Журавлиная песня

Соня лежала не шевелясь. Простыня — скомканная, влажная — липла к телу. Между ног тупая, ноющая боль.

И — мысль. Одна. Ледяная. Пронзающая насквозь, как спица через позвоночник.

Мы не предохранялись.

Господи. Господи, нет.

Софья зажмурилась. Так сильно, что перед веками вспыхнули белые точки. Её мозг — тот самый рациональный, медицинский мозг дочери врачей — включился с опозданием. Он был внутри. Без презерватива. Без ничего. И кончил — в неё. Она чувствовала до сих пор — влажное, тёплое, чужое — между бёдрами.

Какой у тебя день цикла? Считай. Считай, тупая тварь.

Я не знаю. Я — не — знаю.

Паника — поднялась новой волной. Холодной. Удушающей. Месячные — когда были последний раз? Три недели назад? Четыре? Пять? Голодовка сожрала её цикл — превратила его в рулетку, в хаос, в бессмысленный набор чисел. Они приходили когда хотели — раз в три недели, раз в шесть, иногда — на день, мазнёй, будто тело говорило: «Я ещё живое, но едва-едва». Овуляция? Какая овуляция при двухстах калориях в сутки?

Нет. Успокойся. Ничего не будет. Твоё тело не способно. Оно едва функционирует. Оно не выносит ребёнка — оно само себя не выносит.

А если?

Нет. Нет. Нет.

Она сглотнула. Медный привкус на языке. Прокушенная губа всё ещё кровила. Соня лежала — свернувшись, — и молчала, и дышала в подушку, пропитанную его запахом — Black Afgano, пот, табак — и ненавидела себя так остро, так полно, что это было почти физическое ощущение. Как кислота в венах.

Его рука — на её бедре. Тяжёлая. Собственническая.

А потом движение. Матрас качнулся. Его пальцы обхватили её плечо. Развернули.

Соня оказалась лицом к нему. И его глаза — тёмные, с расширенными зрачками — увидели. Слёзы. Мокрые дорожки на щеках. Красные глаза. Распухший нос.

На его лице — непонимание. Настоящее. Искреннее. Брови — чуть сдвинулись. Губы — приоткрылись. Как будто кто-то подсунул ему уравнение с переменной, которой не должно было существовать.

— Интересная конечно, у тебя реакция, — Данил сказал. Голос хриплый. Ленивый. Но под ленью — что-то. Что-то — уязвлённое. — Оплакиваешь невинность?

Соня не ответила. Отвернулась обратно. К стене. К бетону. К серой, бесчувственной поверхности, которая ничего не требовала и ничего не отнимала.

Его нос — уткнулся ей в шею. Тёплый. Влажный. Дыхание — на коже за ухом. Там, где несколько минут назад — его губы делали то, от чего она забывала собственное имя.

Она смахнула его — плечом. Резко. Как стряхивают насекомое.

Он выдохнул. Раздражённо. Громко. Через нос.

— Что не так?

— Всё не так, — её голос. Глухой. Мёртвый. Из-под простыни. — Я не должна была.

— Почему?

— Потому что...

Потому что я тебя ненавижу.

Ненавидишь ли?

Потому что ты — убийца. Потому что из-за тебя погибли люди. Потому что ты — чёрная дыра, которая сожрёт всё, что я строила девятнадцать лет. Потому что...

Слова не шли. Застревали в горле. Как кости — поперёк дыхания.

Он ждал. Секунду. Две. Три. И не дождался.

Матрас пружинисто качнулся. Он встал. Просто — встал. Голый. Целиком. Без единого намёка на стыд, смущение или что-либо, хотя бы отдалённо напоминающее человеческую уязвимость. Соня увидела краем глаза и перевернулась на спину — и увидела — его. Всего.

