Соната для одного

Утром Байрон проснулся первым, потревоженный неприятным ощущением затёкшей шеи и ноющего левого плеча, на котором всю ночь неподвижно покоилась голова Грея. Профессор попытался максимально аккуратно высвободиться, зажмурившись на секунду и изо всех сил стараясь не выдать своих эмоций резким вздохом или шорохом одеяла. Но Грей, несмотря на глубокий сон, всё же уловил движение подле себя. Он слабо пошевелился и хрипловатым ото сна голосом пробормотал:

— Ты... был рядом со мной всю ночь...?

Байрон замер, так и не успев полностью подняться, и посмотрел сверху-вниз на взъерошенного брюнета.

— Да... А что такое? Что-то не так?

— Нет, всё так... — Грей медленно перевернулся на спину, сонно улыбнувшись. — Я просто думал, что ты ушёл спать в гостевую комнату или уже давно уехал на работу...

Байрон взглянул на безмятежное лицо мужчины и мысленно сверился со своим графиком, прекрасно зная, какой плотный поток пациентов ждёт его сегодня в клинике.

— Сегодня у меня выходной, —  спокойно и уверенно отозвался старший, поправляя сползший край одеяла на плечах Грея.

Но это не было правдой.

Никакого выходного у профессора сегодня, разумеется, не намечалось. Однако прямо сейчас, глядя на этого человека под боком, Байрон твёрдо решил, что прямо в коридоре сделает несколько звонков коллегам, настояв на перераспределении сегодняшней смены. Он заставит их взять его пациентов и сделает всё возможное, чтобы выбить себе эту редкую возможность просто побыть «дома». Рядом с ним.

— О-о... это хорошо, — доверчиво отозвался брюнет. На душе у него стало легко от мысли, что этот вечно занятой доктор сегодня никуда не спешит и останется с ним.

Байрон, всё же заставив себя подняться с тёплой постели, с тихим кряхтением крутанул затёкшим левым плечом, разминая ноющие мышцы. Бросив взгляд на свившего из одеял уютное гнездо музыканта, он негромко скомандовал:

— Лежи пока. Я пойду попрошу прислугу принести нам кофе и что-нибудь на завтрак.

Грей в ответ лишь довольно угукнул, ещё глубже зарываясь носом в пуховое одеяло и явно намереваясь подремать ещё немного. Байрон тем временем прикрыл за собой дверь спальни и вышел в коридор, чтобы не тревожить чужой сон. Достав телефон, он набрал номер клиники. Собеседники на том конце провода, мягко говоря, удивились — профессор, который никогда в жизни не опаздывал и почти не брал отгулов, вдруг настойчиво требовал перенести его записи. Благо авторитет Байрона работал на него: спустя несколько недолгих, но весьма жёстких и бескомпромиссных разговоров с коллегами, все вопросы были улажены. Пациентов распределили, а доктору официально дали возможность остаться «дома». Облегчённо спрятав телефон в карман штанов, терапевт с чувством выполненного долга спустился по лестнице на первый этаж — прямиком на кухню, чтобы лично распорядиться насчёт обещанного кофе и сытного завтрака на двоих. На месте мужчина застал старшего слугу, Карла, который по привычке стоял у кухонного острова, ожидая утренних приказов от своего слепого хозяина, но никак не рассчитывал наткнуться на другого мужчину, да ещё и в совершенно домашнем виде. Слуга на секунду удивлённо моргнул, но тут же вернул лицу профессиональную выправку и уважительно наклонил голову.

— Доброе утро, доктор Байрон. Вам чем-то помочь?

— Доброе, — Байрон устало улыбнулся, поправляя очки. — Да, будьте добры. Пусть приготовят кофе и завтрак. На двоих.

Карл понимающе приподнял уголки губ. Он кивнул и тут же принялся отдавать распоряжения поварам. Спустя несколько минут Байрон уже возвращался в спальню. Ему пришлось толкать дверь ногой, так как обе его руки были заняты увесистым подносом, на котором аппетитно лежал омлет, золотились хрустящие гренки и исходил паром свежесваренный кофе. Грей в это время уже вовсю бодрствовал. Сидя прямо посреди растрепанной постели, он забавно, по-кошачьи потягивался, закинув руки вверх и подставляя лицо утреннему солнцу. Но стоило доктору переступить порог, как чуткий слух музыканта моментально уловил тихий звяк посуды, а комнату заполнил аромат еды. Брюнет замер, забавно вскинул бровь и повернул голову точно на звук.

— Бай? Тебе помочь?

Байрон лишь тихо фыркнул, осторожно неся свою ношу к прикроватной тумбочке.

— Сиди уж, помощник, — беззлобно-ворчливо отозвался профессор, опуская поднос на поверхность. — Ещё не хватало, чтобы ты мне тут весь кофе на одеяло опрокинул.

Беловолосый присев на край кровати, потянул мужчину поближе к себе, устраивая его так, чтобы тому было максимально удобно. Перехватив тарелку с омлетом и гренку, профессор принялся помогать ему позавтракать, подавая кусочки еды и следя за тем, чтобы Грей случайно не пролил на себя горячий напиток. Чуть наклонив голову, музыкант с удовольствием проглотил очередной кусочек и поинтересовался:

— Фто мы севодня будем делать? — с набитым ртом, забавно растягивая слова, спросил брюнет, увлечённо жуя свою порцию и совершенно не заботясь о этикете.

Байрон не удержался и тихо хмыкнул, свободной рукой потянувшись к его лицу, чтобы салфеткой смахнуть крошки с губ.

— Не говори с набитым ртом, голубчик, подавишься. А насчёт планов... Если погода позволит, мы можем немного прогуляться в саду. Ну а если поднимется ветер или ты просто устанешь — останемся дома, и я тебе ещё почитаю.

