Мертвые не возвращаются

Я уже не помнила, как мы выбежали из этого проклятого санатория. Всё слилось в одну сплошную, чёрную, вязкую полосу — крики, топот, хриплое дыхание моего Артёма, который почти висел на мне, и холодный ночной воздух, который резал лёгкие, когда я пыталась сделать вдох. Каждый глоток воздуха отдавался болью в груди, будто я вдыхала не кислород, а осколки битого стекла.

Мы бежали не оглядываясь, через лес, спотыкаясь о корни и падая в грязь. Ветки хлестали по лицу, оставляя на коже мокрые, горячие следы. Я слышала, как за нами захлопнулись тяжёлые железные ворота, и этот звук разнёсся по лесу, как выстрел, как приговор. Но никто не бежал за нами. Почему-то они не преследовали нас. Наверное, им было просто лень. Или они знали, что мы всё равно никуда не денемся.

Я тащила Артёма на себе, чувствуя, как его рука обвивает мою шею, как его тело давит на меня с каждым шагом. Он был почти без сознания, его ноги подкашивались, и я едва удерживала его от падения. Он был тяжёлым — не физически, а какой-то другой тяжестью, тяжестью чужой боли и отчаяния, которые я не могла взять на себя. В какой-то момент я почувствовала, что больше не могу, что ноги подкашиваются, и я вот-вот упаду вместе с ним, но кто-то подхватил нас обоих. Это был Лёха. Он молча подхватил Артёма, взвалил его на плечо, и пошёл вперёд, не оглядываясь. Он не сказал ни слова, не спросил, могу ли я идти сама. Он просто сделал то, что должен был. А я шла следом, чувствуя, как сердце выпрыгивает из груди, как ноги дрожат, а каждая клетка тела кричит от усталости и боли.

Мы бежали, пока не увидели наши машины. Они стояли у ворот санатория, на том же месте, где мы их оставили. Коля рванул к своей старой «ласточке», дёрнул дверцу, и она открылась. Слава богу, ключи были на месте — он всегда оставлял их под сиденьем, на всякий случай. Мы ввалились в салон, как дикие звери, загнанные в клетку. Коля схватил руль, повернул ключ зажигания, и мотор издал жалобный, протяжный звук, но не завёлся. Он кашлянул, чихнул и заглох, оставляя нас в полной, давящей тишине.

— Давай же, давай, твою мать! Как знал, что тебя пора менять! — закричал Коля, ударяя кулаком по рулю. Его голос сорвался, и я услышала в нём отчаяние, которое он так долго пытался скрывать. Глаза у него были дикими, руки тряслись, и я видела, как по его щекам текут слёзы, которые он даже не пытался скрыть. Он не вытирал их, не отворачивался — он просто сидел и плакал, сжимая руль так сильно, что костяшки побелели.

Я сидела сзади, прижимая к себе Артёма, и чувствовала, как его голова падает мне на плечо, как он теряет сознание от боли и слабости. Я боялась, что он умрёт, прямо у меня на руках, что я не успею его спасти, что мы просто сдохнем здесь, на этой проклятой дороге, и никто нас никогда не найдёт.

— Коля, хорош шутить, нам надо уехать отсюда! — кричал ему Лёха с заднего сиденья. Его голос был грубым и резким, но я слышала в нём страх.

— А я что, по-твоему, пытаюсь сделать? — грубо ответил Коля, снова поворачивая ключ. Мотор закашлял, зафыркал, но не завёлся. Он хрипел, как умирающее животное, и я чувствовала, как надежда уходит вместе с каждым его вздохом.

— Коля, ещё раз, — прошептала Ира с переднего сиденья, и её голос дрожал, как у маленького ребёнка, который боится темноты. — Попробуй ещё раз.

Коля глубоко вздохнул, вытер слёзы рукавом и снова повернул ключ. Мотор закашлял, зафыркал, и на мгновение мне показалось, что он заглохнет навсегда. Но потом он чихнул, зарычал и наконец завёлся. Из глушителя вырвался клуб сизого, едкого дыма, и мы все выдохнули так громко, что, наверное, было слышно даже в лесу.

— Ну всё, поехали! А то я щас умру от страха! — закричал Женя, и Коля ударил по газам, даже не посмотрев, что там, сзади. Машина рванула с места, визжа колёсами на грязной дороге, и мы понеслись прочь из этого ада.

Мне показалось, что Женя наконец-то убрал свой телефон, перестав показывать своим подписчикам из Инстаграма то, что мы пережили. Если бы я увидела, что он снимает, я бы уже давно выбросила его телефон в окно, не думая о последствиях. Но Женя сидел, нервно ёрзая на сиденье, и каждый раз поворачивался назад, всматриваясь в заднее стекло, как будто ожидал, что из темноты выскочит кто-то и догонит нас.