Широкая спина. Лопатки — как крылья, сложенные под кожей. Татуировка — чёрная, абстрактная — ползущая по боку. И ягодицы. Твёрдые. Рельефные. С тем мышечным рисунком, который бывает у людей, привыкших к физическому насилию как к утренней зарядке.

Жар ударил в лицо. Соня натянула простыню до глаз. Рывком. По-детски. Идиотски.

Он подошёл к тумбе. Взял пачку сигарет. Щёлкнула зажигалка. Затянулся — глубоко, с тем хрипловатым вдохом курильщика, который не курит постоянно, но в нужные моменты — смолит как паровоз. Повернулся.

Увидел её — с простынёй до носа. Увидел её глаза — огромные, тёмные — над белым краем ткани.

И засмеялся. Тихо. Приглушённо. С тем горловым звуком, который вибрировал в воздухе как басовая нота.

— Пару минут назад ты так не смущалась.

— Отстань, — голос Сони. Из-под простыни. Приглушенный. — И оденься.

— Не хочу. Я у себя дома.

Дым поплыл к потолку. Ленивый. Синеватый. Данил стоял в центре спальни — обнажённый, с сигаретой между пальцами и был — невыносимо красив. Той красотой, которая не извиняется. Которая — оружие.

Соня выпуталась из простыни. Завернулась как в кокон. Встала босая, шатаясь — и подняла его футболку с пола. Повернулась к нему — спиной. Услышала — цоканье. Язык об нёбо. И — стопроцентное закатывание глаз.

— Журавлик, а что я там не видел?

Она натянула футболку. Молча. Прошла мимо него — не глядя — в гардеробную. Штаны. Спортивные. На резинке. Натянула — утонула в них, как ребёнок в отцовской одежде. Подвернула штанины — дважды. Стянула пояс в кулаке.

Вернулась в спальню. Он всё ещё стоял. Всё ещё голый. Всё ещё с сигаретой. Как греческая статуя, которую кто-то научил курить и убивать.

— Где мой телефон? Мне надо домой.

Его лицо сменилось. Мгновенно. Как переключатель. Улыбка — исчезла. Глаза — прищурились. Скулы — заострились. Воздух сгустился — как всегда, когда Данил Ковалёв переходил из режима «развлечение» в режим «угроза».

— Куда домой? К родителям или к своей шалашовке?

— Я живу у Светы, — Соня подняла подбородок. На полсантиметра. Тот самый жест — из репетиционного зала. Из экзаменов. Из всей её жизни, в которой она привыкла стоять перед людьми, имеющими над ней власть, и не сгибаться. — Не называй её так.

— То есть ты — уходишь? — его голос. Ниже. Тише. Опаснее. Воздух — накалился. Физически. Как перед разрядом. Как перед взрывом. — Сейчас?

— Да, Данил, ухожу.

Она взяла телефон — он лежал на тумбочке у кровати. Разблокировала. Открыла приложение такси. Пальцы дрожали, но она набирала адрес  — и делала вид, что не слышит, как за её спиной меняется давление.

— После секса. После того, что было. Просто — уходишь?

Она видела — не оборачиваясь — как ходили туда-сюда его желваки. Как он сжимал-разжимал пальцы. Его дыхание — участилось. Не от возбуждения — от ярости. Той, холодной, контролируемой ярости, которая была страшнее крика.

Он выдохнул. Затушил сигарету об пепельницу на тумбе. Одним жёстким движением — будто тушил чью-то жизнь. Подцепил трусы с пола. Натянул. Подошёл к ней двумя шагами — и его пальцы — два — указательный и большой подцепили её подбородок. Подняли. Заставили смотреть.

Его глаза — сверху вниз. Чёрные. Без янтаря. Только зрачки. Только — тьма.

— Ты совсем ебанулась, если думаешь, что можешь просто сбежать от меня.

— Это было ошибкой.

Пауза.

Его пальцы на её подбородке сжались. Не больно — предупреждающе. Его губы сомкнулись. Разомкнулись.