Грей довольно зажмурился от мягкого прикосновения к своему лицу, проглотил еду и, нащупав свободную ладонь доктора, крепко — насколько позволяли утренние силы — сжал его пальцы в безмолвном, но понятном знаке благодарности. Байрон в ответ на это доверчивое рукопожатие лишь смущённо отвёл взгляд в сторону окна. Деревья роняли сухие листья на пожелтевшую траву, но небо оставалось на удивление чистым. Профессор тут же негромко заметил:

— Похоже, погода сегодня ещё на нашей стороне. Для середины октября на улице на редкость сухо.

Грей сделал ещё один глоток из своей чашки, хитро улыбнувшись, словно знал какую-то тайну, недоступную видящим. Беловолосый, отставив пустую тарелку, расслабленно подпёр щеку ладонью, наблюдая за ним, параллельно всё ещё держа в пальцах вилку. Его взгляд замер на лице музыканта.

А точнее — на его всегда прикрытых глазах. Прекрасные, обрамлённые пушистыми тёмными ресницами, они скрывали за собой целый мир, в который Байрону так отчаянно хотелось заглянуть.

В голове профессора, вопреки всей его логике, вдруг промелькнула совершенно не научная, глупая, но безумно щемящая мысль: интересно, какого они были цвета? Глубокого серого, как осеннее небо за окном? Или тёплого, чайного оттенка? А был ли этот цвет вообще, или природа изначально обделила его голубчика этой деталью?

Байрон поймал себя на том, что готов отдать все свои медицинские регалии и деньги просто за один-единственный миг, чтобы увидеть этот взгляд, обращённый на него.

Грей, словно почувствовав на себе слишком долгий взгляд доктора, чуть повёл головой набок. Тихо хмыкнув, он первым нарушил затянувшееся молчание. Мужчина отставил пустую чашку и снова потянулся всем телом, заставляя одеяло соскользнуть с его плеч.

— Ну, раз октябрь сегодня балует нас солнцем, док, давай одеваться. Нечего полдня в постели просиживать.

Байрон от неожиданности вздрогнул, словно его поймали на чём-то непозволительном. Он спешно моргнул, прогоняя наваждение и заставляя себя оторвать взгляд от лица музыканта. Очки на переносице он поправил уже чисто механическим движением. Профессор сразу же понятливо кивнул головой, хотя брюнет этого и не мог видеть, и поднялся с кровати.

— Да, ты прав. Осеннее солнце обманчиво, стоит поторопиться, пока оно ещё греет.

Отставив поднос, Байрон подошёл ближе и подал Грею руку. Старший повёл брюнета в гардеробную, мысленно перебирая его осенний гардероб и твёрдо намереваясь укутать своего спутника как можно теплее, чтобы ни один холодный ветер не посмел до него добраться. Просмотрев несколько вешалок, он остановил свой выбор на самом тёплом свитере и достал объёмный шерстяной шарф. Аккуратно накинув его поверх пальто музыканта, профессор сам повязал его вокруг шеи Грея. Младший, почувствовав, как его буквально заматывают в слои одежды, забавно уткнулся носом в пахнущую лавандой ткань и тихо рассмеялся.

— Бай, ты из меня мумию делаешь... Мы же просто в сад гулять идём, а не в экспедицию на Северный полюс.

— Твоё здоровье для меня сейчас важнее всего, — строго, но с явной заботой в голосе отрезал профессор. — И не забывай, пожалуйста, с кем ты сейчас общаешься. Я врач, и лечить тебя потом от простуды в мои планы не входит.

Грей в ответ лишь покорно улыбнулся, позволяя доктору эту маленькую тиранию. Байрон тоже быстро переоделся в свою одежду и привёл себя в порядок. Затем он подошёл к Грею, пригладил растрепавшиеся тёмные пряди музыканта, укладывая их как следует, и подал ему локоть, чтобы вывести из комнаты. Однако, бросив взгляд на руки брюнета, профессор непонимающе вскинул бровь. Младший сжимал в ладони маленький зонт, который он, судя по всему, незаметно прихватил с полки.

— А ты чего зонтик-то взял? — с искренним удивлением поинтересовался Байрон. — Я же только что смотрел в окно, там ни облачка.

Грей слегка пожал плечами и с лёгкой долей философской иронии ответил:

— Мало ли, пригодится. Ты же сам сказал, док: погода осенью всё-таки обманчива.

Байрон покачал головой, не став спорить с этой своеобразной логикой, и, крепче перехватив музыканта под локоть, направился к выходу из особняка. Он вёл мужчину под руку, уводя всё дальше по старой аллее загородного сада. Беловолосый, на ходу подмечая каждую мелочь, специально выбирал те тропинки, где за последние дни скопилось больше всего опавших листьев. Ему хотелось, чтобы Грей мог сполна насладиться их громким, сухим и таким уютным шуршанием под ногами, которое заменяло ему визуальную красоту осени. Музыкант шёл, чуть замедляя шаг, и с явным удовольствием прислушивался к каждому звуку, слегка загребая носками ботинок листья. Внезапно он остановился и, ориентируясь на шорох падающей листвы, ловким, на удивление точным движением руки перехватил в воздухе один из кружащихся листков. Грей провёл пальцами по хрупким, подсохшим краям и рельефным прожилкам клёна, а затем повернул лицо к доктору:

— А какого цвета этот листок, к примеру? — с искренним, детским любопытством спросил брюнет, протягивая свою маленькую осеннюю находку прямо к лицу Байрона.

Профессор замер, глядя на крупный кленовый лист в бледных пальцах Грея. Мужчина перевёл дыхание, подбирая самые точные слова, чтобы передать всю палитру увядающей природы человеку, который видел этот мир сердцем.

— Он... необыкновенный, — отозвался Байрон, накрывая ладонь Грея своей, чтобы тот почувствовал направление его взгляда. — Настоящий багрянец. Глубокий винный оттенок у самого черешка, который ближе к острым краям переходит в тёплый, янтарно-жёлтый цвет. Очень красивый.