Я не оглядывалась. Я не хотела видеть этот санаторий. Я знала, что если посмотрю на него в последний раз, то никогда не забуду этот образ: тёмное, мрачное здание с чёрными, пустыми окнами, которые смотрели на нас, как мёртвые глаза, и фигура человека в капюшоне, который стоял у ворот и провожал нас взглядом. Я чувствовала его взгляд на своей спине, даже когда мы уже скрылись за поворотом. Он смотрел на нас, и я знала, что он улыбается.

Мы ехали молча. Никто не говорил ни слова. Тишина была такой плотной, что я слышала, как тикают часы на панели приборов, как скрипят ремни безопасности, как дыхание Артёма становится всё более редким и прерывистым. Глаза Коли смотрели только на дорогу. Он вцепился в руль так сильно, что костяшки побелели, и не отпускал его ни на секунду. Он вёл машину так, будто за нами кто-то гнался, хотя я знала, что нас никто не преследует. Но мы все хотели уехать отсюда как можно быстрее и оказаться в родном дворе, в родном городе, где безопасно, где я прожила всё своё детство.

Коля ударил по газам, и машина понеслась по просёлочной дороге, подпрыгивая на ухабах и кочках. Я прижимала Артёма к себе, чувствуя, как его тело сотрясается от каждого толчка. Он был бледным, как мел, и у него была температура — я чувствовала, как она обжигает мою руку, когда я касалась его лба. Он горел, как свеча, которая вот-вот погаснет.

— Держись, — шептала я ему на ухо, чувствуя, как слёзы текут по моим щекам. — Ты слышишь? Мы почти уехали. Мы в городе. Ты будешь в порядке. Ты должен быть в порядке.

Артём не отвечал. Он даже не слышал меня. Его глаза были закрыты, дыхание редким и прерывистым, и он был весь мокрый от пота. Я чувствовала, как его сердце бьётся — слишком быстро, слишком слабо, как у загнанного зверя.

Мы ехали около часа. Мне казалось, что прошла целая вечность. Я смотрела в окно, и сначала мелькали серые, бесконечные поля, покрытые туманом, а потом начали появляться редкие дома, заправки, светофоры. Город. Мы были в городе.

Коля поехал в сторону полицейского участка.

— Полицейский участок, — сказал Коля, и его голос прозвучал как гром среди ясного неба. — Мы поедем в полицейский участок.

— Нет, — возразила я, прижимая Артёма к себе. — Сначала больница. Ему нужна помощь.

— Вера, мы должны заявить о том, что случилось! — крикнул Коля, оборачиваясь на ходу. — Мы должны сказать им, что там происходит!

— Я понимаю! — закричала я в ответ, чувствуя, как голос срывается на истерику. — Но Артём умирает, Коля! Ты не видишь? Он потерял сознание, у него кровь на лице! Отвези его в больницу, а я сама всё расскажу!

Коля на мгновение сжал зубы и с силой ударил по рулю, а затем резко развернул машину, и мы поехали в сторону городской больницы. Я облегчённо выдохнула, чувствуя, как напряжение немного отпускает плечи.

Мы въехали во двор больницы. Коля остановился у приёмного покоя, и мы вытащили Артёма из машины. Я побежала в приёмное отделение, крича, что нам нужна помощь, что человек без сознания, что он истекает кровью. Врачи и медсёстры выбежали на улицу, и через несколько минут Артём уже лежал на каталке, а его увозили в реанимацию. Я бежала за ними, пока кто-то не остановил меня и не сказал:

— Вам нужно подождать здесь. Мы сделаем всё, что сможем.

Я осталась сидеть на пластиковом стуле, чувствуя, как ноги подкашиваются от усталости. Я смотрела на дверь, за которой исчез мой Артём, и молилась, чтобы он остался жив. А потом меня кто-то тронул за плечо. Это был Коля. Он смотрел на меня с болью и отчаянием.

— Вера, поехали в полицию, пожалуйста, — сказал он, и его голос дрожал. — Мы всё равно здесь ничем не поможем Артёму. Это сделают только врачи. Он кивнул в сторону больницы, куда отвезли Артёма. — Тем более, ты должна всё рассказать им.

Я встала, слабо кивая, чувствуя, как ноги дрожат от усталости, и мы поехали.

Полицейский участок встретил нас тишиной, запахом дешёвого кофе, который смешивался с запахом грязных документов и пыли. Я подошла к стойке, за которой сидел уставший дежурный, и начала рассказывать, что случилось, что мы попали в ад, что нас похитили, что Артём в больнице, и что там, в «Соснах», сидят люди в масках, которые пытают и убивают людей. Я говорила быстро, сбивчиво, захлёбываясь словами, чувствуя, как слёзы текут по моим щекам. Но он смотрел на меня как на сумасшедшую.

— Так стоп. Значит, вы говорите, что какой-то человек в капюшоне и его друзья держали вас в подвале санатория? — переспросил он, и в его голосе послышалась насмешка. — И вы хотите, чтобы мы поверили в это?

— Я говорю правду! — закричала я, и мой голос сорвался. — Там люди в масках, они пытали Артёма, они держали нас в подвале и хотели убить!