— Ошибкой, — он проговорил. Медленно. По слогам. Как будто пробовал слово на вкус — и вкус оказался ядом. — Ошибкой.

Соня сжалась. Внутренне. Каждый позвонок встал в стойку. Каждый нерв — натянулся.

Он сейчас тебя убьёт.

Нет. Нет. Не убьёт. Он не убивает тех, кого...

Кого что? Любит? Он не любит.

— Мне надо идти, — она сказала. Тихо. Ровно. Как на экзамене, когда ноги не держат, а ты — держишь лицо. — Вечером на работу.

Тишина.

И его голос. Другой. Тот — от которого замерзает кровь. Тот — который она слышала, когда он говорил с Цербером о Дэне. Тот — который произносит приговоры.

— Если ты там появишься, — Данил сказал, и его пальцы отпустили её подбородок, — я убью Артёма. Убью Руслана. Убью твою Свету. И заставлю тебя на это смотреть, аскарида.

Каждое слово — как гвоздь. В крышку гроба. Он не кричал. Не рычал. Говорил спокойно. Тихо. И от этого спокойствия — Соня сжалась сильнее. Потому что понимала — он. Чёрт возьми. Не шутит.

— Хватит, — Соня выдавила. Её голос — дрожал. Впервые за весь разговор. — Между нами ничего нет. Чтобы ты что-то решал за меня.

— Между нами — всё есть.

— Что есть?

Тишина.

Он молчал. Потому что то, что было между ними, не имело названия. Не «отношения». Не «любовь». Не «секс». Что-то — без имени. Без категории. Без — спасения.

— Я ухожу, Данил.

Она прошла мимо него и сняла с вешалки его куртку. Чёрную. Кожаную. Тяжёлую — как доспех. Набросила на плечи. В ней — она утонула. Рукава длиннее пальцев. Подол до середины бёдер.

— Как-нибудь верну, — бросила через плечо. Не оборачиваясь.

Прошла через квартиру. Через коридор. К входной двери. Каждый шаг — как по минному полю. Каждая секунда — ожидание: схватит. Развернёт. Не отпустит.

Он не схватил.

Она открыла дверь.

— Аскарида.

Его голос из спальни. Через всю квартиру. Спокойный. Негромкий. И от этого — страшный.

— Я надеюсь, ты меня услышала.

— Иди к чёрту.

Она хлопнула дверью.

Не увидела — как Данил Ковалёв, стоящий посреди спальни в одних трусах, с белым лицом и чёрными глазами, развернулся и торшер — высокий, дизайнерский, с латунной ногой — врезался в стену. Стекло плафона разлетелось осколками по дубовому полу.

Дверь квартиры на Тульской открылась. Светка — на кухне. В пижамных штанах с единорогами и футболке три размера больше. Кружка с чаем — в руках. На лице — ленивое послеобеденное выражение человека, который только что пришёл из академии и чувствует себя хорошо.

Соня стояла в дверном проёме в кожаной куртке Данила, в его спортивных штанах, в его футболке. Маленькая. Растрёпанная. С красными глазами и распухшими губами.

— Я переспала с Данилом.

Светкина рука замерла на полпути ко рту. Кружка — зависла в воздухе. Её глаза — расширились. Рот — приоткрылся.

— Чегоооооо?

Соня прошла внутрь. Стянула ботинки, которые нашла в прихожей Данила, свои, вчерашние, единственное, что не было заблёвано. Села на табуретку. Тяжело. Как будто ей — восемьдесят, а не девятнадцать.

— Переспала. Отдала ему свою девственность.

Светка поставила кружку. Медленно. Аккуратно. Как ставят бомбу на пол.

— Ахереть. Ахереть. Ты с ума сошла?

— Видимо.

— А он что?

— Я ушла. Сказала, между нами ничего нет.

Пауза. Светка смотрела на неё. На куртку Данила — огромную, кожаную, пахнущую Black Afgano и бензином. На штаны — мужские, подвёрнутые, болтающиеся.