Грей от такого поэтичного описания лишь мягко улыбнулся и бережно спрятал листок в карман своего пальто, словно драгоценный сувенир, подаренный ему этим удивительным октябрьским утром.

Но вдруг налетевший резкий порыв ветра с шумом качнул кроны старых деревьев, срывая с веток целый ворох листьев. Осенний вихрь безжалостно обрушился на мужчин, щедро усыпая золотыми и багряными листьями плечи Грея и путаясь в его тёмных волосах. Байрон с искренним, редким для него смехом тут же принялся бережно «выпутывать» сухие кленовые листья из причёски и воротника музыканта. Грей же, совершенно не собираясь оставаться в долгу, принялся дурачиться в ответ: он со смехом вскинул руки, вслепую пытаясь поймать доктора за запястья, уворачивался от щекочущих прикосновений к шее и забавно фыркал, когда очередной листок задевал его нос. В этот короткий миг они оба напрочь забыли про всякую серьёзность, статус профессора и приличия, превратившись в обычных, невероятно счастливых людей посреди сада. Когда весёлая суматоха наконец прекратилась, а упрямый ветер умчался дальше по аллее, музыкант, слегка запыхавшийся и разрумянившийся от прохлады, затих. Лицо его светилось неподдельной радостью. Воодушевлённый этой маленькой шалостью, он обратно крепко сжал локоть Байрона, чуть прижимаясь к его плечу, и мягко произнёс:

— Ладно, ладно, сдаюсь, док! Веди меня дальше. Расскажи, какого цвета весь этот сад вокруг нас. Мне так хочется рассмотреть его сегодня твоими глазами.

Байрон на мгновение опешил, чувствуя, как от этих слов в груди разливается пронзительное тепло. Он накрыл ладонью пальцы Грея, лежащие на его предплечье, и они снова неторопливо пошли вперед по шуршащей дорожке.

— Ну, слушай, голубчик, — тихо начал профессор, оглядывая раскинувшиеся вокруг пейзажи и стараясь вкладывать в каждое слово максимум красок. — Прямо сейчас мы проходим мимо старых дубов, и они кажутся отлитыми из старой бронзы — их листва тёмная, глубокого медного оттенка. Слева от нас — аллея молодых берёз, они лимонные, ярко-жёлтые, и на фоне блеклого, серого неба выглядят так, словно кто-то зажёг сотни маленьких свечей. А земля под нашими ногами... она похожа на ковер, где смешались все оттенки жёлтого, коричневого и багрянца.

Музыкант шёл рядом, замедлив шаг, и ловил каждое слово доктора, приоткрыв губы и, кажется, действительно видя эту пылающую золотую осень сквозь призму голоса своего доктора. Пока Байрон с непривычным для себя энтузиазмом расписывал богатство октябрьской палитры, бережно ведя Грея по аллее, его речь вдруг оборвала внезапная крупная капля дождя. Она упала прямо сверху, разбившись о стёкла его очков и заставив профессора запнуться на полуслове.

Затем на плечи мужчин упала ещё одна капля, вторая, третья...

Октябрьское небо, только что казавшееся чистым, стремительно затянулось тучами, и по саду зашуршал частый ливень. Грей лишь понимающе вскинул бровь и с тихим, торжествующим смешком одним движением раскрыл свой зонтик, мгновенно спрятавшись под его надёжный купол. Байрон, недовольно нахмурившись и поправляя намокшие очки, уже развернулся и увлёк брюнета за собой обратно в сторону особняка, слегка ускорив шаг, чтобы его голубчик, не дай бог, не промок и не простудился.

Но в этот момент, незаметно для сосредоточенного на дороге Байрона, младший вдруг замялся. Грей резко затих, перестав шутить, и глубоко спрятал лицо в воротник пальто и шарф, отчаянно пытаясь скрыть внезапно вспыхнувший на щеках лёгкий, смущённый румянец.

Он вспомнил старинную традицию своей родины, где разделить с кем-то один зонт и укрыть человека от непогоды считалось самым искренним признанием в любви и безграничном доверии.

Сердце музыканта забилось чуть быстрее. Справившись с волнением, он перехватил ручку зонта и... уверенно поднёс его над головой мужчины рядом с собой, полностью делясь с ним пространством и принимая на себя холодные капли, летящие сбоку.

Беловолосый тут же остановился на дорожке и в полном недоумении уставился на него сверху вниз. Он совершенно не понимал такой странной, внезапно робкой реакции Грея и уж тем более не мог разгадать истинный смысл этого, казалось бы, простого и обыденного жеста. По мнению профессора, Грей сейчас просто делился зонтом, но то, как смущённо брюнет это сделал, заставило сердце Байрона пропустить удар.

— Грей..? — тихо позвал старший, всматриваясь в скрытое за шарфом лицо музыканта. — Всё в порядке?

Брюнет только приоткрыл рот, собираясь что-то ответить и, возможно, перевести всё в привычную шутку, но Байрон его опередил. Заметив, что из-за сильного порыва ветра холодные капли косого дождя уже вовсю заливают левое плечо музыканта, профессор нахмурился. Действуя чисто интуитивно, он уверенно накрыл ладонь Грея своей рукой, перехватывая ручку зонта поудобнее и перетягивая купол в сторону младшего.

— Ты же сам промокнешь, упрямец... — негромко, с укоризной ворчливо бросил старший, прижимая Грея чуть ближе к своему боку, чтобы окончательно укрыть его от непогоды.

Грей от этого внезапного, заботливого прикосновения ощутимо вздрогнул. Он растерянно качнул головой, ещё сильнее уходя лицом в пушистую ткань шарфа, а его пальцы под ладонью доктора едва заметно задрожали. Байрон остановился прямо посреди шумящей от ливня аллеи. Сквозь затуманенные каплями стёкла очков он пристально вглядывался в порозовевшие щёки брюнета, чувствуя, как между ними повисло какое-то странное напряжение.