Дежурный ухмыльнулся, покачал головой и переглянулся с коллегой, который стоял рядом и пил кофе. Они явно не воспринимали меня всерьёз.

— Знаете что, девушка, — сказал он медленно, с ленцой. — У нас тут каждый день приходят люди с действительными проблемами. Убийства, грабежи, похищения, пропажи. А тут вы со своим санаторием. Так что на эту глупость у нас нет времени.

Его коллега подошёл к нему и что-то шепнул на ухо. Тот медленно покачал головой и сказал:

— Мы проверим ваш санаторий, конечно, но не питайте иллюзий. Может, вы просто испугались местных бомжей или наркоманов. Или, может, вы там пили в хлам и всё это выдумали, чтобы привлечь к себе внимание.

Я хотела закричать, хотела вцепиться ему в горло, но Ира остановила меня, сжав мою руку.

— Вера, — прошептала она, чувствуя, как её пальцы дрожат. — Мы сами им всё докажем. Сами.

Тогда я вспомнила про инстаграм Жени и спросила у него:

— Женя, а ты снимал свои тупые видео, как эти люди нас били и затаскивали в подвал?

Тот сразу принялся искать свой телефон в сумке, нервно перебирая вещи, и наконец протянул его мне с видео. Я робко взяла телефон, чуть не уронив его от дрожи в руках.

— Эй, аккуратнее! — сказал мне Женя, но я ничего не ответила.

Я протянула мобильник дежурному. Тот посмотрел на меня насмешливо:

— Девушка, нам некогда смотреть на ваши видео. Уберите!

— Но там видео с того санатория! Вы даже не видели! — процедила я сквозь зубы, чувствуя, как внутри закипает ярость.

Коля психанул, сказал что-то типа «пускай сами разбираются», и мы вышли из участка, оставляя позади этот равнодушный, холодный мир. Мы старались — нас не услышали. И мы отправились обратно к нашей машине, чтобы поехать в больницу к Артёму.

Артём лежал в палате. Врачи сказали, что у него сотрясение мозга, несколько переломов и сильное обезвоживание. Но он был жив. Я села рядом с ним, взяла его за руку и прошептала:

— Я здесь. Я рядом.

Но Артём не ответил. Когда он пришёл в себя, он смотрел в стену, в одну точку, и молчал. Он не говорил ни слова, ни с врачами, ни с родителями, ни со мной. Он просто лежал и смотрел в пустоту, и в его глазах не было ни жизни, ни боли, ни радости — ничего. Только пустота. Бесконечная, как тот лес, из которого мы сбежали.

— Артём, — звала я его, сжимая его холодную руку. — Я здесь. Ты слышишь меня? Ты в больнице, ты в безопасности. Они не придут за тобой.

Он не отвечал. Даже не поворачивал голову.

— Артём, пожалуйста, — плакала я, и слёзы капали на его одеяло. — Скажи что-нибудь. Просто скажи, что ты меня слышишь.

Но он молчал. Он смотрел в стену, и я чувствовала, как он уходит от меня всё дальше и дальше в какую-то бездну, куда мне не было доступа. Он закрылся от всех, и я не знала, как его вернуть. Я сидела рядом с ним и держала его за руку, чувствуя, как его пальцы холодны и безжизненны. Я знала, что он слышит меня, но он не отвечал, потому что не хотел возвращаться. Он был там, в том подвале, в темноте и во тьме. И я не знала, смогу ли я когда-нибудь вытащить его оттуда.

Сколько я просидела в его палате — одному Богу известно. Я потеряла счёт времени, пока не пришёл лечащий врач и не попросил меня:

— Всё, девушка, время посещения закончилось. Оставьте его, ему нужен постельный режим и лечение. Мы сделаем всё, что сможем. Не переживайте.

Я послушалась его и ушла домой. Я шла по тёмным улицам, чувствуя, как на меня наваливается усталость и боль. Я не хотела есть, не хотела говорить, не хотела никого видеть. Я просто хотела лечь и забыться, чтобы не чувствовать эту пустоту внутри.

А на следующий день он сбежал.

Я пришла в больницу, а его палата была пуста. Кровать была смята, окно было открыто, и я поняла, что он ушёл. Он просто исчез. Никто не знал, куда он делся. Я расспрашивала всех — медсестёр, врачей, охранников — но те только пожимали плечами и говорили, что не знают, как это случилось. Они даже не хотели смотреть камеры, которых, к слову, не было даже на улице.

— Он просто исчез, — говорили они, и в их голосах слышалась безразличная усталость.

Меня это разозлило. Особенно на врачей, которым было якобы всё равно. Ну пропал — и пропал. Сбежал — так сбежал. Вернётся ещё. Как будто у них каждый день сбегали пациенты.

Но я знала, что он не вернётся. И где его искать, я понятия не имела. Но я знала одно: он вернулся в «Сосны», чтобы закончить то, что начал. И я должна была найти его.