— Ахереть. Ахереть, — Светка причитала, и в её голосе — странная смесь — ужаса и восхищения. — Ты бросила его после секса как самый хреновый мужик. Как же я тобой горжусь.

А вот Соня не гордилась.

Соне хотелось рыдать. Свернуться на этом продавленном диване в чужой квартире и рыдать — пока не кончатся слёзы. Или — пока не кончится она сама.

Но она не рыдала. Она приняла душ. Горячий. Долгий. Смывая его. С кожи. Из тела. Из... нет. Не получится. Не смоется. Не сотрётся.

Вечер пришёл быстро. Октябрьский. Сизый. С ранними сумерками и мелким дождём, который скорее висел в воздухе, чем падал.

Макияж тяжёлый. Чёрная подводка. Блёстки на скулах. Губы — красные. Розовый топ — короткий, обнажающий живот с выступающими рёбрами. Шорты — те самые. Сетчатые колготки.

Пошёл он. Со своими запретами. Хватит бояться.

Это не храбрость. Это — самоуничтожение. И ты это знаешь.

Мне плевать. Мне нужны деньги. Мне нужна жизнь. Мне нужно — что-то — что принадлежит мне. Не ему.

Клуб гремел басами. Неон — розовый, фиолетовый, голубой — пульсировал в дыму. Соня натягивала наколенники — прозрачные, телесные, как у всех девочек на тумбах. Проверяла крепление каблуков. Дышала — глубоко. Ровно. Как перед выходом на сцену.

Звук — прорвался сквозь стены. Сквозь музыку. Сквозь — всё.

Голос. До боли. До озноба. До тошноты — знакомый.

— Артемка! Артемкаааа! Где она?!

Соня замерла. Наколенник — выпал из пальцев. Покатился по полу. Звук его голоса — пьяный, расхлябанный, с той развязной агрессией, которая бывает у мужчин, перешедших черту между «нетрезв» и «опасен» — заполнил всё пространство. Перекрыл басы. Перекрыл музыку. Перекрыл — мир.

— Её тут нет, Коваль, — голос Артёма. Напряжённый. С той вибрирующей нотой, которая выдаёт человека, балансирующего между ложью и инстинктом самосохранения.

— Пиздишь.

Музыка играла, люди — говорили, стаканы — звенели — но для Сони мир замолчал. Замер. Как перед обвалом.

— Если ты мне пиздишь, Артём...

Данил был — пьян. Вдрызг. В усмерть. Она слышала это — в размазанных согласных, в качающемся ритме речи, в том, как он глотал окончания слов.

— Сооооняяяяяя! Душа моя! Выходи!

Он назвал меня «душа моя».

Куда бежать? В окно? Где прятаться?

Соня вжалась в дверь раздевалки. Спиной — к дереву. Ладони — прижаты к поверхности. Сердце — в горле. Она не дышала.

— Данил, успокойся, ты не трезв, — Артём — на панике. Его голос — выше обычного. Быстрее. С тем подобострастным оттенком, который бывает у людей, разговаривающих с тем, кто может их убить.

Дверь — распахнулась.

Удар дерева об стену. Соня отлетела — на шаг — и замерла.

Данил.

Он стоял в дверном проёме раздевалки — и он был — другим. Не тем холодным, контролируемым хищником, которого она знала. Не тем ленивым, издевательски-спокойным мужчиной из утренней спальни. Этот Данил — был — хаосом.

Чёрная рубашка — расстёгнута на три пуговицы. Волосы — растрёпаны. Глаза — стеклянные. Мутные. Красные по краям. Пьяные настолько, что зрачки не фокусировались. И одновременно — горящие. Тем огнём, который горит в глазах людей, потерявших всё, кроме ярости.

Он смотрел на Соню.

