. Как берут вещь с полки. Как поднимают ключи со стола. Без вопроса. Без паузы.

И потащил.

Его шаги — длинные, хищные, размашистые — пожирали пространство. Соня семенила рядом — в ботинках на платформе, которые были созданы для танца на тумбе, а не для бега за волком. Её запястье — тонкое, с выступающей костью — горело в его хватке. Не больно. Но — необратимо. Как наручник.

— Да стой же ты! — она дёрнулась. Голос — хриплый, срывающийся. Не визг — крик. Злой. Отчаянный.

Данил не остановился. Не обернулся. Не замедлил шаг. Как будто она не говорила. Как будто её голоса не существовало в его реальности. Он шёл — через зал, мимо барной стойки, мимо охранников, которые отводили глаза, мимо диджея, который не выключил музыку, мимо людей, которые расступались — молча, быстро, как вода перед ледоколом.

Руслан — остался позади. Соня не обернулась. Но знала — он стоит. Смотрит. С тем спокойным, ясным выражением человека, который проиграл партию и принял это с достоинством шахматиста. Не её защитник. Никогда им не был.

Раздевалка. Дальняя комната. Дверь — тяжёлая, металлическая, с облупившейся краской. Данил толкнул её плечом — она распахнулась с лязгом, ударившись о стену. За ней — душевая. Узкая. Кафель — белый, пожелтевший в углах. Лейка на шланге. Слив в полу. Запах — хлорки, дешёвого геля для душа и чужого пота. Место, где девочки смывали с себя блёстки после смены. Место — без гламура. Без неона. Голое. Честное.

Он швырнул её.

Не ударил — именно швырнул. Как бросают тряпку в угол. Его рука разжалась, и инерция — его сила, помноженная на её невесомость — бросила Соню в кабину. Она ударилась спиной о кафельную стену — глухо, коротко — и не успела выдохнуть, как его рука уже была на лейке.

Вода ударила ей в лицо.

Ледяная. Безжалостная. Как пощёчина — только хуже. Только — дольше. Только — унизительнее. Струя — тугая, жёсткая — била в скулы, в лоб, в закрытые глаза, стекала по шее, заливалась под топ, пропитывала ткань, превращая кислотно-розовый в мокрую, облепляющую тело тряпку.

— Умойся, блять, — его голос. Низкий. Ровный. Контролируемый. Но под контролем — магма. Раскалённая, чёрная, ищущая выход. Он стоял над ней — в атласной рубашке, сухой, безупречный — и поливал её холодной водой, как поливают грязное животное. Как смывают — позор. Чужой. Её.

— Прекрати! — Соня визжала. Вскинула руки к лицу — вода била по пальцам, по предплечьям, ледяная, обжигающая холодом. — Мне холодно, прекрати!

Её тело — тело, которое она годами закаляла, морила, ломала — дрожало. Мелко. Крупно. Неконтролируемо. Зубы — стучали. Кожа — покрылась мурашками. Блёстки — стекали с неё вместе с водой, золотые, серебряные, розовые — в слив. Тушь — текла по щекам чёрными ручьями. Накладные ресницы — отклеились, повисли. Она превращалась — из клубной куклы обратно в себя. В Софью Журавлёву. Мокрую. Дрожащую. Настоящую.

— Стоило оставить тебя на сутки, — Данил процедил сквозь зубы. Лейка — в его руке. Струя — направлена на неё. Его лицо — маска. Красивая, страшная маска, в которой жили только глаза — чёрные, горящие, с тем янтарным отливом, который сейчас казался не янтарём, а расплавленным металлом. — Ты уже превратилась в шлюху.

Слово — упало. Тяжёлое. Как камень в колодец. Шлюха. Он сказал — шлюха. Ей. Софье Журавлёвой. Балерине. Которая никогда в жизни не позволяла мужчине даже прикоснуться к себе дольше, чем требовал па-де-де. Которая спала одна, ела одна, одна — ради одной цели. И теперь стояла — мокрая, в чужой душевой, в чужом клубе, облитая ледяной водой мужчиной, который называл её шлюхой.

— Хватит, Данил! — её голос — сорвался. Из крика в хрип. Из хрипа — в рычание. Маленькое, сдавленное, как у загнанной кошки.

— Умойся, я сказал.

Струя — снова в лицо. Холод — пронизывающий, до костей. Макияж — смывался. Блёстки — смывались. Образ — смывался. Всё, что она надела на себя сегодня как броню, как маскировку, как костюм другой жизни — уходило в слив вместе с водой. Он раздевал её — не физически, хуже — он срывал с неё саму идею свободы. Идею того, что она может быть кем-то без его разрешения.

И тогда — что-то сломалось.

Или — встало на место.

Соня дёрнулась вперёд. Обеими руками — мокрыми, скользкими, ледяными — вцепилась в лейку. Рванула — на себя. С той силой, которая рождалась не в мышцах, а в ярости. В чистой, ослепительной, белой ярости, которая была сильнее страха, сильнее холода, сильнее его.

Данил не ожидал.

