Мертвые не возвращаются

Я пришла в себя спустя вечность — или, может быть, всего несколько минут — от резкой, пульсирующей боли в голове. Она была настолько сильной, что на мгновение я ослепла: передо мной расстилалась непроглядная тьма, будто у меня и вовсе не было глаз. А затем в этой черноте заплясали белые искры — ослепительные, колючие, как мелкие осколки битого стекла. Но они исчезли так же быстро, как и появились, оставляя после себя только тупое, ноющее ощущение в висках.

Я лежала на чём-то холодном и твёрдом — бетонный пол, поняла я, покрытый слоем пыли, мелкого мусора и засохшей грязи. Во рту был металлический привкус крови, и я с трудом сглотнула, чувствуя, как сухость обжигает горло, пробивая болезненный ком, который никак не хотел проходить.

Где я? — задала я себе вопрос, но ответа не нашла.

Я попыталась открыть глаза, но веки были тяжёлыми, словно к ним привязали тяжёлые грузила. Они не слушались, не поднимались, и я чувствовала, как мышцы лица ноют от напряжения. Через несколько долгих секунд мне наконец удалось их разлепить. Я увидела серый, размытый потолок с длинными, глубокими трещинами, по которым стекала ржавая вода с примесью земли и песка. Она оставляла за собой тёмные, разводы, похожие на шрамы старого здания.

Где-то капало. Глухо, мерно, ритмично, как в той комнате на первом этаже, куда я заходила в первую ночь. Только теперь этот звук казался мне не просто зловещим — он был как насмешка. Вода отсчитывала время, которое у нас было. Или которого уже не осталось.

Я попыталась пошевелиться и с ужасом поняла, что мои руки туго связаны за спиной. Верёвка была очень тугой — она сжимала запястья, впивалась в кожу, оставляя на ней глубокие, болезненные следы. Я чувствовала, как немеют пальцы, как кровь перестаёт поступать в кисти, и это онемение поднималось всё выше, к локтям. Мои ноги тоже были связаны. Я не удивилась — иначе было бы странно: руки связаны, а ноги свободны. Тогда я бы нашла выход. Они всё продумали, эти люди. Всё до мельчайших деталей.

Щиколотки были стянуты грубой, шершавой верёвкой, которая безумно натирала кожу при малейшем движении. Я чувствовала, как она врезается в кости, как края верёвки царапают и раздирают кожу до крови.

— Ира, — прошептала я, оглядываясь и надеясь увидеть подругу. — Ира, ты здесь?

Никто не ответил. Только капли воды падали на бетонный пол, отсчитывая секунды, минуты, часы. Я повернула голову и увидела, что лежу не одна. Рядом со мной, на том же холодном полу, лежала Ира. Судя по всему, она была без сознания. Её глаза были закрыты, лицо бледное, как бумага, даже губы почти слились с кожей. Волосы слиплись от пота, грязи и чьей-то крови — то ли её, то ли чужой.

— Ира, — позвала я громче, и голос сорвался на хрип. — Ира, проснись!

Она не шевелилась. Я испугалась, что она мертва — сердце заколотилось где-то в горле, забилось так сильно, что я почувствовала пульс в висках. Я начала дёргаться, пытаясь дотянуться до неё, но верёвки держали крепко, не давая сделать ни одного лишнего движения. Тогда я упала на бок, перекатилась к ней и коснулась её щеки своей рукой, насколько позволяли связанные запястья.

Кожа была холодной — слишком холодной, чтобы быть живой. Но я почувствовала слабое, почти незаметное дыхание, которое касалось моей руки. Жива. Она была жива.

Я выдохнула с облегчением, и напряжение, которое держало меня в тисках, немного отпустило.

— Ира, — прошептала я. — Пожалуйста. Очнись.

Спустя минуту, которая показалась мне вечностью, она застонала и медленно открыла глаза. Её взгляд был мутным, непонимающим, как у человека, который только что пришёл в себя после долгого сна. Она смотрела на меня, но, казалось, не видела. В её глазах было пусто, как у ребёнка, которого разбудили посреди ночи, и он ещё не понял, где он и что происходит.

— Ира, это я, — сказала я мягко, стараясь не напугать её ещё больше. — Ты в порядке?

Она моргнула несколько раз, и фокус начал возвращаться. Её взгляд стал осмысленным, и я увидела, как в нём появился страх.

— Где... где мы? — прошептала она, её голос дрожал и ломался. — Что случилось?

Я открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент из темноты раздался голос, который заставил меня подпрыгнуть:

— В смысле, где? В подвале санатория! — усмехнулся Коля. Он уже пришёл в себя и лежал связанный в углу, пытаясь сохранить хотя бы видимость бодрости. — Ты че, забыла? Мы сами сюда пришли! А нет, стой... Я не помню, как мы тут оказались!

Я повернулась к нему, чувствуя, как внутри закипает раздражение.

— Да иди ты, Коля, со своими шутками! — сказала я резко, и мой голос прозвучал слишком громко в этой тишине. — Тут страшно, а ты шутишь!

Коля обидчиво насупился, но я видела, что внутри он тоже напуган до смерти.