— Так в чём дело, голубчик? — тихо, но настойчиво спросил беловолосый, не выпуская его руки. — Ты сам не свой с того момента, как раскрыл этот зонт. Что происходит?

Грей тяжело вздохнул, понимая, что скрыться от профессора не удастся. Он обречённо замер, на секунду пробормотал что-то совсем тихое и неразборчивое себе под нос на французском, а затем, наконец, медленно поднял голову, обращая своё бледное лицо с прикрытыми глазами точно к Байрону.

— Во Франции говорят, что под одним зонтом прячутся только те, чьи души уже согревают друг друга... — Грей сделал небольшую паузу, сглатывая подступивший к горлу ком, и добавил совсем тихо, но поразительно искренне: — Укрыть кого-то от дождя во Франции... Это считается жестом... любви и безграничного доверия к человеку.

Слова музыканта сорвались с губ и, казалось, на мгновение заглушили даже плотный шум ливня. Доктор застыл, поражённый этим откровением до глубины души. Пальцы, державшие ручку зонта поверх руки Грея, невольно сжались крепче, а сердце в груди забилось вдвое быстрее, окончательно разбивая его привычный и рациональный мир на мелкие осколки. Байрон долго молчал, пока в его голове творилась настоящая война: он попросту не мог поверить в происходящее.

Ещё вчера ночью, сидя на кровати музыканта, он мучился от тяжёлых мыслей о собственных чувствах, не зная, как подступиться к этому удивительному человеку и как объяснить то, что творится у него в душе. А уже сегодня он...

А что, собственно, он сейчас сделал?!

В этот самый момент Байрон до глубины души пожалел, что потратил свои лучшие, молодые годы на бесконечное изучение заумных медицинских книг и дурацких пациентов, вместо того чтобы хоть немного научиться понимать живые чувства людей и разбираться во всей этой тонкой любовной тематике. Сейчас он чувствовал себя растерянным мальчишкой.

Грей... он поблагодарил его таким образом за заботу? Или это было прямое признание в любви? А сам Байрон, перехватив ручку зонта, ответил взаимностью?

Пока в голове доктора рушились последние барьеры рациональности, Грей, так и не услышав ответа от ошеломлённого профессора, истолковал это молчание по-своему. Его плечи испуганно дрогнули. Решив, что он переступил дозволенные личные границы и навязал старшему свои глупые откровения, брюнет робко, с явной неохотой высвободил свою ладонь из-под тёплой руки доктора. Он снова спрятал подбородок в воротник пальто и уж совсем тихо, с сиротливой, виноватой хрипотой в голосе произнёс:

— Бай...? Ты слишком долго молчишь... Я испугал тебя? Я... я что-то сделал не так? Прости, мне не следовало говорить об этом.

Этот потерянный, тихий тон и то, как музыкант поспешно лишил их руки тепла, мгновенно вымели из мыслей Байрона всю лишнюю дурь. Профессор сжал зубы, понимая, что его глупая медлительность ранит этого хрупкого человека. Он сделал глубокий, судорожный вдох и медленный выдох, отчаянно пытаясь взять себя в руки. Не терпя возражений, он порывисто поймал обратно руку Грея, крепко переплетая их пальцы, и честно, с непривычной для себя хрипотой признался:

— Ты всё сделал так. Просто я... я непростительный дурак, раз заставил тебя сомневаться в эту минуту. И я хотел сказать... Что ты меня ни капли не испугал. А ты...

Беловолосый осёкся. Мысленно он ударил себя ладонью по лбу за это нелепое замешательство и заминку. Великий врач, способный читать лекции перед сотнями коллег, сейчас чувствовал себя абсолютно беспомощным.

Это оказалось так чертовски сложно — сказать всего лишь одно простое предложение, когда оно идёт от самого сердца!

Грей, уловив его резкое движение и прервавшееся дыхание, чуть наклонил голову.

— Что..? — с замиранием сердца спросил брюнет.

— В общем... Я долго думал об этом, — Байрон нервно сглотнул, чувствуя, как горят его собственные щёки, и упрямо продолжил, решив идти до конца. — Я не мастер всей этой романтики, Грей, и... никогда никого не любил в принципе. Моя жизнь всегда состояла из отчётов, графиков и работы. Но ты... ты перевернул всё с ног на голову за это короткое время. И если твой зонт означает то, о чём ты говоришь, то... то я не хочу выходить из-под него. Никогда. Ты мне дорог, Грей. Очень...

Последние слова доктор буквально выдохнул, чувствуя, как с плеч свалилась огромная тяжесть. Он нелепо и совершенно неуверенно, но впервые в жизни произнёс своё самое искреннее признание.

Грей несколько секунд стоял неподвижно, словно он так же переваривал эти неловкие, но такие бесконечно ценные и долгожданные слова профессора. На его лице одна за другой сменялись эмоции: сначала на нём явно читалось искреннее удивление, смешанное с растерянностью, а следом щёки музыканта залил яркий румянец смущения.

Затем... Грей порывисто сделал полшага вперёд, сокращая последние сантиметры между ними, и крепко, со всей силы обнял Байрона за шею. Он буквально повис на старшем, утыкаясь носом в его плечо, пахнущее каким-то мужским одеколоном и лавандой, и тихо, с лёгкой, счастливой дрожью в голосе выдохнул:

— Я полагаю... это наше совместное признание в... любви?

Слыша эти слова и чувствуя, как мужчина всем телом доверчиво прижимается к нему, ища защиты и тепла, Байрон сжал ручку зонта и резко повернул голову в сторону, отчаянно пытаясь скрыть накатившее, удушающее смущение. 

Нет! Или... всё-таки да?

О боги, прямо сейчас у него, кажется, либо остановится сердце от переизбытка эмоций, либо этот мир вокруг них взорвётся окончательно. Он всё ещё не веря собственной смелости, поднял свободную руку и несмело, но надёжно обнял Грея за талию, прижимая к себе и окончательно укрывая их двоих от шумного ливня.