Его пальцы — разжались. На секунду. На долю секунды. Но этого хватило. Лейка — в её руках. Кран — открыт. Ледяная струя — в его лицо. В его рубашку. В его грудь.

Он отшатнулся. Инстинктивно. Так, как отшатываются от неожиданности — не от боли, не от страха, а от сбоя. Его программа — его вечная, железная программа контроля — дала сбой. На одно мгновение.

Атласная рубашка — потемнела. Прилипла к торсу — к мышцам, к рёбрам, к татуировке на левом боку, которую Соня видела мельком, но сейчас не думала о ней. Вода — стекала по его лицу, по скулам, по подбородку. Волосы — мокрые, упали на лоб.

И Соня швырнула лейку.

Прямо в него. Со всей дури. Металлическая насадка — ударила в грудь. Глухо. Больно. Он не вздрогнул — но она видела, как его тело — приняло удар. Как мышцы — напряглись. Как челюсть — сжалась.

— Иди ты нахуй, — Соня выплюнула. Хрипло. Яростно. С той интонацией, которой у неё никогда не было — ни в академии, ни дома, ни перед судьями. Голос — другой. Не ледяной. Не контролируемый. Живой. Горящий. — Какого хрена ты вообще ко мне прицепился?!

Она устала бояться. Физически — устала. Как мышца, которую держали в напряжении слишком долго — и она просто отключилась. Страх — выгорел. Остался пепел. И под пеплом — ярость. Настоящая. Та, которую она вбивала в паркет репетиционного зала. Та, которой крутила тридцать два фуэте. Та, которая держала её на ногах, когда всё остальное — рушилось.

А потом — слёзы.

Они пришли — без предупреждения. Без разрешения. Горячие — на ледяном лице. Солёные — в углах рта. Предательские, мерзкие, унизительные слёзы, которых она не проливала с... она не помнила. С детства. С того дня, когда папа впервые сказал, что балет — не профессия.

— Мне нужны деньги, — голос — сломался. Пополам. Как сухая ветка. — Чтобы дышать. Танцевать. Покупать грёбаные пуанты, — она толкнула его в грудь. Обеими руками. Мокрыми. Маленькими. Бессильными — по сравнению с ним. Но — яростными. — Кто ты вообще такой, чтобы мне что-то запрещать?!

Снова толкнула. Сильнее. Его тело — не сдвинулось. Стена. Тёплая, мокрая, живая стена. Но он — позволял. Стоял. Смотрел на неё — сверху вниз — и в его глазах...

Что. Что там.. Жалость? Не смей. Не смей меня жалеть.

— Катись к чёрту! — истерика. Настоящая. Полная. Та, которой Софья Журавлёва не позволяла себе — никогда. Ни перед кем. Слёзы, сопли, дрожь, хриплый крик — всё сразу, всё одновременно, как прорвавшаяся плотина. — Ненавижу! Ненавижу!

Его руки — обхватили её. Широкие. Мокрые. Горячие — даже через мокрую рубашку. Он притянул — к себе. К груди. К тому месту, где под рёбрами билось его чёрное сердце.

Соня оттолкнула.

Со всей силы. Упёрлась ладонями в его грудь — и оттолкнула. И он — позволил. Разжал руки. Отступил на полшага. Его лицо — мокрое, с упавшими на лоб прядями — было... другим. Не маска. Не контроль. Не ярость. Что-то — растерянное. Мимолётное. Как тень облака по воде.

— Оставь меня в покое, — она прошептала. Сквозь слёзы. Сквозь дрожь. Сквозь всё — что стояло между ними.

Тишина. Вода — капала с потолка, с лейки, с них обоих. Музыка — глухо, за стенами, за дверью — гремела. Другой мир. Чужой мир.

— Какая же ты малолетняя дура, — Данил произнёс. Тихо. Без злости. С чем-то — похожим на усталость. Он взъерошил мокрые волосы — свои, не её — и этот жест — человеческий, простой, беззащитный — ударил её сильнее, чем ледяная вода. — Тебе нужны деньги — спроси у меня.

Соня подняла голову. Медленно. Тушь — чёрными разводами по щекам. Глаза — красные, распухшие, яростные. Рот — искривлённый.

— Да? — её голос — тихий. Ядовитый. — И быть кем? Ты бы спросил?

Тишина.

Секунда. Две. Три. Вода — кап. Кап. Кап.

Он не ответил.

Так я и думала.

Он не сказал — подругой. Не сказал — девушкой. Не сказал — ничего. Потому что у этого — нет названия. У того, что между вами — нет имени. Есть только его рука на твоём запястье и его право решать, когда ты дышишь.

— Так я и думала, — Соня сказала вслух. Сухо. Мёртво. И прошла мимо него. Мокрая. Дрожащая. С прямой спиной — потому что спина была единственным, что ей осталось. — Я ухожу. И я буду работать кем хочу и где хочу. Заебали уже все решать за меня.

Она не обернулась. Прошла мимо — мокрыми ботинками по кафелю, оставляя следы. В дверь. Через раздевалку. К выходу. Её рука — поднялась. Два пальца — отсалютовали ему — насмешливо, дерзко, с чёрными потёками туши на костяшках.