— Ну че ты, Вера, в самом деле, — ответил он, стараясь не показывать свой страх. — Я просто хочу обстановку разрядить. Хоть как-то.

Я вздохнула и повернулась обратно к Ире. Она всё ещё лежала и смотрела на меня, ожидая правды. Я не могла ей врать, даже если бы хотела.

— Честно, я и сама не знаю, — ответила я, стараясь не заплакать. — Мы в подвале. В санатории. Нас схватили.

Ира попыталась сесть, но верёвки не давали ей сделать ни одного движения. Она закричала — громко, истерично, пронзительно. Крик был таким, что у меня заложило уши.

— Тихо! — зашипела я, пытаясь перекричать её. — Тихо, Ира! Они услышат!

Но она не могла остановиться. Несмотря на мои предупреждения, она продолжала кричать и плакать, дёргаться, пытаться высвободиться. Её крик разносился по подвалу, отражаясь от бетонных стен, и мне казалось, что он достигает самого верха, проникает сквозь перекрытия.

— Заткни её! — услышала я грубый мужской голос откуда-то сверху. — Или мы спустимся и заткнём сами!

Я прижалась к Ире, обняла её, как мать обнимает маленького ребёнка, и зашептала ей на ухо:

— Ира, пожалуйста. Тихо. Ради всего святого, замолчи. Мы выберемся. Я обещаю. Только не кричи.

Она затихла, но слёзы всё ещё текли по её щекам, оставляя влажные дорожки на грязной коже. Её тело дрожало, и я чувствовала, как она пытается сдержать рыдания.

— Мы в подвале, — повторила я, стараясь говорить спокойно, хотя внутри всё дрожало. — Мы должны выбраться.

Я оглядела комнату, в которой мы оказались. Это была маленькая, сырая каморка с бетонными стенами, покрытыми чёрной плесенью. В углу валялся старый матрас, из которого торчали ржавые пружины. Больше ничего — ни окон, ни мебели, ни вещей. Только голые стены и железная дверь с засовом, которая, казалось, никогда не откроется.

На полу я заметила осколок стекла. Он лежал в нескольких метрах от меня, у стены, и в темноте поблёскивал, как маленький лучик надежды в этом бесконечном мраке.

— Я попробую дотянуться до стекла, — сказала я Ире. — Помоги мне. Перекатись к стене и тяни меня за собой.

Ира кивнула, хотя я видела, что ей страшно, что она не понимает, зачем это нужно. Но она послушалась. Она начала медленно, мучительно медленно перекатываться, и я двигалась за ней, чувствуя, как верёвки впиваются в мою кожу всё глубже.

Это было мучительно долго и больно. Каждое движение отдавалось в связанных запястьях и щиколотках острой, режущей болью. Я чувствовала, как по рукам течёт кровь, как она стекает по пальцам и капает на холодный бетон. Но я не останавливалась. Я перекатилась на бок, дотянулась до стекла, сжала его дрожащими пальцами и начала перетирать верёвку о его острый край.

— Давай, — шептала я, стиснув зубы от боли. — Давай, чёрт тебя дери.

Прошло несколько минут — или целая вечность, я не знаю точно. Я чувствовала, как верёвка ослабевает, как она рвётся под давлением стекла. Ещё несколько движений — и она лопнула. Мои руки были свободны. Они были в крови, пальцы дрожали и не слушались, но я не обращала на это внимания. Я быстро перерезала верёвки на ногах и подползла к Ире.

— Я сейчас, подожди немного, — сказала я, разрезая её верёвки. — Всё будет хорошо. Правда.

Ира кивнула, и я увидела, как в её глазах зажглась надежда. Мы были свободны. Но мы всё ещё были в этом проклятом подвале.

Я кивнула остальным, и они начали развязываться. Коля помог Лёхе, Женя пытался освободить руки Свете. Через пару минут мы все были свободны от верёвок, но всё ещё были в этом подвале. Никто из ребят не шутил, никто не говорил ни слова. Тишина стояла такая, что я слышала собственное сердцебиение.

Ира нарушила гробовую тишину, перекрикивая стук воды:

— Мы должны найти выход, — прошептала она. — Нам нужно выбраться отсюда.

Я кивнула и, стараясь не шуметь, осторожно приоткрыла железную дверь. За ней был длинный, тёмный коридор с множеством дверей. Где-то в глубине горел тусклый свет, и слышались голоса — грубые, хриплые, чужие.

— Нам лучше не шуметь, — прошептал Коля, приложив палец к губам. — А то они услышат.

— Вера, — прошептала Ира, хватая меня за руку и сжимая её так сильно, что я почувствовала боль. — Там люди.

— Я знаю, — ответила я, стараясь казаться спокойной, хотя внутри всё сжималось от страха. — Но Артём где-то там.

Ира посмотрела на меня с ужасом:

— Ты хочешь вернуться за ним?

Женя ошарашенно взглянул на меня, и в его глазах мелькнул страх — настоящий, животный.

— Вера, ты с дубу рухнула? — зашипел он. — Они нас чуть не убили, а ты хочешь идти к ним? Я сваливаю! Я найду выход сам!

