Мертвые не возвращаются

Мы втроём — я, Артём и Коля — выбежали из проклятого санатория и не останавливались, пока не добрались до машины. Воздух был холодным и колючим, он обжигал лёгкие, и я чувствовала, как адреналин всё ещё бурлит в крови, заставляя сердце биться где-то в горле. Коля мигом сел за руль, даже не посмотрев, что там, сзади. Я затащила Артёма на заднее сиденье, и мы поехали обратно в город.

Всю дорогу я держала его за руку, чувствуя, как его пальцы сжимают мои, но он не говорил ни слова. Он смотрел в окно и молчал. Я пыталась спросить, где он был, что он делал и какого лешего сбежал из больницы, но тот замер в одну точку и не отвечал. Он был как памятник — неподвижный, холодный, безжизненный. Я смотрела на его профиль, освещённый тусклым светом фонарей, и не узнавала его. Он всё так же смотрел в чёрную пустоту за окном машины, и я понимала, что его мысли очень далеко — в том подвале, где он провёл столько времени.

Я отдалилась от него, чувствуя, как между нами вырастает невидимая стена. Коля, наконец, нарушил тишину, которая давила на нас, кроме звука мотора и шума шин по асфальту.

— Слушайте, я понимаю, не самое подходящее время, но что-то как-то мрачно, — сказал он, пытаясь разрядить обстановку. — Давайте я включу песню, чтоль?

Коля без согласия нажал на кнопку магнитолы, и из динамиков полилась знакомая мелодия. "Electric Love" группы BØRNS. Та самая песня, которую мы слушали в первый раз, когда ехали в «Сосны». Ирония судьбы — тогда мы смеялись, дурачились, а теперь сидели, как приговорённые, и молчали. Остаток дороги до его дома мы ехали всё так же молча, но музыка добавила какую-то странную окраску в салон, словно пыталась напомнить нам о том, что когда-то мы были счастливы.

Когда мы подъехали к его дому, я наконец смогла выдохнуть с облегчением. Будто всё самое страшное осталось позади. Я помогла ему выйти из машины, чувствуя, как он опирается на меня всей тяжестью. Артём шёл с трудом, опираясь на меня, будто я тащила его с поля боя, где его ранили пулей в ногу. Коля уехал, пообещав приехать утром и помочь с полицией. По его словам, у него был знакомый, а у того — связи с полицией. Я кивнула и поблагодарила его ещё раз, чувствуя, как голос срывается от усталости.

Мы зашли в дом, и нас тут же встретила его мать, Галина Петровна. Она стояла в коридоре, бледная, с красными, опухшими от слёз глазами, и смотрела на сына так, будто он пришёл с войны калеченый, с инвалидностью. Её руки дрожали, и она сжимала край фартука, пытаясь успокоиться.

— Артём! Господи... — закричала она и бросилась к нему. Она сильно обняла его, прижимая к себе, что-то говорила, плакала, но я не разбирала слов. Наверное, жалела его. Но он стоял как статуя. Не обнял в ответ, не сказал ни слова. Просто стоял и смотрел в одну точку, будто там кто-то был. Я видела, как Галина Петровна отстранилась, заглянула ему в глаза и вздрогнула. Она чувствовала то же, что и я. Что это уже не её сын. Его заменили. Что он вернулся чужим.

— Где ты был, сынок? — спросила она, и голос её дрожал, как струна, готовая лопнуть.

— Там, — холодно ответил Артём.

Она молчала, глядя на него, а потом отвела меня на кухню. Закрыла дверь, повернулась ко мне и запричитала:

— Вера, что ты с ним сделала? Где вы были? Что случилось? Это не мой сын... Я чувствую, что это не он!

Я молчала и смотрела на пол, не зная, что ответить. Я хотела сказать ей всю правду, но не могла. Тогда она точно выперла бы меня из его дома или подняла бы лютый скандал. Хотя, честно признаться, и сейчас было не лучше. Я чувствовала, как её слова впиваются в меня, как иглы, оставляя глубокие раны.

Я провела всю ночь у Артёма. Он всё так же лежал, как и в больнице, но на нём не было капельниц. Артём лежал в своей старой кровати, смотрел в потолок и молчал — как, собственно, и всегда. Я уже начинала привыкать к его молчанию. Я сидела рядом и держала его за руку. Он сжал мои пальцы, и это было единственное, что показывало, что он не умер и всё ещё жив физически. Да, он был живым, но внутри него явно что-то сломалось. Но что — я не знала.