— Аривидерчи.

— Стой, — его голос. Позади. Другой. Не приказ — просьба. Не команда — ... что? — Подожди.

Соня не остановилась.

— Иди к чёрту, Данил, — она бросила через плечо. Не обернувшись. — Ненавижу. Весь этот грёбаный мир с тобой вместе взятым — ненавижу.

Дверь — закрылась за ней. Тяжёлая. Металлическая. Между ними.

Квартира Светки встретила её темнотой и тишиной.

Соня вошла — мокрая, в промокших насквозь ботинках, в топе, который прилип к телу как вторая кожа, с волосами, свисающими сосульками. Светки не было. Пусто. Только запах духов — сладких, удушающих — и кружка с недопитым чаем на кухонном столе.

Она содрала с себя мокрую одежду — прямо в коридоре. Топ — на пол. Шорты — на пол. Ботинки — у стены. Натянула Светкину толстовку — огромную, до середины бёдер, пахнущую стиральным порошком и чужой жизнью. Завернулась в плед с дивана. Легла.

Не спала.

Лежала — в темноте, в тишине, с открытыми глазами — и смотрела в потолок. Трещина — длинная, кривая — тянулась от окна к люстре. Соня следила за ней глазами — туда и обратно, туда и обратно — как за маятником.

Ты облила его водой. Швырнула в него лейку. Ушла. Ты — ушла. От Данила Ковалёва. Живая.

Пока — живая.

Он сказал «подожди». Не «стой». Не приказал. Попросил. Он — попросил.

И что. Что это меняет. Он убил Вовку. Он убил Дэна. Он назвал тебя шлюхой и облил ледяной водой в душевой клуба. И ты... ты...

Ты устала.

Телефон — на столике рядом с диваном. Экран — чёрный. Она не смотрела. Не хотела знать — есть ли там сообщения. Пропущенные. От него.

Не смотри. Не сейчас. Не сегодня.

Часы — на микроволновке в кухне — показывали 01:17, когда замок щёлкнул. Дверь — открылась. И Светка — ввалилась.

Не вошла — ввалилась. С грохотом, с шумом, с запахом сигарет и чужого одеколона. Её лицо — красное. Глаза — припухшие. Тушь — размазана. Помада — съедена. Волосы — растрёпаны.

В руке — пакет. Из пакета — характерное стеклянное позвякивание.

— Сука, — Светка сказала с порога. Голос — хриплый. Сырой. Не от простуды — от слёз. — Мужчины — это мусор.

Соня приподнялась на диване. Плед — сполз с плеча. В темноте — только силуэт подруги в дверном проёме. И звон бутылок.

— Что случилось?

Светка — не разулась. Прошла прямо в кроссовках — через коридор, в кухню. Включила свет — жёлтый, больной, от лампочки без плафона. Грохнула пакет на стол. Три бутылки. Вино — красное, дешёвое, из тех, что продают в круглосуточных за четыреста рублей.

— Артём меня бросил, — она сказала. Плоско. Как факт. Как — диагноз. И села на табуретку — тяжело, всем весом, как человек, у которого ноги больше не держат.

Соня стояла в дверном проёме кухни — босая, в чужой толстовке, с мокрыми кудрями — и смотрела на подругу.

— Как...

— Как все они бросают. По смске. «Давай останемся друзьями». Друзьями, Жур! Я два года! — Светка ударила ладонью по столу. Бутылки — звякнули. — Два грёбаных года я ему звонила, ездила на эту его Рублёвку, терпела его друзей-дебилов, его гонки, его...

Её голос — оборвался. Губы — задрожали. И Светка — громкая, бесстрашная, вечно смеющаяся Светка — заплакала. Некрасиво. По-настоящему. Со всхлипами, с соплями, с тем надрывным, детским плачем, который бывает только от настоящей боли.

Соня подошла. Обняла. Молча. Крепко. Две мокрые, несчастные девочки — одна от воды, другая от слёз — на кухне съёмной однушки, в час ночи, в чужих жизнях.

— Будем пить, — сказала Светка. Не спросила — заявила. Уже откручивая крышку первой бутылки. — Стаканы — в шкафу.

Соня — не пила. Никогда. За все свои девятнадцать лет — ни разу. Не по идейным соображениям — по расчёту. Алкоголь — калории. Алкоголь — обезвоживание. Алкоголь — потеря координации. Три причины, каждая из которых могла стоить карьеры.

Но сегодня — сегодня, когда Данил Ковалёв облил её ледяной водой и назвал шлюхой, когда Руслан смотрел на неё с жалостью победителя, когда отец назвал балет танцульками, когда Вовка лежал в земле, а Дэн — под колёсами в её памяти, — сегодня Софья Журавлёва взяла стакан.

И выпила.

Вино — кислое. Тёплое. Отвратительное. Оно прошло по горлу — как жидкий огонь, как кислота, как... как? Как ничто из того, что она пробовала раньше. Желудок — сжался. Рефлекс — тот самый, натренированный, выдрессированный годами — подступил к горлу. Выблевать. Вытолкнуть. Не оставлять внутри.