Я не обратила внимания на его слова, хотя понимала, что он боится. Он боялся не только за себя — он боялся за всех нас. Но я не могла остановиться.

— Я не могу его бросить, — сказала я, глядя на Иру. — Ира, я не могу.

Она закрыла глаза, сжала мою руку, и я чувствовала, как её пальцы дрожат.

— Ты иди, — прошептала она. — Я останусь здесь. Я не могу.

— И мы тоже! — подхватили остальные.

Я понимала их всех. Они были испуганы до смерти. С нами никогда не случалось ничего подобного, и у них не было сил идти со мной в тот коридор, где бродили эти странные, страшные люди в масках.

А вдруг они каннибалы? — мелькнула у меня дикая мысль. Я тут же отогнала её. Навряд ли. Если бы они были каннибалами, мы бы уже были на костре.

Я собралась с духом и силами, чтобы пойти за Артёмом.

— Хорошо, — сказала я. — Сидите здесь. Я найду его и вернусь. А если кто-то придёт...

— Мы спрячемся! — подхватил Коля, пытаясь шутить, хотя я видела, как дрожит его голос. — Или сделаем вид, что мы мертвые!

Я кивнула им на прощание и вышла в коридор.

Стены были сырыми, с них стекала вода, и запах плесени смешивался с запахом гниющих тряпок и старого, ржавого железа. Я ступала осторожно, на цыпочках, чтобы ни одна половица не скрипнула.

Голоса становились громче. Я подошла к двери, за которой горел свет, и заглянула в щель.

За столом сидели люди в масках. Они пили, смеялись, и я слышала их грубые голоса. Я не понимала, о чём они говорят — скорее всего, на своём языке. Они даже не походили на людей — скорее, на зверей, которые пришли на охоту. Но в их тоне чувствовалась жестокость, от которой у меня стыла кровь.

А потом я увидела Артёма. Он сидел на стуле в углу, связанный, с кровавым подтёком на лбу. Верёвки впивались в его тело, оставляя на коже глубокие следы. Он был бледным, почти прозрачным, и выглядел так, будто умер, но его сердце всё ещё билось.

Они даже не смотрели на него. Он был для них просто вещью, предметом, который они собирались использовать.

Я сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, оставляя на них глубокие следы. Слёзы текли по моим щекам, но я не могла плакать. Я должна была быть сильной. Злость на этих людей нарастала внутри меня, как лава, готовая вырваться наружу. Я хотела сделать хоть что-нибудь, чтобы спасти Артёма и больше никогда не возвращаться в это проклятое место.

Артём поднял голову и посмотрел в сторону двери. Его взгляд был пустым и уставшим, но в нём мелькнула искра, когда он увидел меня. Он медленно, едва заметно качнул головой: «Уходи. Не приходи за мной».

Я покачала головой в ответ: «Я не оставлю тебя».

Я отошла от двери и огляделась. Справа от меня была лестница, ведущая наверх — к выходу, к свободе. Слева — дверь, за которой я оставила Артёма. Мне пришлось сделать выбор, от которого зависела моя жизнь и жизнь ребят — или жизнь моего любимого человека.

Долго думая над решением, я приняла его. Я повернула налево.

Я вошла в комнату, и все замолчали. Люди в масках повернулись ко мне. Их глаза за прорезями масок были жестокими и холодными. Они не удивились, не испугались, не дрогнули. Только один из них медленно поднялся из-за стола и пошёл ко мне.

Это был человек в капюшоне. Он подошёл близко — так близко, что я могла видеть его дыхание, — и сказал:

— Я знал, что ты вернёшься. Ты такая предсказуемая.

Я не отступила. Я подошла к Артёму и встала между ним и этим человеком.

— Что ты от нас хочешь? — спросила я, и мой голос был твёрже, чем я ожидала. — Отпусти его. Делай что хочешь со мной, но отпусти его и нас!

Человек в капюшоне усмехнулся. Уголки его губ приподнялись под капюшоном, и он сделал шаг назад.

— Я даю тебе шанс, — сказал он. — Беги, девочка. Беги, пока я не передумал. Но помни: я всегда найду тебя и твоих друзей. Так что вам очень сильно повезло.

Я не верила ему. Но я знала, что у меня нет выбора. Я подхватила Артёма, почти упавшего на пол, и повела его к двери.

— Ты как? — спросила я, чувствуя, как его рука обвивается вокруг моей шеи, как его тело давит на меня тяжестью, которую я едва могла удержать.

Артём посмотрел на меня как на героя, но в его глазах я видела только боль.

— Я жив, — ответил он, и его голос был тихим, сломанным, почти неслышным. — Но ты должна была уйти.

— Я не брошу тебя, — повторила я. — Никогда.

И мы бежали. По коридору, на лестницу, к выходу. Мы выбежали на улицу, в холодный ночной лес, и не оглядывались. Я слышала только своё дыхание и его хриплое, рваное дыхание, которое разрывало тишину.

Мы бежали до тех пор, пока за нами не захлопнулись ворота санатория, оставляя позади ту тьму, которая чуть не поглотила нас навсегда.