На розовый топ. На блёстки. На красные губы. На сетчатые колготки. На — всё то, во что она оделась, чтобы танцевать для чужих мужчин. После того, как — лежала под ним. После того, как — кричала его имя.

— Артём, Артём, — Данил не отрывал от неё глаз. Его голос — ледяной. Мёртвый. С той пьяной чёткостью, которая страшнее любого крика. — А ты у нас пиздабол, значит?

— Данил, успокойся... — Артём — где-то за его спиной. Бледный. С бегающими глазами.

— Я же тебе говорил, журавлик.

Соня — замерла. От ужаса. От того тотального, парализующего ужаса, который лишает тело способности двигаться. Он сказал это тихо. Почти нежно. И от этой нежности — в пьяных, расфокусированных глазах — ей захотелось исчезнуть. Раствориться. Перестать существовать.

Он развернулся.

Вышел из раздевалки. Его шаги — тяжёлые, неровные — удалялись в сторону бара.

А потом — начался ад.

Грохот.

Барный стул — хром, кожа, четыре килограмма металла — влетел в стойку с напитками. Бутылки — десятки — виски, водка, текила, ром — разлетелись осколками. Стекло — взорвалось фонтаном. Жидкость — хлынула по стойке, по полу — ручьями — янтарная, прозрачная, зелёная — смешиваясь в одну лужу. Запах алкоголя — ударил волной — острый, удушающий.

Люди завизжали. Женский крик — пронзительный, истерический. Мужские голоса — матерные, испуганные. Стаканы — падали, бились, катились по полу.

Данил не остановился.

Второй стул — в зеркальную стену за баром. Зеркало огромное, от пола до потолка, подсвеченное неоном — лопнуло. Не треснуло — лопнуло. Паутина трещин мгновенная — и осколки — лавиной вниз. На полки. На оставшиеся бутылки. На пол. Звук — как водопад из стекла. Как — конец мира.

Соня выбежала из раздевалки.

И увидела.

Данил Ковалёв в центре танцпола. Вокруг него — хаос. Осколки — под ногами. Алкоголь — растекающийся по полу. Опрокинутые столики. Разбитая неоновая трубка — искрящая, мигающая, умирающая. Люди бежали. К выходу. Толкаясь. Спотыкаясь. Кто-то упал. Кто-то кричал. Две девочки с тумб — спрыгнули — босые и неслись к раздевалке, не разбирая дороги.

Данил схватил следующий стул. Поднял одной рукой — как пёрышко. И швырнул в витрину с VIP-алкоголем. Стекло — хрустнуло. Бутылка Macallan — пятьдесят лет выдержки — разлетелась об стену. Бутылка Louis XIII — рядом. Коньяк — тёк по стене, как кровь.

Кассовый аппарат полетел на пол. Монитор хрустнул под каблуком. Шейкеры — стальные, тяжёлые — врезались в стены, оставляя вмятины в гипсокартоне. Светильники над баром — он сорвал — рукой — провода, искры, темнота и снова неон — мигающий, как в кошмаре.

Охранники — двое — широкоплечие, в чёрных футболках стояли у стены. Переглядывались. Не подходили. Их лица бледные, напряжённые — говорили одно: они знали. Знали кто это. Знали — что будет, если подойти. И — выбрали не подходить.

Данил перевернул стол. Чёрное стекло — разбилось. Схватил ножку — стальную, хромированную — и обрушил на диджейский пульт. Музыка оборвалась. Резко. Как нож по горлу. Тишина — мгновенная, оглушающая после грохота — заполнила клуб. И в этой тишине — только его дыхание. Рваное. Хриплое. Звериное.

И его голос. Негромкий. Но слышный каждому — в каждом углу мёртвого клуба.

— Сука, — он выдохнул. Обвёл взглядом — руины. Стекло. Алкоголь. Искры. — Сука.

Артём подошёл. Медленно. Как подходят к раненому зверю. Его руки — подняты — ладонями вперёд. Жест — капитуляции. Жест — «я не враг».