Но романтичный момент был безжалостно упущен спустя всего пару секунд, когда суровая реальность вновь постучалась в сознание профессора. Байрон, отчаянно пытаясь вернуть себе хотя бы каплю былой строгости и авторитета, шумно выдохнул и хрипло, нарочито ворчливо пробормотал прямо в макушку Грея:

— Да... думаю, да. А теперь, ради всего святого, пойдём в дом, пока это историческое признание не закончилось двусторонним воспалением лёгких для нас обоих. Я не намерен тратить свой единственный выходной на лечение и сиропы от кашля!

Грей от этой фирменной профессорской воркотни лишь глухо и невероятно счастливо рассмеялся прямо ему в плечо. Он послушно отстранился, но тут же собственническим жестом крепко взял Байрона под локоть, буквально сияя от радости. Вместе, под одним зонтом, они быстрым шагом вернулись в особняк. Стоило им переступить порог и закрыть за собой дверь, как в холл неторопливо вышел старший слуга. Карл, держа в руках заготовленные сухие полотенца, подошёл к ним и... недоуменно уставился на эту парочку, напрочь забыв про свою безупречную английскую выправку.

Картина маслом: один — слепой музыкант, обычно тихий и сдержанный, сейчас стоит словно окрылённый, с глупой улыбкой до ушей, а рядом с ним — всегда строгий, высокомерный доктор, который сейчас был... слишком уж красным, если не сказать ярко-бордовым, от ушей до самого воротника пальто.

Карл кашлянул в кулак, переводя взгляд с одного на другого.

— Господа... вам чем-нибудь...

— Нет, всё в порядке! Мы справимся сами. Пока что! — панически быстро оборвал его старший, совершенно некультурно перебивая слугу.

Даже не дав Карлу договорить, Байрон, всё ещё сгорая от неловкости, буквально уволок хихикающего брюнета за собой по коридору, направляясь прямиком в гардеробную, чтобы поскорее скрыться от лишних глаз и наконец снять мокрую одежду. В гардеробной беловолосый без лишних церемоний усадил Грея на мягкую банкетку, решительно взял полотенце и начал довольно грубо, но с затаённой нежностью тереть им мокрые волосы музыканта. Профессор орудовал полотенцем так рьяно, словно пытался силой выбить из чужой головы все зачатки возможной простуды, пока брюнет, забавно нахмурившись, не начал ворчать:

— Бай, пощади! Ты мне так всю голову открутишь!

Байрон фыркнул, но нажим всё же ослабил. Закончив с экспресс-сушкой, он откинул полотенце в сторону. На голове Грея теперь красовалось растрёпанное во все стороны «гнездо» из прядей. Слава богу, сам Грей этого не видел, а доктор только молча залюбовался этим очаровательным безобразием. Профессор зашёл со спины и принялся помогать по-прежнему ворчащему музыканту снять влажное пальто. Грей, послушно освобождая рукава, повёл плечом и продолжил свой шутливый допрос:

— Ну и зачем ты так напугал бедного Карла? Он теперь точно подумает, что ты меня в этом саду покусал или ставил опыты, раз ты вернулся такой ворчливый и смущённый!

Байрон, который только-только начал возвращаться к своему естественному бледному оттенку кожи, от такого заявления мгновенно вспыхнул с новой силой.

— Избавь меня от своих абсурдных догадок, голубчик, — деланно строго отозвался беловолосый, изо всех сил стараясь, чтобы его голос не дрогнул от смущения. — Карл — взрослый человек с крепкой психикой, его не испугать видом слегка... перегревшегося на свежем воздухе доктора. А вот тебе определённо пора пить горячий чай, пока твои манеры не довели нас до аптеки.

Избавив младшего от верхней одежды и помогая ему переодеться в домашнее, Байрон взял со столика щётку и принялся уже нормально расчёсывать растрёпанные волосы Грея. На этот раз его движения были предельно бережными: он нежно распутывал каждую непослушную прядь, стараясь вернуть музыканту его привычный вид. Грей под этими мерными прикосновениями расслабился и довольно затих. Сам профессор тоже быстро сменил пальто на домашние штаны и футболку. Закончив со сборами, он привычно подал локоть музыканту и повёл его в гостиную. По пути Байрон столкнулся в коридоре с Карлом и на этот раз уже нормально распорядился:

— Будьте добры, заварите чёрный чай с лимоном и имбирем. И принесите в гостиную, пожалуйста.

— Будет исполнено, доктор, — с лёгким поклоном отозвался слуга, в чьих глазах, впрочем, всё ещё плясали смешинки.

Пройдя в гостиную, где уже уютно потрескивал камин, Байрон усадил Грея в мягкое кресло. Не теряя времени, профессор взял огромный плед и принялся укутывать в него брюнета чуть ли не с головой. Он замотал музыканта так тщательно, словно упаковывал подарок, оставив снаружи только забавный нос и макушку с закрытыми глазами.
Слегка запыхавшись от усердия, Байрон отступил на шаг, удовлетворённо оглядел получившийся пуховый кокон и строго резюмировал:

— Вот. Теперь сиди так и не смей высовываться, пока я не разрешу.

Грей внутри своего шерстяного плена лишь забавно завозился, пытаясь высвободить хотя бы одну руку, и глухо, но ужасно довольно прыснул смехом в складки пледа. Сам доктор, чувствуя, как адреналин наконец отступает, опустился на соседнее кресло. Он откинулся на спинку всем телом, прикрыв глаза, и устало выдохнул. На сегодня с него было решительно достаточно приключений, эмоциональных потрясений и французских философий под дождём.

И тут... тишина гостиной сыграла с ним злую шутку.

О, боги.

Теперь, когда перед ним сложилась полная, кристально ясная картина произошедшего, осознание прошибло его по новой, с ещё большей силой.

Он признался в любви.