Она — не выблевала. Сделала второй глоток. Третий. Четвёртый.

К чёрту.

К чёрту всё.

Они пили — и говорили. Одновременно. Перебивая друг друга. Перекрикивая. Так, как могут говорить только два несчастных человека, у которых наконец — прорвало.

Светка — про Артёма. Как она ждала его звонков. Как подстраивала расписание. Как терпела его пьяных друзей и молчаливое презрение его бывших. Как надеялась — каждый грёбаный раз — что он скажет что-то... настоящее. И как получила — смску. В 23:47. «Свет, нам надо поговорить. Давай останемся друзьями. Ты классная, просто мне сейчас не до отношений».

— Не до отношений! — Светка орала, размахивая стаканом. Вино — плескалось, капало на стол, на её джинсы. — А на Рублёвке у него — новая! Двадцатилетняя! Модель! С губами как у надувного матраса!

Соня — пила. Слушала. И — говорила. Впервые — всё. Без фильтра. Без редактуры. Без того ледяного самоконтроля, который держал её годами.

Про Данила. Про мотоцикл на дворе. Про пистолет — незаряженный, направленный ей в лицо. Про Вовку — мёртвого, в реке. Про Дэна — под фурой. Про поцелуй у подъезда. Про квартиру в Хамовниках. Про сегодняшний вечер — душевую, ледяную воду, слово «шлюха». И про то — невыносимое, непростительное — что когда он сказал «подожди», её сердце пропустило удар.

Светка — слушала. Молча. Впервые за всё время их дружбы — молча. С бутылкой в руке. С открытым ртом. С глазами — огромными, трезвеющими от ужаса и снова пьянеющими от вина.

— Жур, — она сказала, когда Соня замолчала. Тихо. Серьёзно. — Ты ёбнулась. По-настоящему.

— Знаю, — Соня ответила. И допила стакан. До дна.

Первая бутылка — закончилась незаметно. Вторая — быстрее. Вино — дешёвое, кислое, отвратительное — шло всё легче. Соня чувствовала, как оно растекается по телу — тёплое, мягкое, как анестезия. Как вата — набивается между мыслями, между воспоминаниями, между страхом и реальностью. Впервые за... месяцы? Годы? — голоса в голове затихли. Тот внутренний метроном, который считал калории, такты, ошибки — замолчал.

Тишина. Какая блаженная тишина.

Третья бутылка — на двоих. Светка — пьяная, красная, с размазанной тушью — хохотала. Соня — пьяная впервые в жизни — смеялась вместе с ней. Над чем — не помнила. Над всем. Над Артёмом и его смской. Над Данилом и его мокрой рубашкой. Над собой — маленькой, глупой, облитой водой балериной, которая пыталась жить и каждый раз натыкалась на стену.

— Мало, — Светка сказала. Заплетающимся языком. Перевернув третью пустую бутылку вверх дном и наблюдая, как последняя капля — падает на стол. — Жур. Мало. Нам нужно ещё.

— Ещё, — согласилась Соня. Не думая. Не считая. Не контролируя. Впервые — не контролируя. И это было — как полёт. Как прыжок без страховки. Как — свобода.

Они вышли — в ночь. В Москву. В октябрьский холод, от которого ни одна из них не почувствовала ничего — потому что вино было одеялом, вино было бронёй, вино было всем, чем они не были трезвыми.

Светка — в кроссовках, в куртке нараспашку, шатаясь и цепляясь за Соню. Соня — босая в ботинках на голую ногу, в толстовке подруги, с высушенными кудрями — торчащими во все стороны. Две фигурки — маленькие, шаткие, смешные — брели по ночному тротуару к круглосуточному ларьку на углу.

Фонари — оранжевые. Асфальт — мокрый от росы. Тишина — ночная, осенняя, московская — обволакивала. И в этой тишине — Соня достала телефон.

Экран — ослепительно белый в темноте. Пальцы — непослушные, промахивающиеся мимо кнопок. Контакты. Данил. Без фамилии. Без фото. Просто имя — четыре буквы, от которых сжималось всё внутри.

Она нажала — вызов.

— Ты что делаешь?! — Светка вытаращилась. Но не остановила. Куда там — она сама еле стояла на ногах.

Гудок. Гудок. Гудок. Гудок. Гудок.

Не ответил.

Сброс.

— Мудак, — Соня сказала. В телефон. В ночь. В никуда. — Ты — мудак, Данил Ковалёв. Мудак, мудак, мудак.

Она набрала снова. Гудок. Гудок. Гудок. Не ответил.

Ещё раз.

Не ответил.

— Пошёл он, — Соня убрала телефон. Резко. Засунула в карман толстовки. Глубоко. Чтобы не доставать. Чтобы не видеть. Чтобы — пошёл он. — Пошёл он нахрен.

— Пошёл! — поддержала Светка. С энтузиазмом пьяного человека. — И Артём! Тоже! Нахрен!

— Нахрен!

Они хохотали — громко, на всю улицу, цепляясь друг за друга, спотыкаясь о бордюры. Два жалких, пьяных, свободных существа посреди спящего города.

