Мой ревнивый муж

— Люблю тебя, мой ревнивый цветочек, — прошептал Феликс, утыкаясь носом в плечо альфы.

Напряжение в теле Хенджина спало не сразу. Ещё несколько долгих секунд он продолжал прожигать взглядом тропинку, куда скрылся незнакомец, словно надеялся испепелить его на расстоянии. Только почувствовав, как тонкие пальцы омеги поглаживают его грудь через рубашку, он наконец выдохнул и расслабился.

— Прости, — глухо сказал Хенджин, хотя в его голосе не было и капли раскаяния. Скорее — усталость от собственной вспышки. — Ты просто слишком красивый. Это бесит.

Феликс хихикнул, поднимая голову. Его глаза всё ещё блестели от непролитых слёз, но на губах уже играла знакомая озорная улыбка.

— Это я виноват, что красивый?

— Да, — без тени сомнения ответил Хенджин. — Запиреть тебя дома, пока все твои веснушки не выцветут.

— Они никогда не выцветут, — Феликс шлёпнул его по руке. — И ты будешь скучать по моим улыбкам чужим людям. Твоя ревность тебя когда-нибудь погубит.

— Лучше я погублю того, кто на тебя посмотрит, — мрачно пошутил альфа, но в его глазах уже вернулась теплота. Он снова притянул омегу к себе, в этот раз мягче, и поцеловал в макушку. — Пойдём домой.

Они поднялись с лавочки, и Хенджин привычным жестом переплёл их пальцы. Кольцо Феликса блеснуло в солнечных лучах, и альфа удовлетворённо хмыкнул — видит этот чёртов парень? Видит.

Дорога до квартиры заняла минут пятнадцать. Они шли молча, но это была та тишина, которая бывает только между своими — когда слова не нужны. Феликс иногда косился на профиль Хенджина: острые скулы, крепкую челюсть, вечно нахмуренные брови, которые разглаживались только дома, только ради него.

Как только дверь квартиры захлопнулась за их спинами, Хенджин развернул Феликса к себе и прижал к стене в прихожей. Не больно, но твёрдо — так, чтобы младший чувствовал его силу.

— Я хочу кое-что прояснить, — прошептал альфа, опаляя дыханием шею омеги. — Просто чтобы в следующий раз ты думал, прежде чем улыбаться кому попало.

— Хён, это была вежливость… — начал Феликс, но договорить не успел.

Хенджин поцеловал его — глубоко, неторопливо, смакуя. Он водил губами по губам Феликса, покусывал нижнюю, потом верхнюю, словно стёсывая чужие прикосновения. Одна его рука держала омегу за талию, вторая легла на шею, большим пальцем поглаживая адамсово яблоко — жестоко-нежно.

— Ты мой, — прорычал он прямо в рот Феликсу. — Каждый миллиметр. Каждая улыбка. Каждый вздох. Запомни это, Хван Феликс.

Феликс выгнулся ему навстречу, руками вцепившись в плечи альфы. Сладкая дрожь пробежала по позвоночнику, когда знакомый запах альфы — дым, лес, что-то горьковатое — полностью забил его чувства.

— Я помню, — выдохнул омега, заглядывая в потемневшие глаза Хенджина. — Я никогда не забываю, чей я.

И когда альфа снова наклонился к его губам, Феликс улыбнулся — той самой улыбкой, предназначенной только для одного человека на всём белом свете.

— Но знаешь что, Хенджин? — прошептал он прямо перед поцелуем.

— М?

— Ты тоже только мой.

Хенджин моргнул, застыл на секунду — а потом рассмеялся. Громко, искренне, от души. Схватил Феликса на руки, закружил по прихожей, чудом не задев вешалку.

— Договорились, — сказал он, целуя омегу в кончик носа. — Ты у меня однин, я у тебя один. И никаких улыбок посторонним.

— Никаких, — кивнул Феликс, обвивая ногами талию альфы.

Солнце за окном продолжало светить, и в этой маленькой квартире пахло любовью — такой собственнической, такой неправильной с точки зрения постороннего, но такой родной для них двоих.