Мой ревнивый муж

Хенджин не дал Феликсу ответить. Он схватил омегу за запястье — не больно, но твёрдо — и повёл в спальню, не оборачиваясь.

Тяжёлые шторы были задёрнуты ещё с утра, и в комнате царил полумрак. Только узкая полоска света пробивалась между тканями, падая на край кровати. Хенджин остановился у изголовья и, развернув Феликса к себе, посмотрел ему в глаза — долго, изучающе, как хищник, решающий, с чего начать трапезу.

— Раздевайся, — тихо сказал он.

Феликс вздрогнул, но не от страха — от предвкушения. За пять лет брака он выучил этот тон. Когда Хенджин говорил так коротко и безлично, это означало, что сейчас альфа будет брать своё — безжалостно, до хрипа, до слёз, до того момента, когда у Феликса откажут ноги.

Пальцы омеги дрогнули, стягивая тонкий свитер через голову. За ним на пол полетела футболка, потом джинсы — небрежно, кое-как. Феликс стоял перед альфой в одном белье, прикусив губу от смущения, хотя они видели друг друга голыми тысячи раз.

— Всё, — прошептал он, не решаясь смотреть в глаза.

— Не всё, — голос Хенджина стал ниже на октаву. Он шагнул ближе и кончиками пальцев провёл по резинке трусов, отчего живот Феликса свело судорогой. — Последнее снимешь, когда я скажу.

Феликс кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Аромат альфы — терпкий, дымный, с нотками злости и желания — заполнял лёгкие, ударял в голову сильнее любого алкоголя.

Хенджин толкнул его на кровать.

Феликс упал на спину, пружины матраса жалобно скрипнули. Он не успел сориентироваться, как альфа уже навис над ним — огромный, подавляющий, перекрывающий весь свет.

— Зачем ты улыбался? — хрипло спросил Хенджин, проводя носом по его шее, вдоль ключиц, втягивая запах. — Зачем ты показал ему часы? Зачем вообще посмотрел в его сторону?

— Хён, я просто…

— Неправильный ответ.

Сильные пальцы сомкнулись на бедре Феликса, сжимая почти до синяков. Хенджин прикусил кожу на его плече — достаточно сильно, чтобы зашипел омега, но не до крови.

— Ты мой, — каждое слово альфа выдыхал прямо в кожу, оставляя влажные дорожки. — Твоя улыбка — моя. Твой смех — мой. Твои глаза, когда ты смотришь на кого-то кроме меня…

Он поднял голову, и Феликс утонул в его глазах — чёрных, бездонных, горящих.

— …это воровство, Феликс. Ты украл у меня то, что принадлежит мне по праву.

У омеги перехватило дыхание от такого заявления.

— Я не ворую…

— Воруешь, — прошептал Хенджин, накрывая его губы своими. Поцелуй был жестоким — почти без нежности, одни голод и собственничество. Альфа кусал его нижнюю губу, требовал, врывался языком так глубоко, что Феликс застонал ему в рот. — Но я тебя прощаю. С одним условием.

— Каким? — выдохнул омега, хватая ртом воздух.

— Ты будешь кричать так громко, чтобы тот парень услышал через три квартала. Чтобы он знал: то, что он увидел в парке — не его. Никогда не будет его.

Хенджин резко стянул с Феликса последнюю ткань и выпрямился, окидывая взглядом распластанное под ним тело. Веснушки, разбросанные по плечам и щекам, бледная кожа, раскрасневшаяся от возбуждения, дрожащие ресницы — идеальная картина его личного ада.

— Ты красивее всех, — сказал он почти спокойно, расстёгивая ремень на своих брюках. — И это бесит.

Ремень со стуком упал на пол. Хенджин избавился от одежды так быстро, что Феликс не успел моргнуть, и снова прижался к нему всем телом — кожа к коже, жар к жару.

— Сколько раз? — прошептал он, вжимаясь бёдрами в бёдра омеги, давая почувствовать, насколько он готов. — Сколько раз я должен любить тебя сегодня, чтобы ты запомнил?

— Пока я не перестану дышать, — ответил Феликс, выгибаясь навстречу.

И Хенджин сорвался.

Первый толчок был резким, без предупреждения — но Феликс был уже влажным от одного только запаха и голоса альфы. Он вскрикнул, вонзая ногти в широкие плечи, и Хенджин застыл на секунду, давая привыкнуть, тяжело дыша в шею.

— Терпи, — прорычал он, начиная движение. — Терпи, мой хороший. Ты сам этого хотел.