Охота за счастьем

После ночи в саду стены кабинета 402 стали казаться Скай одновременно и крепостью, и морозильной камерой. Файер изменился. Его вежливость стала острой, как скальпель, а дистанция между ними — непреодолимой. Он заваливал её заданиями, требовал безупречных отчетов по истории межвидовых отношений и почти не поднимал на неё глаз.

— Снова ошибка в третьем параграфе, Скай, — холодно произнес он, не глядя на неё. — Если ты не научишься замечать детали, ты не заметишь приближающуюся угрозу. Твоя невнимательность — это твоя смерть.

Скай сидела напротив него, сжимая в руках чашку горячего чая, которую он позволил ей заварить. Его слова кололи сильнее, чем холодный ветер. Она чувствовала, что он наказывает её — или себя — за тот момент слабости у дерева.

— Профессор, я стараюсь... — начала она, но её голос дрогнул.

Она потянулась за справочником, чтобы исправить ошибку, но рука, дрожащая от усталости и нервного напряжения, задела чашку. Кипяток хлынул прямо на разложенные на столе редкие рукописи.

— О нет! — вскрикнула Скай.

Она вскочила, пытаясь спасти бумаги. Файер тоже дернулся вперед, его руки в черных перчатках замелькали над столом. В суматохе и панике Скай схватила его за запястье, чтобы оттянуть от разливающейся лужи чая, но её пальцы зацепились за край тонкой кожи. Раздался резкий звук — кнопка на манжете не выдержала, и перчатка соскользнула, обнажая его руку до самого локтя.

Скай замерла. Воздух в кабинете словно выкачали насосом.

На правой руке лиса не было той безупречной рыжей шерсти, которую она видела выше. Кожа была покрыта сетью старых, уродливых шрамов, но страшнее всего было клеймо на самом запястье. Там, где пульсировала вена, была выжжена черная метка: серийный номер и символ, напоминающий грубый крюк для мяса.

Файер резко вырвал руку и спрятал её под стол, но было поздно. Его лицо, обычно бледное, стало землисто-серым.

— Теперь ты видела, — прошептал он, и в этом шепоте было столько ненависти к самому себе, что Скай стало больно дышать.

— Что это, профессор? — её голос едва достигал слышимости.

Файер медленно поднялся и подошел к окну, поворачиваясь к ней спиной.

— Это цена выживания в мире, где у тебя нет клана и нет будущего. В молодости я совершил ошибку. Я был голоден, я был зол на весь мир. И я... продал свою тень.

Он обернулся, и в его янтарных глазах Скай увидела бездну.

— Я работал на тех, от кого сейчас прячу тебя. Я был их «Гончим». Я выслеживал других. Таких, как ты. Таких, как Лиам. Я приводил их к крюку, Скай. Этот номер — мой личный код в реестре поставщиков черного рынка.

Он ударил кулаком по подоконнику.

— Я ненавижу каждый дюйм своей шкуры. Каждую секунду я чувствую запах крови на своих лапах, сколько бы перчаток я ни сменил. Я защищаю тебя не из доброты. Ты — моя попытка доказать самому себе, что я больше не тот зверь. Ты — мой шанс на искупление, за которое я, возможно, никогда не расплачусь.

Он стоял перед ней, сокрушенный собственным прошлым, ожидая, что она в ужасе выбежит из кабинета. Ведь он только что признался, что был частью той самой машины смерти, которая жаждет её крови.

Но Скай не пошевелилась. Она медленно поднялась со стула и подошла к нему. Её сердце колотилось, но не от страха перед ним, а от глубокой, всепоглощающей нежности к этому сломленному существу.

— Вы сказали, что ваша природа — это опасность, — тихо произнесла она. — Но природа — это то, с чем мы родились. А то, кем мы стали — это наш выбор.

Она осторожно взяла его руку — ту самую, со шрамами, которую он всё ещё пытался скрыть. Он вздрогнул, но не отстранился. Скай медленно поднесла его ладонь к своим губам и нежно коснулась губами черной кожи перчатки на тыльной стороне, а затем — обнаженного запястья, прямо над клеймом-крюком.

— Теперь вы другой, Файер, — прошептала она, глядя ему прямо в глаза. — Я не боюсь вашего прошлого. Я вижу того, кто вы есть сейчас. И этот человек... этот лис... — она запнулась, чувствуя, как краснеют кончики её ушей. — Он достоин того, чтобы его защищали так же, как он защищает меня.

Файер замер. Его зрачки, только что узкие от ярости и боли, расширились. Он смотрел на маленькую белую крольчиху, которая только что поцеловала клеймо его позора, и впервые за долгие годы в его взгляде не было ни голода, ни расчетливости профессора.

В этом взгляде была ошеломленная, почти болезненная мужская нежность. Пропасть между ними никуда не исчезла, но в этот момент через неё был переброшен тонкий, как паутинка, но прочный мост.

— Скай... — выдохнул он, и его рука, лишенная перчатки, осторожно, едва касаясь, скользнула по её щеке.

В эту минуту в кабинете 402 замерло само время. Они оба знали: пути назад нет. Сделка превратилась в нечто гораздо более опасное и прекрасное, чем просто защита. Это была связь, за которую в их мире убивали.