Ларёк — маленький, с мутным окошком, за которым скучал продавец — усатый мужчина в жилетке. Он посмотрел на них — на двух шатающихся девчонок — с выражением человека, который видел всё.

— Два вина... нет, три... нет, два, — Светка путалась в пальцах, пытаясь показать количество. — Красного. Которое... вон то. Нет. Вон то.

Продавец молча выставил две бутылки в окошко. Взял мятые купюры. Не прокомментировал. Москва — два часа ночи — не место для комментариев.

Обратная дорога — длиннее. Ноги — ватные. Мир — качался, как палуба. Соня несла пакет с бутылками — и чувствовала, как асфальт под ногами плывёт, как фонари множатся, как звёзды — расплываются в пятна. Ей было — хорошо. Дико. Безрассудно. Впервые за... за всю жизнь — хорошо. Голова — пустая. Тело — лёгкое. Мысли — нет мыслей. Только ветер, и Светкин смех, и позвякивание стекла в пакете.

Вот как живут нормальные люди. Вот как это — не контролировать. Вот как это — просто быть.

Они подошли к дому. Подъезд — знакомый, облезлый, с кодовым замком. Светка — полезла в карманы. Левый. Правый. Куртка. Джинсы. Внутренний. Задний.

Её лицо — изменилось. Пьяная весёлость — стекла, как краска с холста.

— Нет, — Светка прошептала.

— Что?

— Ключи, — её голос — тонкий. Трезвеющий. — Жур, я потеряла ключи.

Тишина. Ночь. Два часа тридцать минут. Две пьяные девчонки перед запертой дверью подъезда. Без ключей. Без плана. Без трезвости.

Соня — должна была разозлиться. Должна была — паниковать. Вместо этого — она засмеялась. Тихо. Потом — громче. Потом — в голос. Истерически, безудержно, до боли в животе — потому что это было так... так абсурдно. Так идеально в своей катастрофичности. Так — похоже на её жизнь.

— Окно! — Светка вдруг оживилась. Схватила Соню за плечо. Глаза — горящие, как у ребёнка, придумавшего шалость. — Форточка! Помнишь — старая форточка на кухне? Она не закрывается до конца, я сто раз Артёму... то есть, хозяину... неважно! Она открыта! Первый этаж! Ты маленькая! Ты влезешь!

Соня посмотрела на неё. На окна первого этажа — тёмные, одинаковые. На форточку — крохотную, как собачий лаз.

— Я — влезу, — повторила она. Медленно. Пьяно осмысляя.

— Ты — крохотная! Сорок кило!

— Сорок один с половиной.

— Неважно! Влезешь! Давай! Я подсажу!

Это безумие. Это абсолютное, полное, клиническое безумие.

— Давай, — сказала Соня.

Они обошли дом. С торца. Где окна — первого этажа, невысокие, почти на уровне груди. Светка — тыкала пальцем, считала: первое, второе, третье...

— Вот! Третье! Видишь — форточка приоткрыта!

Соня видела. Маленький прямоугольник — чуть отведённый от рамы. Темнота за ним. Тишина.

Светка — присела. Подставила сцепленные ладони. Соня — наступила. Ботинок — в руки подруги. Рывок вверх. Пальцы — на подоконнике. Тело — лёгкое, невесомое, натренированное — подтянулось. Форточка — узкая, но она — сорок один с половиной килограмм в мокрой толстовке. Она — влезла.

Голова — вперёд. Плечи — протиснулись. Бёдра — застряли на секунду — и проскользнули. Соня — ввалилась внутрь. В темноту. В чужой запах. В...

Что.

Не те обои. Не тот стол. Не тот холодильник. Не тот...

Звук.

Ритмичный. Влажный. Знакомый — по чужим рассказам, по фильмам, по всему тому, что Софья Журавлева теоретически знала, но практически — не... о господи.

Свет — включился. Резко. Ослепительно. И Соня — на полу чужой кухни, в чужой толстовке, с кудрями в лицо — увидела.

Мужчина. Голый. Женщина. Голая. На кухонном столе. В позе, которая не нуждалась в пояснениях. Их лица — повёрнутые к ней — были масками абсолютного, космического шока.

Секунда тишины.

Потом — крик. Женщина — завизжала. Так, как визжат в фильмах ужасов. Мужчина — заорал. Что-то — матерное, нечленораздельное.

— Это не то что вы думаете! — Соня проблеяла. Пьяно. Абсурдно. Пытаясь встать с пола и падая обратно — ноги не держали, руки скользили.

— ПОЛИЦИЯ! — мужчина орал, хватая телефон со стола. — Я ВЫЗЫВАЮ ПОЛИЦИЮ! ГРАБЁЖ! ПРОНИКНОВЕНИЕ!

— Я не граблю! Я перепутала окно! — Соня кричала, отползая к двери. — Я живу рядом! Мы потеряли ключи!

— КАКИЕ КЛЮЧИ?! ВЫ ВЛЕЗЛИ В МОЮ КВАРТИРУ! ПОЛИЦИЯ!