— Данил, прекрати. Руслан будет в ярости.

Данил повернулся к нему. Резко. Пьяно. Его рука метнулась за спину — под рубашку и пистолет — чёрный, матовый, тяжёлый — оказался в руке. У лба Артёма. Прямо — между глаз.

— Заткнись, сука.

Два слова. И — мир замер. Полностью. Абсолютно. Артём побелел. Его губы — задрожали. Глаза — огромные, неморгающие — смотрели на дуло.

Охранники отступили. На шаг. На два. Растворились в тенях. Исчезли — как люди, которые хотят жить и ради этого готовы стать невидимыми.

Соню забила дрожь. Крупная. По всему телу. Зубы — застучали. Колени — подогнулись. Она видела пистолет. Видела палец Данила — на спусковом крючке. Видела его лицо — белое, искажённое, с оскаленными зубами — лицо человека, которому всё равно. Которому нечего терять. Который — если нажмёт — не пожалеет. Не сейчас. Не в таком состоянии.

Нет. Нет. Господи, нет. Только не это. Только не здесь. Только не из-за меня.

Двигайся. Двигайся, тварь. Или он убьёт его. Прямо сейчас. При тебе.

Её ноги — понесли. Сами. Как на сцене — когда музыка ведёт, а тело следует — без приказа, без мысли — на чистом инстинкте.

Она бросилась на его вытянутую руку. Обхватила обеими руками — за локоть. Повисла всем весом — пёрышко на рычаге, но она тянула — вниз — вниз — вниз.

— Данил! Данил, прошу, пожалуйста! Давай просто уйдём! Пожалуйста! Умоляю! Давай просто уйдём!

Она тараторила — как в бреду. Слова — бессвязные, повторяющиеся, налезающие друг на друга. Слёзы — по щекам — горячие, солёные — она не замечала их. Не чувствовала. Только — его руку — под своими пальцами — каменную, напряжённую, дрожащую от ярости.

Данил опустил голову.

Медленно. Его подбородок — вниз. Его глаза — на неё. Сверху. Его зрачки — расширенные, чёрные — горели. Ярость — ещё была. Тёмная. Бушующая. Но сквозь неё — что-то. Что-то — блеснуло. Мелькнуло. Как монета на дне чёрного колодца.

— Умоляешь?

Одно слово. И в нём — всё. Его голод. Его больная, искорёженная потребность — видеть её — такой. Маленькой. Плачущей. Просящей. Его. Только его.

— Да, — Соня шептала. Пальцы — впились в его предплечье. Лоб — прижался к его руке. — Прошу тебя. Пожалуйста. Давай уйдём.

Секунда.

Две.

Три.

Он — вздохнул. Длинно. Тяжело. Как человек, который борется — с собой. Со своим зверем. С тем, что внутри — кричит: нажми. Закончи. Сожги.

Его рука медленно — мучительно медленно опустилась.

Соня услышала — как Артём выдохнул. Громко. Всем телом. Как человек, вынырнувший из-под воды после минуты без воздуха.

— Жураааавлиик, — Данил обхватил её за плечи. Тяжёлая рука — на её маленькой, дрожащей фигуре. Притянул к себе. К боку. Она утонула в его запахе: алкоголь, Black Afgano, пот, адреналин. Он повёл её к выходу. Шатаясь. Качаясь. Но держа. Не отпуская.

Обернулся к Артёму. Который стоял — посреди руин своего клуба — белый, как мел, с потом на лбу и дрожащими руками.

— Скажи спасибо, что я не сжёг тут всё нахер, гандон.

Улица. Ночной воздух. Дождь — мелкий, холодный. И BMW X5 — чёрный, знакомый, припаркованный кое-как, перекрыв три машины и выезд с парковки. Один бампер — на бордюре. Другой — в сантиметре от чьего-то Porsche.