Он. В любви.

Байрон приоткрыл один глаз и посмотрел на «кокон» из пледа, в котором уютно примостился Грей. Его мозг, привыкший оперировать медицинскими фактами и клиническими диагнозами, отказывался принимать этот абсурд.

Он — человек, чья жизнь была расписана по секундам, чья голова была забита формулами и историями болезней — признался в чувствах. Да ещё и не какой-то «подходящей» даме из своего круга, а... мужчине. Слепому музыканту, который не видел его лица, не видел его достижений, не видел даже его смущения, но каким-то непостижимым образом чувствовал его насквозь.

И что самое пугающее — этот самый мужчина, который даже не мог взглянуть на него в ответ, первым намекнул на свои чувства.

А Байрон... Байрон поддался.

«Я сошёл с ума, — обречённо подумал профессор, закрывая лицо ладонью и чувствуя, как кончики ушей снова предательски горят. — Полностью и окончательно. И что мне теперь делать с этим знанием? Как, черт возьми, мне теперь сохранять хладнокровие, когда я знаю, что этот... этот человек меня любит?»

Грей, уловив очередное затянувшееся молчание, снова слегка заволновался. Атмосфера показалась ему слишком тревожной после того искреннего взрыва чувств на аллее. Он чуть беспокойно пошевелился внутри своего пледа, пытаясь на слух определить, где именно сидит доктор, и с затаённой робостью произнёс:

— Бай? Что-то не так? Ты... ты жалеешь о сказанном?

Байрон опустил ладонь от лица и вздохнул. Скрывать очевидное или юлить перед этим человеком не было никакого смысла. Терапевт поправил очки и ответил с честностью, в которой сейчас сквозила изрядная доля горькой самоиронии:

— Нет, голубчик... Вовсе не жалею, — доктор на секунду запнулся, подбирая слова поточнее. — Думаю о том, как теперь принять свои болезненные, внезапно проснувшиеся увлечения на мужчин и, что ещё сложнее, как донести эту мысль моим близким, которые наверняка рано или поздно узнают об этом.

Байрон нахмурился, мысленно представляя реакцию своего консервативного окружения, коллег по работе и родственников. Грей на мгновение затих, переваривая услышанное. На его лице отразилась целая гамма чувств — от лёгкого укола вины за то, что он перевернул жизнь доктора, до благодарности за такую поразительную откровенность. Музыкант высвободил из-под ткани одну руку и потянулся ладонью в сторону соседнего кресла, надеясь отыскать Байрона в этой выжидающей тишине. Беловолосый удивлённо зыркнул сверху вниз на то, как младший, словно слепой кот лапой, робко тянется к нему в пространстве гостиной, пытаясь нащупать его кресло. Сердце Байрона в очередной раз за этот безумный день растаяло. Не выдержав, он слабо улыбнулся и сам подался вперёд, мягко перехватив пальцы Грея своими. Младший, почувствовав надёжное тепло чужих рук, мягко улыбнулся и тихо, но с уверенностью произнёс:

— Тебе не нужно решать всё сегодня, Бай... Да и... твоим близким в любом случае придётся смириться, ведь отпускать тебя я уже не собираюсь.

— Это я уже понял ещё недели две назад, — хмыкнул Байрон, слегка качнув головой, но пальцев брюнета так и не выпустил.

Он окинул взглядом этого человека, запелёнутого в плед, и снова почувствовал укол лёгкого, непривычного для себя смущения. Старший на секунду замялся, а затем озвучил мысль, которая по-настоящему не давала его рациональному уму покоя с самого момента их вынужденного возвращения под дождём:

— Ты мне лучше другое объясни... Как ты вообще умудрился в меня... влюбиться? Тебя самого в этой ситуации абсолютно ничего не смущает?

— Хм... а должно? — словив забавное дежавю, с мягкой, знающей улыбкой отозвался музыкант, чуть наклонив голову к плечу.

— Не знаю... — Байрон еще больше нахмурился, подбирая аргументы, словно на научном диспуте, хотя внутри всё трепетало. — Ты никогда не видел меня и навряд ли когда-нибудь увидишь. Ты почти ничего не знаешь о моём прошлом, обо мне самом, в принципе... как и я о тебе. И это всё выглядит как какая-то мимолётная, временная влюблённость с...

— С первого взгляда? — докончил за него брюнет, тихо рассмеявшись. — Тебя это настолько сильно беспокоит, док?

Байрон тяжело вздохнул, поражённый тем, насколько легко этот слепой юноша разбивает в пух и прах всю его логику.

— Беспокоит... — ответил мужчина. В его голосе впервые прозвучала искренняя, ничем не прикрытая уязвимость. — Потому что я боюсь, что однажды ты просто проснёшься и поймёшь, что выдумал себе идеального партнёра, которого на самом деле не существует. Я ведь далеко не подарок, Грей.

Музыкант внимательно выслушал его, не перебивая, а затем с особенным теплом сжал его ладонь, делясь своим спокойствием и уверенностью.

— Бай, чтобы видеть человека, глаза совершенно не нужны, — негромко, но поразительно зрело произнёс Грей, слегка подавшись вперёд. — Я слышу твой голос, ловлю твои шаги по дому, чувствую то, как ты ворчишь на меня из-за сущих пустяков... Но при всём этом ты так сильно заботишься обо мне. Ты сам укутываешь меня в самый тёплый плед, следишь, чтобы я вовремя ел, беспокоишься о каждом моём вздохе... Разве этого мало для любви? Или, по-твоему, этого недостаточно, как ты любишь говорить, «фактов» о по-настоящему хорошем партнёре?

Профессор на мгновение лишился дара речи. Логика Грея была безупречной, бьющей в самую суть. Но застарелые страхи и привычка всё контролировать упрямо искали лазейку.