Соня — выкатилась в коридор. В прихожую. К входной двери. Трясущимися руками — замок. Повернула. Выпала — на лестничную площадку. Светка — уже там. Вбежала через подъезд — видимо, кто-то открыл дверь на крик.

— Ты... ты... — Светка смотрела на неё. С ужасом. С восторгом. С тем выражением, которое бывает у людей, которые осознают масштаб катастрофы.

— Мы перепутали окна, — Соня прошептала. — Они... они трахались.

Пауза.

Светка — рухнула на ступеньки. И начала смеяться. Страшно. Безудержно. До икоты.

Соня — не смеялась. Потому что за стеной — мужчина орал в телефон: «Полиция! Адрес — Тульская, дом восемь, квартира три! Проникновение! Две малолетние...»

Полиция. Господи. Полиция.

Она достала телефон. Экран — яркий. Уведомления.

Тридцать три пропущенных вызова.

Данил.

Тридцать. Три. Пропущенных. От Данила Ковалёва.

И ворох смс:

«Где ты»

«Ответь»

«Софья»

«Я не шучу»

«Если ты у него я приеду и»

Она не дочитала. Пальцы — дрожали. Не от холода. Не от алкоголя. Тридцать три звонка. Он звонил. Он — звонил ей. Тридцать три раза. Пока шла в ларёк. Пока лезла в чужое окно.

Он поднял всю Москву на уши, пока ты играла в воровку.

Руслан.

Мысль — пьяная, кривая, но — верная. Руслан. Он — знает людей. Он — может. Он — единственный, кто прямо сейчас может решить проблему с полицией, не создав новых проблем. Потому что Данил... если позвонить Данилу... если он приедет... и увидит её — пьяную, на лестничной площадке, в час ночи, после того как она влезла в чужую квартиру, после того как он звонил тридцать три раза и она не ответила...

Нет. Нет. Только не он. Кто угодно — только не он.

Соня пролистала контакты. Руслан. Визитка, которую она забила в телефон. На всякий случай. Который наступил.

Нажала — вызов.

Один гудок.

— Одиллия, — его голос. Мгновенный. Как будто он ждал. Как будто не спал. Как будто его телефон лежал на столе, экраном вверх, с её именем на быстром наборе. — Два часа ночи. Я впечатлён.

— Руслан, — Соня выдохнула. Пьяно. Хрипло. Еле ворочая языком. — Мне нужна помощь.

Пауза. Короткая.

— Ты пьяная, — не вопрос. Констатация.

— Очень. Послушай. Полиция. Мы перепутали окна. Влезли к соседям. Они... они трахались. Он вызвал... ментов. Тульская, дом восемь. Пожалуйста.

Тишина.

Одна секунда. Две. Три.

И — смех. Руслан — засмеялся. Не ухмыльнулся, не хмыкнул — засмеялся. В голос. Искренне. Так, как смеются люди, которым рассказали лучшую шутку в их жизни. Двадцать секунд — она считала — он смеялся, а Соня стояла на лестничной площадке, слушая его хохот в динамике, и Светка рядом — с круглыми глазами — шептала: «Кому ты звонишь? Кому?!»

— Господи, — Руслан выдохнул наконец. Всё ещё с улыбкой в голосе. — Ты — произведение искусства. Не двигайся. Пятнадцать минут.

Он повесил трубку.

Пятнадцать минут.

Соня и Светка — сидели на ступеньках подъезда. На холоде. В ночи. Бутылки с вином — в пакете между ними. Светка — прижавшись к Соне — дрожала. То ли от холода, то ли от нервов, то ли от неудержимого, истеричного смеха, который накатывал волнами.

— Они... трахались... а ты... с форточки... — Светка захлебывалась. — Жур... я не могу... я сдохну...

Соня — молчала. Смотрела на телефон. Тридцать три пропущенных. И смс — последняя, двенадцать минут назад:

«Если через час не ответишь я найду тебя сам»

Он найдёт. Он всегда находит.

Ровно через четырнадцать минут — чёрный Туарег — бесшумный, с тонированными стёклами — остановился у подъезда. Из него вышел Руслан. В пальто — тёмно-синем, кашемировом. В брюках — идеально отглаженных. В ботинках — начищенных. Как будто он не спал — или как будто для него два часа ночи были серединой рабочего дня.

Он посмотрел на них — на двух девчонок на ступеньках, пьяных, растрёпанных, с бутылками дешёвого вина — и в его голубых глазах было что-то... тёплое. Почти отеческое. Почти человеческое.

— Цирк, — сказал он. Мягко. С той мягкостью, которая стоила больше, чем крик. — Абсолютный, восхитительный цирк.

Он прошёл мимо них — в подъезд. К квартире три. Где — Соня слышала — голоса. Мужской — злой, громкий. И — два голоса полицейских, которые уже приехали. Молодые, судя по тону. С рацией.

Руслан — вошёл. Дверь квартиры три была открыта. Свет — из прихожей. Голоса.