Он усадил её на пассажирское. Его руки — на её плечах — надавили. Вниз. В кресло. Захлопнул дверь. Обошёл спереди — шатаясь и сел за руль.

Соня дрожала. Всё тело — ходуном. Зубы — стучали. Пальцы — белые, сведённые — вцепились в подлокотник.

— Давай вызовем такси, — она сказала. Голос — чужой. Тонкий. Ломкий. — Ты пьян.

Он посмотрел на неё. Медленно повернул голову. Его глаза в полумраке салона — блеснули.

— Журавлик, — его голос. Тихий. Хриплый. С той усталой, пьяной окончательностью, которая не допускала возражений. — Помолчала бы ты лучше.

Двигатель — взревел. Колёса — шлифанули по мокрому асфальту. BMW рванул с места и Соню вдавило в кресло. Она вцепилась в ручку над дверью. Обеими руками. Город за стёклами — размазался полосами огней.

Он пьян. Он за рулём. Мы умрём. Мы оба умрём.

На удивление — он вёл. Пьяный — но вёл. Аккуратно. Так, как ездят люди, для которых машина — продолжение тела. Руль — одной рукой. Вторая — на подлокотнике. Взгляд — вперёд. Ровный. Стеклянный. Но дорогу — видящий.

Соня сидела. Сжавшись в один маленький комок. Колени — к груди. Руки — вокруг ног.

Она не спрашивала — куда. Знала.

Хамовники. Парковка. Лифт. Квартира.

Данил — пошатнулся в прихожей. Не разуваясь — прошёл в спальню. Ботинки — чёрные, тяжёлые — оставляли мокрые следы на дубовом полу. Он — упал на кровать. На живот. Руки — раскинуты. Как подстреленная птица.

Секунда.

Две.

Три.

Пьяное сопение. Тяжёлое. Ровное. Мгновенное. Он — вырубился. Как — выключатель. Одно мгновение — зверь, крушащий мир — и следующее — тело. Неподвижное. Спящее. Безопасное.

Она подошла. Медленно. Тихо. Как подходят к спящему дракону.

Он лежал — огромный. Его лицо повёрнутое набок — в подушку — расслабленное. Во сне он выглядел моложе. Морщина между бровями — разгладилась. Челюсть — не сжата. Губы — приоткрыты. Он был — красив. Болезненно. Невозможно. Несправедливо.

Монстр. Убийца. Чудовище.

И он — первый. И он — единственный. И ты — здесь. Снова. В его квартире.

Соня села в кресло. То самое — напротив кровати. То, в котором он сидел утром с кофе. С усмешкой. С этим ленивым: «День добрый, пьянчушка».

Поджала ноги. Обхватила колени руками. Уткнулась лбом в коленные чашечки.

И поняла.

Капкан — захлопнулся. И ты в нём — осталась.

Она могла встать. Могла вызвать такси. Могла уйти. Он — спал. Не услышал бы. Не остановил бы. Дверь — не заперта. Лифт — работает.

Но она сидела. В кресле. В его квартире. И смотрела на его спину. На лопатки — двигающиеся с каждым вдохом.

И — не уходила.

Потому что незачем. Потому что, если быть честной — по-настоящему, безжалостно, клинически честной — ты не хочешь уходить. Ты хочешь — быть здесь. Рядом с ним.

Это не любовь. Это — болезнь. Как булимия. Как анорексия. Как балет. Ты — зависима. От него. От его рук. От его голоса. От того, как он говорит «журавлик». От того, как он смотрит — снизу вверх — и мир перестаёт существовать.

Я знаю.

И что ты будешь делать?

Тишина. Его дыхание.

Ничего. Я буду сидеть здесь. И ждать. Пока он проснётся.

За окном — Москва. Октябрь. Два часа ночи. Чужая квартира. Спящий зверь. И Софья Журавлёва — сидящая в кресле напротив его кровати. Как — зеркальное отражение.

Ты — его. Это — приговор. Для обоих.