— Но... У меня никогда в жизни не было опыта в полноценных отношениях, Грей, — Байрон растерянно отвёл взгляд в сторону камина, чувствуя, как глупо звучат его оправдания. — А здесь... ещё и с мужчиной. Я совершенно не представляю, что должен делать.

Грей тихо, беззлобно рассмеялся.

— У меня, вообще-то, тоже, — напомнил брюнет, поглаживая Байрона по тыльной стороне ладони. — Но это ведь совсем не значит, что теперь из-за этого нужно переживать так сильно. Мы попробуем. Вместе. Научимся всему постепенно, док.

Байрон посмотрел на их переплетённые пальцы, затем на мягкие черты лица Грея с вечно закрытыми глазами, и почувствовал, как внутри него окончательно утихает многолетняя буря.

Этот музыкант умудрился вылечить самого врача...

Грей говорил это так спокойно, с такой уверенностью в голосе... Байрон попросту не понимал, откуда у этого мужчины, несмотря на то, что большую часть своей жизни он провёл в темноте и одиночестве, взялись такие сильные слова о том, что они со всем справятся. Они знали друг друга от силы недели две, встретились совершенно случайно, по нелепой воле случая, и... при этом оба успели что-то почувствовать, как два самых настоящих идиота.

Может... действительно не стоит решать всё здесь и сейчас? Может, стоит впервые в жизни довериться течению, а не медицинским протоколам?

Поддавшись этому внезапному, непреодолимому порыву, старший осторожно высвободил свою ладонь. Он потянулся к Грею, освободил его плечи из плена пледа и, ухватившись пальцами за воротник его домашней кофты, плавно потянул брюнета ближе к себе. Профессор медленно наклонился, затаив дыхание, и несмело потянулся навстречу, собираясь наконец коснуться мягких губ музыканта своими. Грей, уловив движение и близость чужого дыхания, послушно подался вперёд, слегка приоткрыв губы...

И на этой самой пронзительной, интимной ноте дверь гостиной с тихим скрипом открылась, и в комнату невозмутимо зашел Карл, неся в руках поднос с чаем.

Секунда — и романтика испарилась.

Байрон тут же, словно его ошпарили кипятком, с диким испугом отпрянул назад чуть ли не на два метра. Лицо мужчины в мгновение ока приняло свирепый и одновременно красный вид, он панически попытался убрать свою руку и сделать вид, что просто проверял у пациента пульс.

Но не тут-то было!

Грей, у которого в самый ответственный момент нагло отобрали долгожданный поцелуй, демонстративно, с мёртвой хваткой упрямца не выпустил чужую ладонь. Он крепко сжал пальцы доктора, с невозмутимой улыбкой удерживая его рядом с собой и заставляя несчастного профессора мысленно молиться всем известным богам медицины. Байрон, кашляя в кулак и мечась взглядом по комнате, пытался аккуратно, но настойчиво вырвать свою руку из этого захвата, чувствуя, как Карл ставит поднос на журнальный столик.
Слуга, разумеется, всё прекрасно заметил. Окинув взглядом тяжело дышащего, взъерошенного доктора на расстоянии двух метров от кресла и абсолютно довольного Грея, который с ладонью профессора как ни в чём не бывало сидел в пледе, Карл лишь понимающе и очень хитро улыбнулся.

— Ваш чай, господа, — идеально спокойным голосом произнёс слуга, расправляя салфетку. — Чёрный, с лимоном и имбирем. Как вы и просили, доктор.

Стоило слуге с тихим, издевательски аккуратным щелчком закрыть за собой дверь, как Байрон, наконец, одним резким движением выдернул свою многострадальную руку из захвата. Он порывисто взъерошил свои и без того растрёпанные волосы и, раскрасневшись пуще прежнего, возмущённо зашипел на всю гостиную, активно жестикулируя:

— Ты с ума сошёл?! Ты что творишь?! У Карла же инфаркт мог быть! У меня, в конце концов, мог быть инфаркт! Ты вообще соображаешь, как это выглядело со стороны?! Я — уважаемый профессор, доктор наук, и тут... такое!

Грей на эту бурную, паническую тираду лишь довольно, забавно зажмурился (хотя его глаза и так были вечно прикрыты, сейчас он буквально всем лицом выражал кошачье блаженство) и, поудобнее устраиваясь в своём кресле, невозмутимо произнёс:

— Док, ну чего ты раскричался? Разве мы теперь не встречаемся? Это, если что, совершенно нормально для пар — держаться за руки перед третьими лицами. Во Франции это вообще признак хорошего тона.

Байрон от такой наглой простоты на секунду даже лишился дара речи. Он открыл было рот, чтобы выдать очередную лекцию о субординации, приличиях и правилах поведения, но воздух в лёгких предательски закончился.

— Во Франции, может, и нормально! — наконец обрёл дар речи профессор, подходя ближе к столу и дрожащими от смущения пальцами хватаясь за чашку с горячим чаем, чтобы хоть как-то занять руки. — Но мы, смею тебе напомнить, находимся не в Париже!

Грей лукаво улыбнулся, безошибочно поворачивая голову на стук чашки.

— Значит, против слова «пара» ты ничего не имеешь, — подытожил брюнет, уловив самую суть. — Меня это радует, док. Но вообще-то... мне очень обидно. Ты прервался на самом интересном месте.

Байрон едва не поперхнулся первым же глотком напитка.

Этот слепой чертёнок умудрялся загонять его в смущение с такой лёгкостью, словно практиковался в этом всю жизнь...

Но беловолосый был не просто так деланный. Многолетний опыт общения с самыми капризными пациентами и умение держать лицо в любой патовой ситуации наконец взяли верх над смущением. Решив показать, что он тоже умеет играть в эту игру и не позволит какому-то невыносимому французскому романтику безнаказанно крутить собой, Байрон поставил чашку обратно на поднос. Мужчина хищной и уверенной походкой подошёл к креслу Грея. Музыкант, судя по замершей улыбке, явно ожидал очередной ворчливой лекции, но Байрон поступил иначе. Он наклонился к самому уху брюнета, обдав его кожу горячим дыханием, и понизив голос до полушёпота, произнёс:

— Если ты продолжишь паясничать, птенчик, я запру дверь на ключ. И тогда, твоему верному Карлу понадобится очень веская причина, чтобы прервать мои планы.