— Добрый вечер, господа, — его голос — спокойный. Бархатный. Тот голос, которым разговаривают с обслуживающим персоналом — вежливо, но с подтекстом. — Руслан Игоревич Белов. Это мои... подопечные. Студентки. Недоразумение — алкоголь и неправильное окно. Я готов компенсировать...

Соня не слышала всего. Обрывки. Руслан — что-то говорил. Полицейские — слушали. Потом — смех. Мужской, молодой. Потом — сосед — что-то возмущённое, но уже тише. Потом — шелест купюр. Или показалось.

Через пять минут — Руслан вышел. За ним — два капитана. Молодые. Двадцать пять, может, двадцать семь. В форме. С рациями. Их лица — … они ржали. Откровенно. Глядя на Соню и Светку — сидящих на ступеньках, с бутылками, с размазанной тушью — ржали, как ржут над анекдотом.

— Героини, — один из них — рыжий, веснушчатый — бросил, проходя мимо. С ухмылкой. — В следующий раз — считайте окна.

Они ушли. Туарег Руслана — стоял у подъезда. Мотор — работал. Руслан — стоял рядом. С сигаретой — тонкой, дорогой — между пальцами. Смотрел на Соню. С тем выражением, которое она не могла прочитать — слишком пьяная, слишком усталая, слишком — всё.

— Ковалёв, — он сказал. Тихо. Без улыбки. — Москву на уши поднял. Ищет тебя. Мне уже звонили — дважды. Спрашивали, не у меня ли ты. Ты понимаешь, что...

Он не договорил.

Потому что — из темноты, с дальнего конца улицы — появился звук. Рёв. Двигатель машины. Чёрный BMW X5 — тот самый, с номерами РР666Х — вылетел из-за поворота, как снаряд. Визг тормозов. Фары — ослепительные. Остановился — в метре от Туарега Руслана.

Дверь — распахнулась.

Данил Ковалёв вышел.

Нет — вылетел. Его лицо — белое. Не бледное — белое. Скулы — ходили. Глаза — чёрные, абсолютно чёрные, без янтаря, без тепла, без ничего. Он был одет — в чёрное, всё в чёрное: худи, джинсы, кроссовки. Как будто оделся — в темноте. Как будто не думал. Как будто ему позвонили и сказали — нашли. И он — ехал. Через всю Москву. На скорости, от которой камеры не успевали считать номер.

Его взгляд — нашёл Руслана. На одну секунду. И в этой секунде — было всё. Убийство. Обещание. Потом — Соню. На ступеньках. Пьяную. В чужой толстовке. С бутылками. С размазанной тушью. Живую.

Что-то — в его лице — дрогнуло. Что-то — расслабилось. На долю секунды. Как будто он — выдохнул. Как будто всю дорогу — не дышал. И теперь — увидел. Цела. Здесь. Пьяная, жалкая, грязная — но здесь. Живая.

Потом — снова маска. Снова контроль. Снова — ледяное.

Он не сказал ни слова Руслану. Не посмотрел на Светку. Подошёл — к Соне. Двумя шагами. Наклонился. Его руки — подхватили её. Одна — под колени. Вторая — под спину. Поднял — как поднимают ребёнка. Как поднимают — вещь. Легко. Без усилия.

— Данил, поставь... — Соня дёрнулась. Пьяно. Бессильно. Её кулаки — били его в грудь. Мелко. Безвредно. Как мотылёк— в стекло. — Поставь меня... я сама...

Он нёс её — к машине. Молча. Дверь — задняя — открыта. Он — уложил её. На заднее сиденье. Аккуратно. Почти... нежно. Если бы у волка могла быть нежность.

— Я вас ненавижу! — Соня орала. В потолок машины. В кожу сиденья. В темноту. Пьяным, сорванным, детским голосом. — Всех! Ненавижу! Ты — мудак! Мир — мудак! Всё — дерьмо!

Данил — сел за руль. Завёл двигатель. Не ответил.

BMW — тронулся. Плавно. Тихо. Москва — за окнами — ночная, пустая, мёртвая. Фонари — проплывали. Светофоры — мигали жёлтым. И Соня — на заднем сиденье — продолжала орать. Бессвязно. Пьяно. Всё, что копилось — месяцами — выливалось наружу, как гной из раны.

— ...ненавижу этот город... ненавижу балет... ненавижу пуанты... ненавижу свои ноги... ненавижу отца... ненавижу тебя... особенно тебя... ты — худшее что случилось в моей жизни... ты — убийца... ты — монстр... и я... я...

Её голос — осёкся. Горло — сжалось. Желудок — поднялся.

— Останови, — она прохрипела.

Данил — не остановил. Не успел. Или — не захотел.

Соню вырвало. На заднее сиденье. На кожу — бежевую, дорогую, новую. Вино — кислое, красное, отвратительное — вернулось обратно. С желудочным соком. С болью. С унижением.

Она — скорчилась. На боку. На мокром, грязном сиденье. Руки — обхватили живот. Слёзы — из глаз. Тошнота — волнами.

Данил — посмотрел в зеркало заднего вида. Одним взглядом. И — снова на дорогу. Его лицо — ничего. Никакого выражения. Камень. Мрамор. Только пальцы — на руле — сжались. Чуть крепче. Чуть белее.