Как только я начала засыпать, проваливаться в хоть какой-то сон, Артём начал кричать. Сначала тихо, а потом уже во весь голос. Я резко вскочила, испугавшись, и подбежала к нему, но он не просыпался. Он лежал с закрытыми глазами, и его лицо было искажено гримасой ужаса. Он кричал во сне: «Не надо! Пожалуйста!».

Я трясла его за плечи как не в себя, пытаясь вытащить из кошмарного сна, но он всё так же продолжал кричать.

— Артём! Проснись! — кричала я, чувствуя, как слёзы текут по щекам. — Ты в безопасности! Это сон!

Наконец он открыл глаза. Его взгляд был мутным, испуганным, как у загнанного зверя. Он не узнавал меня ни через пять, ни через десять минут. Он смотрел на меня как на чужого ему человека.

— Вера? — прошептал он, и голос его дрожал.

— Да, это я, — сказала я, прижимая его к себе. — Я здесь.

Он долго молчал, а потом сказал:

— Ты не должна была меня спасать. Я хочу вернуться туда. Я должен закончить это. Иначе меня накажут...

Я замерла как вкопанная. Сердце остановилось на мгновение, а потом забилось с новой силой, готовое выпрыгнуть из груди.

— Нет, — сказала я, стараясь говорить твёрдо. — Ты никуда не пойдёшь.

Но он смотрел на меня так, будто я ничего не понимала. Будто он знал что-то, чего не знала я. Будто его судьба была решена без моего участия.

Наутро я вышла на кухню, где сидела Галина Петровна. Она пила чай и смотрела в окно, невидящим взглядом уставившись в одну точку. Я присела рядом, и она повернулась ко мне.

— Вера, послушай, раз уж ты ничего мне вчера не сказала, — начала она грубым тоном. — Я хочу, чтобы ты оставила его в покое.

Я опешила от этих слов, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— Что?

— Ты только мешаешь ему успокоиться, что не ясного? Ты постоянно рядом, постоянно пытаешься его разбудить. А ему нужно время. Понимаешь? Ты виновата в том, что случилось. Это ты позвала его на ту заброшку.

Я хотела возразить, но она подняла руку, останавливая меня.

— Я знаю, что ты хотела как лучше. Но оставь его сейчас. Он должен прийти в себя сам. Ты ему только мешаешь.

Я молча вышла из кухни, так и не позавтракав. Настроения не было отнюдь. Вообще спасибо маме Артёма за её «заботу». Я чувствовала, как что-то внутри меня рушится, как стены, которые я строила годами, рассыпаются в прах. Я не могла поверить, что она считает меня виноватой. Но я понимала, что она сильно ошибается. Я не могла вот так просто оставить всё это.

Когда я вошла в комнату, Артём сидел на кровати. Он смотрел на меня, и в его глазах было столько боли, что я чуть не заплакала. Пришлось резко моргать, чтобы не покатились слёзы. Не люблю показывать слабость, но с ним я не могла сдержаться.

— Они всё ещё там, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Я чувствую их.

— Кто, Артём? — спросила я, присаживаясь рядом с ним на кровать. — О чём ты говоришь?

Он долго молчал, потом покачал головой, и я увидела, как его плечи опустились.

— Никто не поймёт. Я не могу объяснить. Это слишком... страшно.

Я взяла его за руку, сжимая её в своих ладонях, и почувствовала, как он дрожит. Я хотела сказать ему, что я с ним, что он может мне всё рассказать, что я выслушаю и помогу.

— Я хочу понять, — сказала я мягко. — Я хочу помочь тебе.

Он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнула искра, которую я не видела уже так долго. Она была слабой, почти угасающей, но она была.

— Ты веришь мне? — спросил он, и в его голосе послышалась надежда.

— Верю, — сказала я без колебаний. — Всегда верила и буду верить.

Он сжал мою руку, и я почувствовала, как его пальцы впиваются в мою кожу.

— Я не могу забыть их. Я не могу забыть, что они сделали. Я боюсь, что я никогда не буду прежним.

— Ты будешь прежним, — сказала я, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. — Я помогу тебе. Мы справимся вместе.

— А если нет? — спросил он, и его голос был полон отчаяния. — Что тогда?

Я не знала, что ответить. Я знала только одно: я не оставлю его. Никогда. Даже если весь мир отвернётся от него, я буду рядом. Потому что он — моя жизнь, моя любовь, моя боль.

И я готова была бороться за него до конца.