Эффект превзошёл все ожидания.

Грей мгновенно потерял всю свою уверенность и нагловатое изящество. Он испуганно сглотнул, его улыбка тут же пропала, а бледные щёки и уши в секунду залились румянцем. Брюнет даже попытался инстинктивно втянуть голову в плечи, прячась обратно в спасительные складки пледа, но Байрон не дал ему сбежать. Доктор коснулся пальцами подбородка музыканта, заставляя его зафиксировать положение, и властно добавил:

— А теперь подними свою голову и поверни её ко мне. Раз уж ты так сильно сокрушался из-за упущенного момента.

Грей послушно, едва заметно дрожа от обрушившегося на него ответного флирта, приподнял лицо, обращая свои закрытые глаза точно к Байрону. Старший, увидев, как сильно смутился брюнет, и почувствовав себя хозяином положения, решил немного помучить этого упрямца. Он дразняще замедлил движение, едва ощутимо мазнул тёплыми губами по пылающей щеке музыканта, а затем сразу же отстранился, выпрямляясь в полный рост. Заложив руки за спину, профессор с победной, чертовски довольной усмешкой произнёс:

— Вот так-то лучше, голубчик. Спесь с тебя сбита. А теперь пей чай, он стынет.

Грей от такой наглой уловки возмущённо вскинул брови, а затем впервые за всё это время забавно и действительно нахмурился, смешно надув губы. Вся его романтичная загадочность окончательно уступила место искреннему недовольству, и он принялся ворчать:

— Эй! Так нечестно, Байрон! Это не считается за поцелуй, это... это была просто какая-то издевательская махинация!

Байрон, глядя на то, как сладко сдался, как забавно злится и очаровательно ворчит этот упрямец, не выдержал. Его победная ухмылка сменилась настоящей, мягкой и бесконечно влюблённой улыбкой. Шагнув обратно, он мгновенно лишил Грея пространства для возмущений. Доктор снова перехватил его лицо за подбородок и наконец-то поцеловал мужчину в губы — мягко и собственнически, увлекая за собой в этот долгожданный вихрь тепла. Грей от неожиданности рвано выдохнул прямо ему в рот, мгновенно замолкая на полуслове. Его ворчание растаяло, рука сама собой доверчиво поднялась вверх, цепляясь за ткань домашней одежды, и весь особняк, кажется, снова замер, оставляя их наедине с треском камина и шумом дождя за окном.

Когда Байрон неохотно отстранился, он нежно провёл большим пальцем по влажной нижней губе Грея, и с усмешкой напомнил:

— А теперь, пока ты окончательно не потерял дар речи, голубчик, я всё-таки заставлю тебя выпить чай. Изволь выполнять предписания врача.

Грей, тяжело дыша через приоткрытые губы и всё ещё краснея от пережитого восторга, тихо прошептал в ответ:

— Ладно... этот весьма убедительный факт о хорошем партнёре я, пожалуй, занесу в твоё личное дело...

Но стоило доктору победно распрямиться, чтобы потянуться к столику за чашкой, как брюнет, совершенно не желая так быстро отпускать своего профессора, резко высунул руки. Он вслепую ухватился за футболку Байрона и с неожиданной силой утянул его к себе в кресло.

Всё произошло слишком быстро.

Байрон, не ожидавший такого захвата, потерял равновесие и нелепо рухнул прямо на Грея. Зонт и строгие лекции остались где-то в прошлом — сейчас великий врач просто неуклюже барахтался в чужих объятиях, упираясь ладонями в подлокотники кресла, чтобы не раздавить этого хрупкого упрямца окончательно. Грей от этого столкновения лишь весело охнул, поудобнее перехватывая доктора за талию. Байрон, чьё лицо сейчас находилось в считанных сантиметрах от растрёпанной тёмной макушки, раздражённо, но любя вздохнул и проворчал:

— Ты бы мог просто сказать, сумасшедший ты человек! Пошли на диван, там по меньшей мере в три раза больше места для твоих... захватнических манёвров! А здесь мы рискуем сломать либо кресло, либо твои многострадальные рёбра.

Грей, довольно хихикая под нос и празднуя свою маленькую победу, всё же смилостивился и позволил Байрону подняться. Старший, шумно отдуваясь и поправляя съехавшие набок очки, продолжал ворчать что-то крайне нелестное о «неуправляемых пациентах» и «полном отсутствии дисциплины в этом доме». Однако, несмотря на всё своё недовольство, Байрон взял музыканта за руку, помогая ему выбраться из кресла, и перевёл его на просторный диван. Усадив Грея рядом, доктор развернул тот же самый плед и, немного повозившись, укутал их двоих одним общим. Наконец, терапевт потянулся к столику, взял слегка остывшую, но всё ещё приятно теплую чашку чая и вложил её в ладони мужчины. Брюнет, благодарно кивнув, крепко обхватил ее.

А затем, с абсолютной непринуждённостью, Грей поудобнее устроился и без лишних церемоний закинул свои ноги прямо на колени доктора, окончательно забираясь под его бок и доверчиво прижавшись лбом к его крепкому предплечью.

Байрон от такой наглой, но невероятно уютной фамильярности на секунду замер со своей чашкой в руке. Его внутренний строгий цензор попытался было выдать очередное замечание о правилах этикета на диванах, но тёплое дыхание Грея, уткнувшегося ему в плечо, и приятный аромат имбиря с лимоном подействовали на него успокаивающе. Беловолосый только вздохнул, расслабляя плечи, и свободной рукой приобнял брюнета поверх пледа, согревая своего невыносимого, но теперь такого родного музыканта.