— Выпусти... — Соня скулила. Тянулась к ручке двери. — Выпусти меня... я выйду...

Блокировка дверей — щёлкнула. Мягко. Окончательно.

Она дёрнула ручку — раз, два, три — бесполезно. Заблокировано. Заперта. В его машине. В его мире. В его решении.

— Сиди, — одно слово. Низкое. Тихое. Без злости. Без эмоций. Просто — факт.

Соня — перестала дёргать. Свернулась — на сиденье. В позе эмбриона. Колени — к груди. Руки — вокруг живота. Глаза — закрылись. Мир — качался. Темнота — поглощала.

Я умру. Я точно умру. Прямо здесь. На этом сиденье. В его машине. В его вонючем красивом дорогом мире.

Ты не умрёшь. Ты слишком живучая для этого. Как сорная трава.

Квартира в Хамовниках.

Соня — не помнила, как поднялась. Не помнила лифт. Не помнила коридор. Обрывки — как кадры из чужого фильма: его руки — под её плечами. Запах — Black Afgano — сквозь тошноту. Свет — белый, холодный, хирургический — квартиры. Бетонные стены. Дубовый пол под её босыми ногами — она потеряла ботинок где-то. Или оба. Не помнила.

Ванная. Кафель — чёрный. Зеркало — во всю стену. Её отражение — то, что осталось от Софьи Журавлёвой — маленькое, серое, с чёрными потёками на щеках, с волосами как мочалка, с остекленевшими глазами — смотрело на неё из зеркала, и Соня не узнала себя.

Данил — включил воду. Тёплую. Не горячую — тёплую. Его руки — большие, жёсткие, с мозолями на ладонях — стянули с неё толстовку. Через голову. Аккуратно. Потом — остальное. Без паузы. Без взгляда — того взгляда. Функционально. Как раздевают ребёнка. Как раздевают — пациента.

Соня — не сопротивлялась. Не могла. Тело — отключилось. Разум — отключился. Осталось только — ощущение: вода — тёплая — на коже. Его ладонь — на затылке — придерживающая, чтобы она не упала. Мыло — без запаха. Вода — стекающая. Уносящая — блёстки. Тушь. Запах клуба. Запах вина. Запах — этого дня.

Он мыл ей волосы. Пальцами — разбирая колтуны. Без нежности — но без грубости. Без слов. Молча. В тишине, в которой была слышна только вода и её — слабое, еле уловимое — дыхание.

Потом — полотенце. Огромное. Белое. Мягкое. Он завернул её — как кокон. Как куколку. И поднял — снова. На руках. Сорок один с половиной килограмм — для него это было — ничего. Меньше чем ничего.

Спальня. Кровать — огромная. Тёмное бельё. Он положил её — на подушки. На бок. Не на спину — на бок. Чтобы — если снова стошнит — не захлебнулась.

Соня — открыла глаза. На секунду. Мир — плыл. Размазанный. Нечёткий. Но — его лицо. Над ней. Близко. Скулы. Глаза — тёмные. И в них — что-то. Что-то, чего она никогда не видела. Не ярость. Не голод. Не контроль.

Что. Что это. Как это называется.

Его рука — легла на её лоб. Тяжёлая. Тёплая. Просто — легла. Как якорь.

— Спи, — он сказал. Тихо. Как... приказ? Как просьба? Как — что?

Соня — закрыла глаза. И провалилась.

Она не знала — что он не ушёл.

Что он — сидел. На полу. Рядом с кроватью. Спиной к стене. В мокром худи — он так и не переоделся. С телефоном — в руке. Экран — гас и загорался. Гас и загорался. Он проверял — дышит ли она. Каждые несколько минут. Наклонялся — к её лицу. Слушал — дыхание. Ровное. Глубокое. Пьяное. Живое.

Один раз — она дёрнулась. Захныкала во сне. Его рука — мгновенно — на её плече. Перевернул — аккуратнее. Проверил — не рвота ли. Нет. Просто — кошмар.

Один раз — она пробормотала что-то. Невнятное. Что-то похожее на «мама». Или — «не надо». Или — ничего.

Он — не спал.

Всю ночь.

Сидел — на холодном полу. Рядом с девочкой, которая ненавидела его. Которая швырнула в него лейку. Которая назвала его мудаком. Которая не отвечала на тридцать три звонка — и он ехал через Москву со скоростью сто восемьдесят, потому что последнее, что он знал — она ушла из клуба. Мокрая. Злая. Одна. В ночь. В город, который ел таких, как она, не пережёвывая.

За окном — Москва — серела. Рассвет —  уже октябрьский, тусклый, как синяк — полз по небу. Данил Ковалёв — убийца, гонщик — сидел на полу рядом с кроватью, где спала Софья Журавлёва, и слушал её дыхание.

И если бы она проснулась — она бы увидела его лицо. Без маски. Без контроля. Без ледяного бешенства. Лицо — двадцатипятилетнего парня, который не спал всю ночь, потому что боялся. Не за себя.

Но она не проснулась, а лишь похныкивала во сне.